something in the way

Don’t leave me I believe, I start running No ending, you are my heartbeat Even if I’m struck by rain Even if I’m erased by darkness I will definitely save you You are not alone

Книга, что лежит раскрытой перед глазами прямо сейчас, наверняка была революционной, невероятно важной и изменила ход построения подальшего диалога между философами; пестрящая предложениями со сложной структурой, она сбивает и навевает тоску, и стоит закрыть глаза, как улетевшая мыслями глубоко в себя Хечжу даже не пытается отдёрнуться. В голове завывает кутерьма, что цветной кучей навевает панику. На твёрдых локтях, куда падает голова против воли, видится Чонгук — и на секунду она представляет, как резко, со сменой фоновой музыки и освещения, из неё начинает сочится кровь. Вены рвутся, а кожа исчезает, и все могут видеть то, что происходит внутри, словно все-все-все — наружу. Как будто Чонгук правда снова пришёл, собрал все самое важное и посчитал за мелочь, пренебрег и забыл спрятать, где было. Красный заливает страницы с такими бессмысленными в применении словами и пугает всех вокруг, зато вымывает из тела каждое плохое чувство. Приходится стряхнуть плечами, сконцентрироваться на помещении и глубоко вдохнуть, чтобы понять, что все в порядке, а её рвущиеся вены и скачущие черти там, где им место. Хечжу страшно, сердце выбивает кульбиты с каждым ударом. Страшно, что она снова открытая книга, которую читать и трактовать можно всем, где она самыми простыми словами говорит о самых сложных для неё вещах, и её неправильно понимают. Если проводить глупые и никому ненужные параллели, то Чонгук так и делал. Он устраивался рядом, пыхтел про себя, крутился на месте и доставал все то, что Хечжу прятала годами от себя же. Кашлял от пыли, проводил большим пальцем на месте названия воспоминания и вопросительным тоном его зачитывал. И ему — одному ему, совершенно незатейливому, младшему, не достаточному для неё — хотелось вверить все, словно манускрипты. Хечжу до крови сдирает губы, вспоминая о том, что тот знал — и забрал с собой. Дома стены острые, царапают то здесь, то там забытыми вещами, и смех Чимина кажется слишком радостным и неправильным в том, где Хечжу тонет. Он приходит раз из раза, пытаясь достать её, разговорить, узнать, дышится ли хоть иногда. Но Хечжу важно оставаться на своём уровне глубины, потому что она без Чонгука не может заплыть повыше, ближе к поверхности. Не имеет никакого права смеяться или чувствовать себя счастливой, ведь обещали же друг другу, что всегда будут разделять все, пусть даже если о плохом она часто молчала. Без Чонгука будто нельзя продолжать. — Можно! — Чимин резко строгий, острый. Говорит, что так долго не может идти дальше, а спасение утопающего — дело рук самого утопающего, он не нанимался быть славной няней для каждой одиссеи в никуда. Он злится, что Хечжу не хочет себя защищать, ему просто обидно, что не может помочь, но своим стеклянным взглядом она все же может прочесть, что через неделю тот придет, приготовит чай, заберётся сзади и повалит на кровать. Будет тихо, все ещё больно, но сквозная дыра диаметром в склеенные осколки того хрупкого, что было в районе груди, затянется на миллиметр. И ей так жаль, что друга недостаточно. Он лучший в помощи, делает все, чтобы было немного легче, и если бы только пластыри с животными залечивали самые большие и некрасивые раны на свете, он бы скупил их все и притащил в колючую квартиру несомненно. Просто это немного больше, чем может уместиться в Чиминовых объятиях, исключительно из-за того, что они не Чонгуковы. Ведь это и есть проблема. И тогда все это не работает. В пустой постели так многого нет, что было: разбросанные ближе к утру поцелуи, случайные касания или мягкие объятия, чтобы уснуть слаще, хриплым голосом слова о том,что никуда они не пойдут; следы их поросли жимолостью. Проводя руками по жестким простыням, Хечжу не нащупывает чужое небрежно оставленное тепло, и в душе сквозит: Чонгук даже не потревожился, чтобы закрыть двери. Ушёл бесшумно, нечестно, виляя по дороге, дабы не дать найтись. И самое худшее из всего — она видит его каждый день, иногда бьется локтем, иногда позволяет себе аккуратно положить взгляд куда-то в район плеча, просто чтобы для себя удостоверится, что он, и что жив, и что искать не нужно. Чонгук не ушёл никуда физически, но он настолько далеко, настолько недосягаемо из-за своих закрытых дверей, что волком выть случается в периодических приступах невыносимой, зверской тоски. Хечжу просто не совсем понимает — как так? В кафе, в которое её все чаще пытается вывести Чимин, которое по дороге от университета домой, и не требует лишних усилий, он говорит: — Но все же было хорошо? Вы же любили? Хечжу опускает голову, пытается усмирить кипящую обиду и сконцентрироваться на кислой арабике, что не совсем удаётся перебить двойной дозой сахара. Горько. — Я не знаю. Если вывернутая простым рассказом душа, если тепло на двоих, если весь мир делится на с и без, если чашки-зарядки-шампуни путаются, если в прикосновениях необходимости больше, чем в любой из базовых потребностей иногда, то она может предположить, что да. Но вещи исчезли, иногда находясь за диваном или в конце полки, страницы рассказа вырвали, а до прикосновения нужно добираться через Венеру, и Хечжу не знает. Чимину легче улыбнуться, взять его за руку и повести в другой разговор, чтобы он в конце-концов позволил мысль «все уже лучше». — Мне кажется, нам нужно собраться в небольшое путешествие. Я и ты, поедем к морю или заберёмся на гору, будем вкусно есть и ничего не делать. Ты окончательно развеешься и... Хечжу смотрит на Чонгука в телефоне, счастливого, на фоне бесконечного моря, расстилающегося далеко в горизонт, крошит внутренности на куски и размазывает разводы на щеках. Лучше. Совершенно, безоглядно лучше, когда он заходит за оставшимися вещами, особо не растрачивается словами, до этого и не предупредив. Через два месяца, когда ближе к марту, чай на пустой кухне становится пить даже привычнее, куда привычнее одной, чем с Чонгуком. Хечжу возвращается в прежний темп в учебе, старается даже лучше и получает похвалы, набираясь лишних бумаг. Она ложится раньше и просыпается раньше, чаще треплет Чимина за щеки, почти переселяет того к себе, перестилает простыни и отставляет единственную оставшуюся чашку подальше, чтобы видеть реже. На море они с Чимином не едут. Конечно лучше, да, но та дыра, где разом несколько солнц затянет, если станут близко, разрывает любые наложенные швы. Гноящаяся, законсервированная любовь расползается от сердца к каждой клетке, и Хечжу, кажется, умирает от интоксикации. Просто Чонгук никуда не девается, ходит на пары, иногда она смотрит ему куда-то в плечо, иногда задевает локтем, и это куда больше, чем можно было бы выдержать. Ведь стоит закрыть глаза и кровью целый их маленький мир истекает, все наружу. Чонгук, может, и не специально, но ты-самая-красивая-взглядом, своей заботой, переплетенными пальцами и такой безграничной нежностью и впрямь доставал из закрытой и не очень людимой Хечжу то, что она хранила так бережно. Маленькое сокровище, ту очень большую и пафосно курсивом «любовь», которую раньше было так страшно показывать кому угодно. И это было красиво, очень трепетно и в ответ, но… Хечжу на этой мысли всегда сбивается, хмурит брови и выравнивает дыхание. Она, наверное, во всем этом виновата, а осознание это тяжелое, с медведя или даже слона, поэтому удержать его на своих хрупких плечах довольно сложно. Они немного… не понимали друг друга. Не то чтобы так масштабно и плачевно, но у Хечжу много-много проблем, а выражать чувства — самая большая. Как оказалось. Чонгук как-то брал и уходил из дома, потому что «ты выглядела, будто тебе нужно пространство», а ей хотелось, чтобы все оно было Чонгуком. И как-то перебивал и начинал извиняться, когда все, что хотелось сказать, что она благодарна. А иногда, в редкие, но чёрным маркером закрашенные моменты, они ссорились. Небольшие будничные споры, без повышенных тонов, но пронизанные напряжением, и Хечжу понимает — она бы устала. — Что бы ни случилось, мы скроемся в этой квартире и сядем пересматривать фильмы «Марвел» в пятницу вечером, правда? Вот и Чонгук устал, наверное. Она его не винит — разве что в том, что они могли бы стараться больше. Все же было хорошо? И они любили ведь? Тогда это стоило бы всех усилий, так думает Хечжу, хоть и толку-то от этого, если откровенно, совсем мало. Чимин поддакивает, что думать нужно было раньше, но замолкает, как только видит погрустневшем лицо напротив. Он ёжится, говорит, что батареи можно было бы и раньше включить и идёт за чаем. А Хечжу тянет тягучую мысль: «Нужно было раньше». // Чонгук говорит: «Прости». Пишет: «Мне нужно было время». «Я запутался немного». И приходит через два дня без ответа, сам, берет и переступает порог их (или уже её?) квартиры. Хечжу не игнорировала, ей просто так-так страшно, что она снова — открытая книга, и снова её не так поймут, что она решила подождать. Может, все пройдёт? Но Чонгук всегда добивается того, чего хочет. Поэтому усаживается за своё место, спиной к окну, потягивает чай, смотря в пол, словно призрака увидел. А потом листает ленту в телефоне, улыбается легко сам себе и настойчиво, жутко упорно продолжает молчать. Сведённое к абсолюту чувство невозвратности, что ещё два дня назад разбило лагерь в голове Хечжу, кричит, что ей непривычно пить чай с Чонгуком. И она кивает себе, разворачивается и идёт на носках в свою комнату. Так безопасней. Она садится за реферат, читает слишком много за раз и голова почти идёт кругом, когда на улице западает ночь — Хечжу бы и не заметила, если бы не крадущиеся шаги, аккуратный удар чашки об дерево и едва заметная улыбка после. Она оборачивается, смотрит снова в предплечье и растерянно яно шепчет: «Спасибо». Чонгук мягко кивает и уходит. Но не так, как следовало бы: он явно собирается остаться на ночь и прямо сейчас расстилает диван, где оставался только когда они только начали делить плату за проживание. Когда они были друзьями. Хечжу кусает карандаш, отпивает чай и пишет Чимину: «Он здесь». И тот говорит, что пиццу съест тогда в один рот. На пары они идут вместе, слишком заспанные, чтобы делать вид, что есть о чем помолчать по пути, а после разделяются: Хечжу учить своё умное и сложное, а Чонгук спать на задних. Но он ещё мелкий, она никогда не злилась. — Чимин! Пак Чи-мин! — запыхавшись, Хечжу ловит друга за локоть в коридоре перед общей лекцией и утыкается в плечо. — Он взял и приехал. Мы молчали все это время, ты представляешь — ни слова, кроме «спасибо» за чай. А он сидит, как ни в чем не бывало! Мне так страшно. Приедь сегодня к нам поучиться, пожалуйста, Чимин, я умру, это же целый вечер. Чимин не поправляет сползшую кофту, словно не заметил, а зарывает руку в волосы, что выдаёт нервозность, и утыкает взгляд в пол. — Это неловко. — Чимин! — Ладно, хорошо, конечно, солнце, все, чтобы ты не переживала. Жить с Чонгуком и Чимином (по вечерах) оказывается гораздо проще. Хечжу все ещё не нашла нити, которые сдержали бы Черную дыру, но она снова концентрируется на учебе: к каждой полуночи буквы скачут рябыми полосами перед глазами, потому времени подумать на сон не хватает. Из-за Чимина эхом по дому иногда раздается веселый смех и зарыть себя совсем не получается, да и дружеские поддерживающее объятия ей необходимы. А Чонгук — ну вот же он, все как обычно, успокаивает она себя. Ещё не пришла пятница, поэтому вещи сейчас идут так. Долгих четыре дня Чонгук молчит. Долгих в сравнении, конечно, ведь два месяца казались годами, а так, самая малость из всех возможных «вечность». И под конец недели Хечжу говорит Чимину, что не нужно приходить. Кажется, открытые и простые книги тоже нужно уметь трактовать. Либо делать сноски, думает Хечжу, и завязывает хвостик, чтобы потом встать и резво зашагать на кухню. Чтобы точно-точно не ошибиться, нужно примечание автора, она так думает. Он напевает такой простой и глупый мотив, в голове Хечжу снова легко ругает его за вкус, набирает воздуха и слов, и заходит в комнату. Он делает губы круглым «о» и теряется в том, что делал. — Чонгук, поговорим? — тот заторможенно кивает, оставляет телефон на тумбе, садится и не смотрит на неё. Но Хечжу знает — слушает. Ему тоже непросто. — Я знаю, что все не было так хорошо, мне жаль и я безумно рада, что ты вернулся, — Чонгук позволяет себе улыбку под нос, но тут же возвращает свою непробиваемость назад на лицо, — правда рада. Но разве мы не должны решить проблемы, что были? Мы не можем просто взять и притвориться, что ничего не случилось, все как обычно, вот так резко. — Почему? — Что? — Почему не можем? Смотри, я здесь, ты здесь. Я люблю тебя, ты тоже любишь меня, зачем все усложнять? Хечжу рвёт свои странички на мелкие куски так, чтобы если и собирать их, то очень долго, почти по слову строить предложения. У неё резко спирает дыхание и ударяет звонким колоколом осознание: Чонгук. Вот, кто все время был открытой книгой, где ни сносок, ни словаря в конце. Может, даже детской, наивной и милой, с четким разделением мира на добро и зло, где все искренне и в примерных образах. Чонгук всегда говорил прямо и просил прямо, его слова так сложно неправильно понять, что даже винить в простоте нельзя. Самым открытым способом он внушал свою любовь каждым жестом: будь то перенести с рабочего места в кровать, шептать, что все хорошо, когда она не справлялась, находить любое проявление, даже когда не хватало слов. А Хечжу, кажется, и впрямь все испортила. Ведь у неё всегда много-много слов, просто иначе ей сложно. И Чонгук, наверное, боялся. Что он, открытая книга, а его просто не так трактуют. — Чонгук… — Не-а. Давай ты просто подойдёшь, сделаешь что-то милое, можешь, ну, обнять меня и все, да? До того, чтобы укрыться в чужом захвате от всего мира, понадобилась огромная горсть смелости. Хечжу все ещё привыкла пить чай одна. Но в его руках тепло и ничего-ничего, кроме уюта. В эту пятницу в квартире не сквозит, а ночью Чонгук собирает свои нераздаренные поцелуи, чтобы неаккуратно разбросаться ими по постели. — Не уходи больше, — Хечжу обещает себе, что больше не будет так много плакать. — Я уже здесь. И точно с тобой. — Чонгук обещает смотреть фильмы «Марвел» каждую пятницу, пока они не закончатся. А потом, кто знает. Может, как раз в том «потом» все будет хорошо.