То, что живёт на пыльной бумаге

В комнате застыла кричащая тишина, которая резала уши обоим, и Шерлок наконец-то повернулся и взглянул Джону в глаза, дабы её нарушить: — Ничего. Со мной. Не происходит, — отчётливо проскандировал Холмс, без оттенка эмоций глядя прямо на него. Но доктор ответил ему взглядом, который буквально говорил: «Мы оба знаем, что это ложь». Брюнет мысленно взмолился всем существующим и несуществующим богам, чтобы этот допрос наконец-то закончился. Признаться ему сейчас, да и в принципе признаться представлялось детективу чистым безумием совершенно лишенным смысла. К счастью Холмса, его телефон зазвонил. На экране высветилось имя брата. И как бы он не ненавидел его глупые просьбы и поручения, это было спасением для него сейчас. Он выдохнул с таким облегчением, что это заставило Джона, который не отрывал взгляда от Шерлока, вопросительно приподнять бровь. — Да? — едва сдерживая радость в голосе, выдавил из себя мужчина в трубку телефона. — Мне нужно, чтобы ты срочно приехал. Дело важное, подробности объясню позже, — своим обычным официальным голосом произнёс  мистер «Британское правительство». — Сейчас буду, — ответ, который порядком удивил Майкрофта и неожиданно порадовал Ватсона. «Если этот упрямый засранец не хочет ничего рассказывать, то мне придётся узнать всё самому, — пронеслось в голове у доктора, — а его дело с братом как раз наилучшим образом поспособствует этому.» Шерлок скрылся за дверью, и уже через минуту покинул квартиру, радуясь тому, что он избежал неудобного разговора, даже не прикладывая усилий. Лишь волей случая. Упиваясь «победой», он совершенно позабыл о том, что его письмо всё так же заманчиво лежало на столе, а Джон остался в его комнате, собираясь воспользоваться идеальной возможностью выяснить, что же, чёрт возьми, происходит с его другом. Доктор стоял ещё пару минут посреди комнаты без движения, пытаясь осознать, что только что произошло. Но вскоре решил взяться за дело, не теряя времени. И, конечно же, первым, что приковало его взгляд себе, был лист бумаги, полностью исписанный мелким неразборчивым почерком Шерлока. Ватсон принялся читать. Первое, что удивило его больше всего — это то, что в самом начале письма красовалось его имя. Холмс называл его милым. Это порядком поразило его, но он продолжил. Первый раз он прочитал, почти не вникая в текст, просто бегая взглядом по маленьким кучерявым буквам, которыми лист был щедро усыпан, пытаясь охватить весь текст разом. Не до конца понимая, что же именно там написано, Джон беспокойно и быстро захлопал пушистыми ресницами: до него всё никак не могло дойти. Мужчина начал читать ещё раз, вдумчивее. Через пару абзацев его сердце порядком участило ритм, к концу письма к горлу подступил горький комок слёз, и сухие руки предательски задрожали. Он поспешно стал открывать ящики в поисках остальных писем, и долго искать не пришлось. Второе, третье, седьмое… Ватсон сидел на холодном полу комнаты, читая эти письма одно за другим, захлебываясь слезами и накатившим осознанием всего происходящего. Шерлок. Любит. Его. Любит всем сердцем и, чёрт возьми, как он мог этого не замечать?! Это ведь объясняет всё: резкие перемены настроения Холмса; его скрытность от доктора; долгие взгляды детектива, которые Джон часто ловил на себе; то, что он подолгу уединялся в своей комнате, а после — становился сам не свой. Он писал эти письма… Боже, а ведь Ватсон и подумать не мог, что Шерлок умеет так писать. Когда письма подошли к концу, мужчина взялся перечитывать всё снова. Внимая каждой букве, каждой запятой, он не мог поверить, что эти до невозможности прекрасные строки написаны ему. Так или иначе, это было правдой. Ужасающей, шокирующей, невозможной правдой. Джон пропустил это всё через себя, каждое слово о любви, каждый изящный эпитет. Ему стало физически больно от чудовищной искренности Шерлока, которую он излил здесь сполна. Доктор впервые наконец увидел его настоящего: без излишней напыщенности и позёрства, без вечной демонстрации своего интеллекта и чрезмерной хвастливости. Только неподдельные чувства и эмоции. Ни капли фальши. Это настолько тронуло Ватсона, что он читал всё снова и снова, снова и снова пускался в отчаянные рыдания бесконечного сожаления об упущенных возможностях и о боли, которую он, Джон, вовсе не преднамеренно причинил детективу. А затем пришёл Шерлок. Доктор не слышал стук двери, он мало что уже слышал в тот вечер. Холмс неспешно поднялся к себе, и открыв дверь, с ужасом пошатнулся в сторону. Картина и правда была впечатляющей: Джон сидел, сгорбившись в три погибели, на холодном полу, держа в руках одно из писем, проливая над ним ручей из солёных слёз. Вокруг были раскиданы остальные, казалось, они даже успели уже приобрести тонкий слой пыли. А мужчина даже не услышал возвращения своего консультирующего детектива и только исступленно шептал искусанными в кровь губами, всё время шептал с оттенком некого безумия: «Он любит меня… Любит меня…» С того вечера ни один из них ничего не помнит отчётливо. Кажется, Шерлок спустя мгновения бросился обнимать Джона всеми конечностями, прижимаясь холодным с улицы телом. Доктор помнит, как уткнулся носом в чужую мягкую шею, не переставая по-детски всхлипывать. Холмс шептал ему слова о любви, а тот лишь тихонько кивал, словно маленький беспомощный котёнок, пока не смог с теми же слезами на глазах произнести: «Ох, Шерлок, как же я тебя люблю…» Детектив не переставал целовать его, едва слышно прикасаясь к лицу, беспорядочно, взволнованно, воздушно, скользя по коже солнечными зайчиками-поцелуями, чувственно обхватив бледно-мраморное нежное лицо длинной ладонью с музыкальными пальцами. Пока он наконец не добрался до податливых молчаливых запекшихся губ, пока не впился в них долгим, жадным, отчаянным прикосновением. А после… После не было ничего, кроме их тел, переплетенных порывистой нежностью и свежим запахом персикового рассвета.