Здравствуй, Джон.
Я снова пишу тебе в надежде, что ты никогда не прочтёшь мои письма и не узнаешь, что творится у меня внутри каждый раз, когда я вижу тебя. Я не помню, какое это письмо по счёту, да это и не важно. Кажется, что я написал их уже больше сотни, но во мне всё ещё слишком много всего, что необходимо выплеснуть на бумагу, чтобы стало хоть чуточку легче с этим справляться.
Я всё ещё не могу поверить в то, что ты снова переехал ко мне, на Бейкер-стрит, даже после того, что случилось с Мэри. Я всё ещё не могу поверить в то, что я каждое утро могу любоваться твоим заспанным лицом и взлохмаченными волосами, что напоминают мне пшеницу с самых прекрасных полей, всеми силами пытаясь продлить наше робкое прикосновение взглядами, когда я утопаю в твоих глазах цвета весеннего неба, дышащего прохладой.
Я клянусь, я бы отдал всё на свете за возможность просыпаться с тобой в одной постели каждое непослушное утро, за возможность целовать твои бледные мягкие губы, обнимать тебя за широкие сильные солдатские плечи, на одном из которых всё ещё красуется шрам, что ты привёз с собой из Афганистана. Я целовал бы и его тоже. Обязательно.
Каждое утро ты заботливо и машинально готовишь мне горячий чёрный кофе с сахаром, и я люблю это, но люблю не настолько сильно, как момент, когда я на долю секунды оставляю своими холодными тонкими пальцами мягкий и едва ощутимый след на твоих, забирая тот самый кофе. И я всегда молюсь всем неведомым богам, чтобы это длилось подольше. Мне так до отчаянья важно, чтобы ты действительно был рядом. Чтобы я почувствовал, что ты рядом, почувствовал мимолетное касание твоих тёплых, в отличии от моих, пальцев.
Ты всегда мило улыбаешься. Ты не можешь иначе, без этой глупой и никому ненужной вежливости. Я же — стараюсь не проявлять никаких эмоций, но эта твоя чёртова улыбка раздаётся такой приторной болью где-то глубоко в моей груди, где-то на самом кончике моего языка, что заставляет всё внутри меня задрожать мелкой дрожью, и я снова молюсь непонятно кому, чтобы ты этого не заметил, потому что больше всего на свете я боюсь, что однажды ты узнаешь обо всём. Поймёшь, какой я — слабый и ничтожный, как сильно меня тянет к тебе и как глупо я отдал сам себя на растерзание тому, что вы зовёте любовью.
Да, я люблю тебя, Джон Ватсон.
Чертовски люблю.
Шерлок отложил в сторону ручку, скептически окинул взглядом написаное и хотел было швырнуть исписанный лист бумаги в ведро, но что-то его остановило, и он решил перечитать письмо ещё раз, как вдруг услышал крик Джона из гостиной. Дрожащими от волнения руками он поспешно запихнул письмо в пыльный выдвижной ящик его стола, в стопку к десяткам таких же, и направился к двери, где его, на удивление, уже ждал Джон, чьё прибытие предвещали громкие шаги по лестнице, которые детектив второпях успешно пропустил мимо ушей.
— Шерлок, ты где пропадаешь?! Я ведь ужин приготовил, он скоро остынет! — возмущённо, но с оттенком некой особой доброты заглянул доктор в глаза брюнета.
Как же Холмсу не хватало этого. Такого по-своему чарующего домашнего Джона в старом кофейном свитере с очаровательными морщинами вокруг прекрасных уставших глаз. Это то, чем детектив готов был любоваться вечно.
— Прости, Джон, уже иду, — выдавил из себя до невозможности покрасневший Шерлок, ещё думая о своём письме и о том, надёжно ли он его спрятал, и Ватсон не мог этого не заметить.
— Что с тобой? Ты не заболел? — встав на цыпочки, доктор оставил едва уловимое прикосновение губами на лбу Холмса, отчего тот покраснел ещё сильнее, если это вообще было возможно, — почему ты такой горячий? — испуганно спросил мужчина.
При других обстоятельствах Шерлок бы непременно пошутил про двусмысленность этой фразы, но сейчас всё, на что он был способен — это стоять и пялиться на Джона, на лице которого он видел то ли беспокойство, то ли слабый отблеск нежности. Даже детективу было не под силу разгадать его эмоции.
Холмс сделал шаг в сторону дверного проёма, в котором как раз-таки и стоял доктор, дабы наконец-то спуститься ужинать, но Ватсон почему-то и с места не сдвинулся, будто бы нарочно загораживая ему проход. Расстояние между ними сократилось катастрофически, и Шерлок буквально почувствовал дыхание мужчины на собственной худощавой шее, но назад не отпрянул. Нарочно.
Брюнет сделал глубокий вдох и почувствовал, как от этого его лёгкие наполнились отчетливым и таким до боли родным запахом Джона. Он задержал дыхание, всё ещё не отрывая своих глаз от глаз доктора.
Ватсон же, несмотря на то, что детектив считал его весьма далёким от дедукции, детально изучив хоть и надёжно скрываемые, но иногда вырывающиеся наружу эмоции своего соседа, совсем скоро догадался, что Шерлок что-то скрывает. Но проверять это сейчас не было ни возможности, ни необходимости. Поэтому он решил оставить этот вопрос открытым на неопределённый срок, и вскоре, наконец прервав до невозможности неловкую для одного и очень даже познавательную для второго «дуэль» взглядов, мужчины спустились на как всегда отменно приготовленный Джоном ужин.
