Ангелы и вороны

       Пип-пип-пип. Назойливый писк какого-то прибора постепенно возвращает мои мозги к жизни. Последнее, что я помню — свою задымленную квартирку, загоревшуюся, видимо, от закоротившей электропроводки. Говорила же, надо было её поменять еще лет шесть-семь назад — но никак руки не доходили. Вот и дошли — до того, что от замыкания начался пожар и я отравилась угарным газом. Но, судя по тому, что какая-то херня продолжает пищать над ухом, отравилась я не очень успешно — откачали. И сейчас я нахожусь в больнице, без денег (вклад в банке не считается, хрен я его вытащу, если все документы сгорели), без документов, да и вообще из всех вещей у меня только та одежда, что была на мне, да подаренный давным-давно кулончик, который я черт-те знает зачем храню уже лет 7-8. Кулон простейший — грубо вырезанный из стали египетский анх на цепочке, якобы символ жизни и оберег от злых сил. Только вот, несмотря на обереги, я всё равно чуть не сгорела…       С трудом разлепив словно свинцовые веки и поднеся к лицу руку, я оказалась в шоке. Даже не так. В полнейшем, мать его, ахуе. Минут пять я ошалело пялилась на тощую детскую ручонку, в которую была вставлена игла капельницы. У меня, 24-летней тётки с косой саженью в плечах, не могло быть таких маленьких рук! А это значит, что задохнулась угарным газом я таки насмерть. И теперь мою душонку перетащили в чьё-то тело, которое, видимо, тоже начало помирать и хозяйка его благополучно улетела на Кудыкину гору, в перуанскую деревню*, на хутор бабочек ловить, в общем, в места не столь отдаленные.       Итак, что мы имеем. Я в больнице, выгляжу как ребёнок, вещей и денег с гулькин нос. А надо еще как-то в мире выжить будет, где далеко не сахарные берега и радужные пони бегают. Самое первое — если я оказалась в госпитале, надо выяснить, кто я вообще и почему сюда попала. И это уже было сложно, ибо хоть чем-то пошевелить было больно, а правую половину лица неприятно щипало и стягивало. Вообще такое ощущение, будто под гидравлическим прессом побывала. Из какой же заварушки вытащили мое бренное тельце...       Ситуация прояснилась к вечеру, когда во время вечернего обхода медперсонал заметил, что я очнулась. Плотно сложенный доктор, представившийся Джоном Эйхенцвейгом, рассказал мне, что я пролежала в коме неделю, а до этого 30 часов за мою жизнь бились врачи в реанимации. Неизвестно каким чудом я выжила в страшном пожаре, заработав ожоги 80% поверхности тела. Вот почему стягивало кожу на правой стороне лица — она была обожжена. Доброй половины волос по милости огня я тоже лишилась.       На пятый день я смогла встать и с трудом доковылять до зеркала в боксе. В блестящей поверхности на меня смотрела тощая как скелет девочка лет восьми с плешивым ёжиком черных волос на голове и огромными, запавшими в глазницы светло-сиреневыми глазами. Точнее, один глаз был сиреневым, а второй сплошь затянуло бельмом. Поэтому видела я только левым глазом. Тело под свободной ночной рубашкой почти полностью покрывали бинты, а вот на голове их совсем не было, что позволяло лицезреть живописный багровый ожог на правой половине лица, проглядывающее из-под кожи мясо и белый шар слепого глаза как вишенку на торте. Да уж, красавица писаная, ничего не скажешь…       Итак, что мы имеем в итоге: имя, если верить медкарте, Ханна Фредерика Энглерт. Еврейка, значится. Значит, доктора с фамилией Эйхенцвейг приставили не просто так — диаспора глаз не спускает. Дата рождения — 24 декабря 1979 года. А сейчас июнь 1988. Возраст этого тельца получается примерно восемь с половиной лет. Дитё дитём, но что поделать. Пока лечимся, а дальше поживём — увидим.       Я уже собиралась отходить от зеркала и ложиться обратно в кровать, как отражение самым натуральным образом мне подмигнуло. Вот я сейчас не поняла, что за галлюцинацию я словила? Уже и отражение в зеркале подмигивает. Точно пора обратно спать. Доковыляв на жутко болящих ногах до белой больничной кровати, я провалилась в очередной сон без сновидений.       Так прошло еще месяца два, я пыталась ходить, хотя бы до туалета, держась рукой за стенку, количество бинтов на теле постепенно уменьшалось, обнажая испещренную сеткой ожога кожу. Да-а, красавицей буду, ничего не скажешь. Еще и слепая на один глаз. Отражение, кстати, почему-то теперь стало показывать оба сиреневых глаза, да и вообще безобразничало — подмигивало, махало ручкой, а в последнюю неделю вообще стало чуть ли не жить своей жизнью. Или у меня просто едет крыша.       Меня эти глюки откровенно достали и после вечернего обхода и очередной дозы таблеток я решила наконец разобраться с надоедливым зеркалом. Доковыляла до блестящего прямоугольника — ну вот, опять кажет мою здоровую физию, два глаза сиреневые. И ухмыляется в довесок.       «Ну снова здравствуй. В первый раз решила поговорить со мной, да?» — раздался тоненький девичий голосок у меня в голове. «Я так долго ждала, мне здесь так холодно и одиноко. Я уже хотела умереть, но тут появилась ты, пришлая, чужая душа. А меня заперли в отражении, холодном, пустом. Почти восемьдесят дней я провела в стеклянном плену, пыталась приманить тебя, чужая, и вот наконец я сделала это. Я вижу в тебе порок, и я не позволю тебе навсегда занять моё тело! Пусть оно умрёт, пусть умру я, но останусь чистой и непорочной, и у тебя здесь, чужая, нет власти, потому что это тело моё, моё! МОЁ!!!» -детский голосок сорвался в утробный рык.        — Заткнись, стеклянная дрянь! — прохрипела я и рванула со всех сил к зеркалу, выставив вперёд кулак. Звук бьющегося стекла, свет, ощущение будто пролетела сквозь тонкую завесу… И я снова в той же палате, только темно и предметы стоят в отражённом виде. На полу осколки, вместо зеркала — свищущий ветром портал в уже мою, освещённую палату. Да и вообще вся обстановка будто под поволокой ветра. Кажется, так видел мир бедный Фродо, надевший кольцо всевластия на Заверти. Только вот вместо Короля-Чародея напротив меня стоит настоящая Ханна. А она красивая девочка — длинные вьющиеся волосы, белая кожа, тонкое тельце… только вот портили всю картину злобный оскал на милом личике и горящие ненавистью бледно-алые провалы глаз.       С криком баньши она кинулась на меня, придавила к полу и стала душить. Мне каким-то чудом удалось её оттолкнуть, но она тут же набросилась на меня снова. Мы катались по полу, я хрипела, она кричала. Россыпь осколков стекла врезалась мне в спину болезненными уколами, я молотила девчонку руками и ногами, но она, казалось, не чувствовала ударов. Вдруг она схватила осколок зеркала и вонзила его мне в ослепший глаз. Голову прочертила невыносимая боль, я завопила каким-то страшным, хриплым голосом. По лицу потекло что-то липкое. Смесь крови с глазом, видимо. Вспышка боли и ярости придала мне сил, и я, отбросив противницу, села на полу. Стоп, что происходит? Осколки вокруг меня начали летать по кругу, жаля девчонку, когда она пыталась подобраться ко мне. Кажется, я знаю, что нужно делать. В упор посмотрела на неё, мысленно сформировала в голове нацеленный на эту Ханну приказ атаки… и разом все острые стекляшки пригвоздили её к полу, а самый большой и длинный осколок вонзился аккурат в сердце. Девчонка захрипела, побулькала несколько секунд кровью и затихла.       Замечательно, я, кажется, только что убила человека. Но, с другой стороны, этот человек хотел убить меня. Девичье тельце в больничной сорочке лежало недвижно, проткнутое десятками зеркальных осколков, а вокруг растекалась лужа темной крови. Будто так и должно, я подошла к ней и вытащила длинный кривой осколок из тела. Поднесла к её застывшему глазу. Рука сама с хирургической точностью вырезала глазик с бледно-красной радужкой из глазницы и, отбросив осколок, вставила в мой череп заместо вытекшего глаза. Голову снова пронзила дикая боль, я зажмурилась. Как же больно... нервы, видимо, прирастают. А когда разлепила глаза, поняла, что теперь одинаково хорошо вижу обоими.        Пошатываясь, я поковыляла к порталу зеркала. И снова ощущение прохождения сквозь завесу и странный свист. С трудом удалось дойти до санитарного узла, там тоже было маленькое зеркало. Теперь я видела себя настоящую — с ожогом, залитым кровью и прозрачной желеобразной жидкостью. С бинтами на пол-тела, местами порванными и окровавленными. И с огромными, испуганными глазами, один из которых по-прежнему был забелен. Но теперь видел.       Из последних сил отмывая себя в душевой кабине и выкинув кровавые бинты в мусорное ведро, я думала о произошедшем. Значит, магия в этом мире существует. Просто так проходить сквозь зеркала и убивать вторую личность в своём теле — это либо магия, либо шиза. А признаков шизофреника я за собой что-то не заметила.       Отмывшись от грязи и крови, вытеревшись и натянув на себя старую сорочку (новой просто не было), я упала на кровать и отключилась.       Когда я очнулась, вокруг моей кровати собрался целый консилиум — доктор Эйхенцвейг, еще один врач, медсестра и какой-то человек в лимонно-желтой мантии.        — О, вы очнулись, мисс. Добрый день, меня зовут Клаус Лэддис, и я целитель больницы имени Святого Мунго, — представился незнакомец в странном наряде. — У вас ночью случился очень сильный выброс магической энергии, и меня, как уполномоченного целителя, прислали проверить вас на предмет изменений в организме.        — Магической энергии? Значит, магия все-таки существует? — и всё же, несмотря на свою способность принимать всё как должное, я несколько удивилась, — И что это за больница Святого Мунго? — конечно, я знала, что это за больница, ибо септалогия Джоан Роулинг про приключения детей-волшебников мне в руки все-таки попадала, и я эту сагу даже удосужилась прочитать. В еще той жизни.        Значит, какая конкретно тут магия я знаю. Проорал какую-нибудь чушь на латыни, помахал волшебной палочкой — и будет тебе бабах. И, хоть и поверхностно, со страниц относительно детской книжки, этот мир мне знаком. Плюс одна хорошая новость. Но, с другой стороны, события книжек продолжались с 1991 по 1998 год. А сейчас 1988. Я 1979 года рождения. Значит, если я «правильная» волшебница, я должна буду пойти в школу Хогвартс… в 1991 году! Вместе с этой несносной троицей. Блять. Даже не так… БЛЯТЬ! Как раз на период моей учебы выпадут все эти пиздецы с тайными комнатами, темными лордами, турнирами, осколками чужих душ и прочей дичью. С третьей стороны, никакой немки Ханны Энглерт в книжках не присутствовало. Да и вообще из всего потока 91-98 годов полностью перечислены только красно-желтые. Про остальные три факультета сказано не особо много, и там скорее всего есть «неучтенные» ученики. Значит, я даже не второ-, а третьестепенный персонаж. Это хорошо, удастся во время всего происходящего трэша тихо отсидеться. Хотя кому я это говорю, не удастся. С моим-то шиложопием.        Я и в прошлой-то жизни умудрилась всячески вляпываться. Дочь матери-одиночки, с 12 лет фактически жила полностью самостоятельно из-за частых отлучек мамы в другие города — в командировки или за мужиками. Сменила три института, ни один так и не закончила. В 18 чуть не вышла замуж, но вовремя одумалась. Неудавшийся муженек был кстати наполовину немцем — иронично, что сейчас я маленькая немецкая еврейка. В общем, после тех крайне дрянных отношений я так и прожила бобылем до 24 лет, занимаясь распиздяйством, битьем морд и лабанием тяжеляка на гитаре. Эдакая бой-баба, которую сколько ни корми, а все равно побежит туда, где избы горят. Вот и таскала я людей всю жизнь из горящих изб, помогая то одному другу, то второму. Да вот сама и сгорела.       И сейчас я нахожусь в Британии, причем в альтернативной версии от миссис Роулинг, в теле малолетней девчонки, которая будет учиться вместе с Гарри Поттером и, скорее всего, вместе с ним же вляпается в какое-нибудь дерьмо. А если я рискую вляпаться в говно, значит, надо запастись говнодавами. А лучше — ассенизаторной машиной. То есть, просто обжиться и подготовиться. И, самое главное, не забывать события книжек. Менять особо много я не собираюсь, вот только Снейпа б спасти… хороший мужик был, да из-за неудачной любви впутался по уши в паутину интрижек старого и не очень старого козла — и в итоге неблагополучно помер. Ладно, первым делом вылечусь от ожогов, а потом… поживём — увидим, как говорила моя покойная прабабушка давным-давно и на другой Земле.        Из размышлений меня выдернул голос целителя Лэддиса.        – Больница Святого Мунго, мисс, это больница для таких одаренных людей, как вы. То есть — для волшебников. Я уже говорил, что у вас произошел сильный выброс магической энергии. Это значит, что вы — волшебница, мисс… Энгельс? Я все время забываю вашу фамилию, — стушевался целитель.        — Моя фамилия не Энгельс, а Энглерт, — мило улыбнулась я, насколько позволяло лицо. А лицо позволило, видимо, весьма жуткий оскал, ибо доктора немного побледнели. Ну, а что они хотели? У меня же теперь после ожога морда страшная как атомная война.        — Значит, мистер Лэддис, вы утверждаете, что я — маг? А в чем проявляется магия? — я решила полюбопытствовать.        — Магия, мисс, очень многогранная сущность. Она может проявляться в разных формах — стихийно, как у вас предыдущей ночью, или осознанно, сплетаясь в заклинания. Например, вот так, — целитель достал из рукава мантии тонкую деревянную палочку, сделал ей почти незаметное круговое движение и проговорил: «Lumos». На кончике палочки зажегся неяркий белый огонёк, подобный фонарику.        — Раз я тоже волшебник, можно мне тоже… попробовать? — несмело попросила я.        — Вообще нам не разрешено давать волшебные палочки детям, но для вас я сделаю исключение. Nox, — подмигнул Лэддис и протянул мне волшебную палочку. Красивая. Светлая, ровная, на рукоятке вырезан цветочный узор. Я взяла ее в правую руку и почувствовала тепло дерева. Не бесится, не выскакивает — значит не против того, чтобы я ей попользовалась. Как там — чуть-чуть провести по кругу, по часовой стрелке…        — Lumos, — прошептала я. На конце палочки зажегся слабенький огонек, поморгал секунд десять и погас. Интересно, интересно. У меня в руке палочка давала белый свет ближе к голубому, то есть холодный. А у Лэддиса загорался теплый белый свет, ближе к жёлтому. От чего же это зависит?        — Спасибо. Это очень интересно, я бы хотела научиться такому, — спокойно, но с нотками довольства проговорила я. Действительно, магия — охуенная штука. — Вы говорили, что вам нужно сделать мне какую-то диагностику… — тут я уже замялась.        — Да-да, конечно. Забыл совсем. Минутку, — он вытащил из саквояжа какой-то прозрачный кристалл и приложил его к моей груди. Кристалл засветился белым, затем слегка покраснел, а потом опять стал прозрачным.        — Ну что ж, прогноз хороший. Белый цвет кристалла говорит, что вы чисты от болезней. Легкая краснота — знак того, что у вас еще идет реабилитация после травмы и организм несколько ослаблен. Однако, по моим прогнозам, к осени вы сможете жить без помех и вернуться домой.        — Домой? — спросила я. Наличие у меня дома было бы удивительным, потому что вытащили меня из пожара в собственном доме, как говорил доктор Эйхенцвейг. Дом-то у меня сгорел!        — Клаус, эту девочку вытащили из горящей квартиры на чердаке деревянного дома. Там всё дотла выгорело. И родственники за всё время её пребывания в больнице не навещали ребёнка. Насколько я знаю, тётка, с которой жила девочка, умерла за день до пожара. Как ни печально было такое говорить, но юная Ханна по выздоровлению отправится в приют, — с оттенками грусти в голосе сказал доктор. У меня вдруг резко заболела голова и в глазах потемнело.        Снова звук бьющегося стекла, как при проходе сквозь зеркало. Только теперь я прыгаю в собственную память. Перед глазами проносятся страшные картины — маленькая девочка с черными кудрявыми волосиками смотрит на то, как её тётка, тощая женщина с синюшными руками, водит в квартиру каких-то мужчин, а из её комнаты регулярно доносятся скрипы и стоны. Видит героиновые шприцы в мусорном ведре. Видит, спрятавшись в шкафу, как один из тёткиных хахалей приводит троих своих друзей, они кричат ей что-то, она отвечает, что выплатит до конца года… Я поняла, что речь шла об оплате очередной дозы «хмурого». А действо продолжалось. Четверо мужиков начали зажимать женщину, потом долго её насиловали, избивали, а под конец один из них, какой-то узкоглазый, проткнул её ножом. Я глазами девочки видела вбивающуюся в тощее, покрытое синими венами женское тело чужую плоть, видела, как безвольно болтается тётушкина голова, видом напоминающая обтянутый тонкой пергаментной кожей череп с острым носом, жидкими черными волосами и закатившимися синими глазами. Видела, как этот острый нос ломает тяжелый удар ноги в чёрном ботинке. Как пинки и пощёчины градом сыплются на бедную женщину. Видела сверкнувшее лезвие ножа, видела алую кровь, заливающую драное черное платье из дыры на груди.        Мужчины ушли, а тётка осталась лежать в луже крови. Поняв, что её жизни ничего больше не угрожает, девочка выбралась из шкафа и побежала к распластанному по полу телу единственной возможно уже не живой родственницы. Тётка оказалась ещё живой, пыталась обнять тощей рукой с исколотым локтем, что-то хрипела и булькала кровью, видимо, просила прощения. Я в теле девочки обнимала её, плакала, умоляла не умирать, но через пару часов женщина в последний раз дернулась и застыла. Глаза ее закатились, а тело начало остывать. Девочка почти сутки пролежала, обнимая мертвую женщину, пока её тело не начало раздуваться, а по квартире не начал сочиться гнилой запах. Ханна, будучи вне себя от горя, лежала бы так и дальше. Но ночью в дом ударила молния, и крыша аккурат над их угловой квартирой на чердаке загорелась. Запах гнили перебил запах гари, потолок начал рушиться. Задыхаясь в дыму, девочка из последних сил, волоча за собой уже начавшее разлагаться тело тётки, пробиралась к огромному круглому окну. И тут от жара стекло лопнуло. Девочку окатило градом осколков, один вонзился ей почти в глаз, а тело женщины раздавила упавшая горящая балка. Вот он, последний шанс. Ранясь об осколки, девочка подбежала к окну и прыгнула в него. Последней мыслью в полёте было «Господи, помоги мне…»