something in the way

втомлені ми будемо день зустрічати

Сухен идёт сзади молча, смотрит из-под капюшона и челки на макушку перед собой отчаянно; а небо растекается плавленным металлом с голубоватым оттенком глубины, где тонут надежды. Многотонными тучами оседает и сдавливает мир; ей глубоко-неуютно в своём этом неправильном и токсичном, но когда Юнги слегка поворачивает голову в её сторону, она послушно ускоряет шаг. И разрезает сознание то, что даже здесь Сухен нельзя переходить грань — у Юнги раздутое чувство личного пространства до размера бездонного океана, поэтому поравняться с ним кажется чем-то запретным и наказуемым. Наказание и впрямь будет — долгий изучающий взгляд, криво начатый и еще более небрежно законченный разговор; этого ей не нужно, этого она не выдержит. Мир терзает монохромом и тесная темная студия не помогает ни на секунду. У Юнги в голове мириады созвездий и взрывающихся сверхновых; у Юнги проблемы с выражением эмоций, поэтому он исписывает ручки и ценит каждое слово. Сухен не такая, она бы так не смогла — но за год она научилась вымалчивать каждую фразу и смотреть из-под лба, аккуратно, не нарушая чужих границ. У неё и так есть слишком много — целая бесконечность строк и непонятные ненавистные цветные дорожки, в которые можно долго вглядываться, нагибаясь к Юнгиной шее через кресло; достаточно, чтобы чувствовать каждый чужой вдох, как собственный, достаточно, чтобы выдумывать окончание мыслей. Сухен в Юнги сильно-сильно, как в неё никто, как бушующая бирюза разбивается об камни. Сынван говорит, что с ней что-то не то и нет её сияющего замечательной веселой и дурной подруги, но Сынван целует Юнги долго, если ждать зимой на остановке в северный ветер, если судить по раскрасневшимся губам и размытому взгляду, когда Мин все же хватается куда-то за рукав куртки и ведет в темноту. Они просто сидят в студии, просто молчат, Сухен просто ломает себя, Юнги просто говорит, что они друзья (наверное); но она видела Намджуна, она знает, что не так все у них — они просто сидят в студии, не дружат. Намджун же много говорит, слушает записи, когда захочет, выдавливает ответы и даже улыбки — Сынван не надевает маску, не уничтожает все, кем есть, шутит, кричит, милашничает и злит, а Юнги в неё сильно. И это нечестно, отдаёт горечью в мыслях, щиплет морским глаза, может, выматывает, в конце-концов. — Ты можешь рассказать, ты же знаешь. Можешь не рассказывать. Не знаю, Сухен, пожалуйста, если тебе нужна помощь — приди за ней. Я здесь, всегда здесь. — Да нет, все хорошо. Как Юнги? — Сынван вздыхает, отводит взгляд в окно, кусает щеку изнутри и смягчает темноту радужки нежностью и отражением фиолетовой акварели, потекшей от почти несуществующего заката. У солнца секунда на то, чтобы умереть за горизонтом; Сухен думает, что у неё был целый год (и она не справилась). — Не выходит со студии, говорит, что почти закончил альбом — муза пришла. Поэтому меня, наверное, и прогоняет. Сухен про себя хмыкает. Если муза такая же жалкая, как она, то, может, и так. Она сидит там днями, ковыряет кривые портреты со спины и, как всегда, чего-то долго, измеряя в световых часах, ждёт. — Ага. Здорово. Ей больно в своём глубоко. В океане «не трогай», «не шуми», «позже» (хуже всего — тишины), она задыхается и не имеет спасательного жилета — разве что, те сверхновые, да и все. Но «ему тяжело», «он не может», «ему нужно привыкнуть» держат близко к себе, заставляют быть здесь, потому что Юнги весь сложный и поломанный, а Сухен сильно-сильно в него влюблена. И когда Юнги встречает брата, настойчиво звонит три раза, просит прийти, она мчится сквозь весь город, чтобы обхватить дрожащие руки, словить облегченный мутный взгляд и звук удара стальной пластинки о плитку где-то фоном. «Не выйдет, брось, вернись, а папа думает, ты накрутил», — любой из вариантов их диалога мигает перед глазами, и чужие чувства оседают на собственных легких. Сухен нужно прижать к себе так, что полнейшая анархия и никаких границ, только бы ощутить, что живой и здесь — позволить дрожащим рукам схватить край кофты, скрыть лицо в плече. Юнги злиться на себя за слабость, но упорно молчит; можно почувствовать звёздную пыль, расползающуюся пятном на одежде, от слишком большого взрыва где-то в галактике. Он курит прямо в ванной, хоть и бросил ради Сынван, горло дерёт, но ей все равно — ей бы живой и здесь. Утро тлеет где-то в конце мира — за окном кухни; и тишина в аккурат бьет по ней. Сухен знает, что Юнги не нужны успокоения, слова, которые он так боится произносить сам, ему только чтобы она была рядом. Это странно, но это единственное, что она поняла за все время: она просто нужна. Видимо, чтобы занимать немного места в пространстве рядом; потому, что в океане всегда кто-то тонет, нужно соблюдать баланс. — Доброе утро. О, Сухен? На кухне холодно до толстенной корочки льда, из-под которой выбраться невозможно, веет северный ветер из окна, и Сынван застывает в пороге. — Что-то важное? — у неё яркие волосы, заспанные глаза, куча нежности в каждом жесте и милая футболка. — Нет, — у Юнги взгляд в никуда, в голове мириады созвездий и океан невысказанных слов за сердцем. Туда нырять, узнавать, задыхаться и пытаться выбраться; любить безвозмездно и верно, до покусанных губ из-за несправедливости и желания. У Сухен же только портреты со спины и треснувшая маска за лицо. Она всего лишь сильно-сильно, как бушующая бирюза разбивается о камни (или как Юнги в Сынван).