something in the way

Суджи сильно хмурит брови, наблюдая за линией хребта, островками выступающей из-под кожи. Тело напротив худое, но неподатливое, сильное; если очень-очень напрячь память, то можно вспомнить, как больно Хосок отталкивает, когда выпьет. Неприкрытая медовая кожа перекатывается под движение мышц, и сводит с ума — у Суджи свистит в голове, и так хочется сделать что-то такое, из-за чего мир точно карточным домиком рухнет, но из возможных вариантов только притворяться мертвой и убеждать себя, что нельзя. Хосок наконец зарывается в свой любимый невероятно большой свитер, с надписью «loved» посреди, и басит: — Пошли в кафе. Хосок наглый. — Сам иди. Кот не глажен, постель не помята. Я не хочу двигаться. — Нет, пошли. Смотри, одна твоя нога уже в моей руке, это знак. Суджи неоднозначно дёргает большим пальцем, толкает Сока в грудь и громко стонет. — Я ненавижу тот день, когда твоя надпись «суприм» засветила мне лицо впервые в этом доме. Проклинаю. Хосок счастливо смеётся. Не верит. Когда за окном кафе город вытекает через сточные каналы от напора ливня, что зашёлся неожиданно и сильно, Суджи думает, что у неё особо не было выбора — искать сожильца было необходимой мерой, когда рамен растягивался на два захода и плохо отлипал от стенок тарелки. Делить квартиру сначала казалось насмешкой судьбы, ведь Джи долго и упорно выборивала собственное пространство, да и друзьями они были такими — раз в месяц, или чего. Но даже если закрыть глаза на все условности, Хосок смеётся не зря, смеётся весело, словно все-все знает: Суджи бы не поменяла ничего, не вернула время вспять. Ей кажется, что на её месте любой бы пытался скинуть груз с груди, ведь легко дышать из базового в нуждах, но задыхаться от Чона почти приятно. Любить Хосока хочется, несмотря ни на что; Суджи почти смирилась, Суджи старается не думать и продолжает говорить о том, как сложно она налаживает отношения с новым бариста. Парень напротив молчит, из них двоих он всегда слушает, и это иногда пугает Суджи. Кто знает, как легко сорвется с губ ненужное, и как хорошо Хосок держит лицо. Но сейчас он лишь бубнит: «Вам просто нужно немного времени, чтобы притереться», закидывает непослушную вишню с торта в рот и улыбается чему-то своему, не поднимая взгляд. И от этой улыбки у Суджи сердце сжимается как-то совсем жалобно, и жалость эта к себе, и накатывает по новому. Жить так близко и не пропасть — совершенно невозможно было, вот она и не справилась. Потому что такой Хосок — весь эфемерный, красивый до пропущенных ударов и всего вредного для организма, в бежевом пальто, с неуложенными волосами и улыбкой-сердцем — неплохой друг, но такой Хосок — вот это вот все — невыносим, когда каждый день и так, со всего размаха, каким можно. Суджи пропадёт когда-то. Она скребёт по тарелке, с неприятным звуком цепляет что-то там сладкое, что Хоби заказал для вида, чтобы оправдать её, Суджиново присутствие в кафе, и замолкает, чтобы найти этот чужой странный долгий взгляд. Словно Хосок все знает. И Джи почти что надеется, если от сердца. Ей до скрещенных пальцев хочется, чтобы тот все сам узнал, чтобы не прогнал, чтобы тоже боялся и думал. Так они бы играли на равных, но рано или поздно точно нашли бы ответ. Она бы никогда не сидела здесь, в неопределенном молчании утром воскресенья, но Чону можно. Много чего, что никому нельзя, ему все же можно. Ночью он снова приходит, сетуя на холод, касается, нет — трогает запястье, чуть тянет на себя и заявляет о своём присутствии в полной темноте ярким запахом геля для душа, возбухает в мыслях таким вездепроникным и окружающим, будто вокруг ничего, кроме Хосока. Суджи задыхается, но все в порядке: Хосок что-то типа обнимает её (а ведь если честно, никому нельзя обнимать Суджи). На следующее утро топорщащиеся холмики горного хребта изгибаются так же красиво, а потом скрываются за еще более теплым свитером; Сок-то прав, все холоднее на улице. Джи только сильнее кутается в одеяло, где снова соседа слишком много: запах забивает легкие, незаметной горечью оседая на дне, но если закрыть глаза и отвлечься, то все не так плохо. По крайней мере, там тепло. Чон зачем-то с порога разворачивается, идёт к ней, маленькой и зарытой, проводит по волосах и говорит: — Хорошего дня. Глаза сужаются за широкой улыбкой, ее хозяин спешит быть съеденным серым и людным городом, что голодает от осенних дождливых дней; а у Суджи глупая лужа за сердце. Но весь мир резко бледнеет от потери крови, когда зубчатой пластиной рвет ткани, Джи нужно было бежать, ещё давно-давно, заставлять себя не хотеть, держаться дальше и не распарывать душу, чтобы на, смотри как хочешь. Слишком уж много улыбок, рук чужих, запаха, сладостей — она поверила, что неспроста все так, разрешила себе грезить теплом тела рядом и не сопротивлялся, когда оно устраивалось позади. Суджи казалось, что такое просто так не бывает, что друзья друзьями, а они ведь, ну, живут даже вместе. Неужели у неё, у Суджи, нет чего-то, как Хосоковы ямочки, его смех или особенности речи — да чего угодно, такого, за что полюбить можно отчаянно, уверенно? Ночью шорох в прихожей будит, вызывает любопытство, и она высовывает голову в проем, где за неярким светом отдаленно знакомая девушка идёт дальше в коридор, но не скрывается из виду. Они с Хосоком встречаются взглядами, и тот мягко улыбается, как бы: «Смотри, она тебя не увидела, какая удача», кивает легко на Суджи, намекая зайти к себе обратно, пока не поздно. Та и слушается — садится на край кровати, сжимает словно крахмальную скрипящую постель в кулаки и шипит: «Драма». Она всего сама создаёт себе глупую драму, а стоило лишь посмотреть на Хосока. Он точно все-все знал. И он тоже боялся. Но боялся другого. Что Суджи все же наберется смелости за них двоих и выдержит долгий прямой взгляд. А ведь в глазах Хосок нет её следов, как бы отчаянно он не пытался сохранить чужой силуэт. Ведь Хосок лучше всех в мире, да любить его приятно, но дышать свободно — как никак из базового. Еще немного и Суджи задохнётся.