Слишком не чужие
Привет, мой милый… милый Джон.
Так давно не писал тебе ничего, что даже не знаю, с чего начать. Наверное, так наивно и по-ребячьи представлять, что пишу я тебе, а не этому дурацкому клочку изжеванной пожелтевшей бумаги, что вряд ли осудит меня, что вряд ли сумеет произнести хоть что-либо. Хотя так даже легче.
Я попробую объяснить, хоть я и чертовски плох в изъяснениях, и эти письма тому ярчайший пример, почему я так до дрожи в глупых коленках боюсь того, что однажды ты прочтёшь это всё. Боюсь, что осознаешь мою беспомощность и захочешь посмеяться своим добродушным персиковым смехом надо мной и моими чувствами. Но, зная тебя, разве смею я предполагать, что ты так поступишь?
Как-то раз я сказал тебе, кажется, это было в нашу первую встречу, когда я ещё и предположить не мог, во что это всё перерастёт, что ты идиот. Через мгновение я добавил, надеясь, что это исправит положение, что на самом деле все идиоты. Вряд ли это помогло.
Я невообразимо часто бываю груб, Джон, это трудно не заметить. И так же часто говорю первое, что взбредёт на ум. Но, чёрт возьми, как же я ошибся тогда насчёт тебя.
Шерлок вдохнул побольше воздуха, чтобы прогнать противный комок слёз, упрямо ставший в горле, но всё было тщетно — чувство вины душило его изнутри мерзкой змеёй.
В моей голове всё ещё раздаётся твоё «чертовски умён», что ты произнёс однажды в моих чертогах, стоя на краю обрыва возле заглушающего звуки огромного водопада. Я всё ещё ощущаю его брызги на кончиках холодных, как снежный колючий март, пальцев. Я всё ещё чувствую этот запах падающей воды… и твой сладкий рядом. Я тогда прочёл по иссохшим губам. Да, ты чертовски умён, Джон. Настолько, что я не мог и вообразить.
Я ведь восхищаюсь тобой. Восхищаюсь твоей теплой ромашковой улыбкой; восхищаюсь звонким взглядом лазурных глаз; восхищаюсь тонкой медовой паутинкой морщин вокруг них; восхищаюсь мягкой походкой, которая, на удивление, благодаря мне, потеряла забавно очаровательную хромоту психосоматики.
Ещё ты непомерно добр. Я порой нахожу это бессмысленным мальчишеством. Будто ты слишком засиделся на этих старых пыльных страницах детских сказок о справедливости. На первый взгляд это кажется глупым, как и ты. Но только на первый взгляд. Присмотревшись поближе, начинаешь осознавать всю необъятную чарущую необыкновенность твоей персоны и благородность того, что ты делаешь для этого мира. Но, пожалуй, ты всё-таки слишком добр к тем, кто этого не заслуживает. Особенно ко мне.
Я ведь, на самом деле, эгоистичный кусок неблагодарного дерьма, который ни капли не заслуживает такого лучика солнца, как ты в своей бессмысленной жалкой жизни. Я не заслуживаю твоей заботы и твоего внимания. Я не заслуживаю нашей дружбы, которой я, по правде говоря, Джон, дорожу больше всего на свете. Больше, чем нашей уютной квартирой на Бейкер-стрит; больше, чем своей работой, как бы сильно я не убеждал тебя да и себя самого, что женат именно на ней; больше, чем черепом, что живёт у меня на камине; больше, чем игрой, Джон!
Наша дружба. Кажется, стоит мне признаться, и она тут же исчезнет, словно её и не было никогда, утечёт сквозь пальцы, словно золотистый песок, убежит рысцой по горячему летнему асфальту куда-то прочь. Но я так боюсь её потерять, эту особенную связь между тобой и мной. Я ненавижу себя и то, что я смею желать большего, чем то, что у меня уже есть, смею рисковать этим. Я так боюсь всё испортить, что, пожалуй, держать всё в себе будет лучшим решением для нас обоих.
Эта грань дружбы и любви — словно тонкий лёд, ходив по которому несколько лет, я всё же с треском провалился в жестокий холодный водоём, бурлящий обжигающей страстью. И я полностью весь наполняюсь ею. Вода уже в лёгких.
Я так бесконечно и отчаянно люблю тебя, Джон Ватсон, что однажды захлебнусь собственными чувствами, и спасать меня будет поздно.
В какое бы отчаянье не приходил Шерлок, думая, что это бессмысленно, бегая взглядом от строки к строке, утопая в потоке отвратительных, на его взгляд, сравнений и эпитетов, это помогало ему. Так или иначе он выплескивал то, что глодало его ночами и мешало спать. От этого определённо становилось легче. До тех пор, пока он снова не видел его… Сладкого и веснушчатого, солнечного и такого до боли родного. И тогда всё начиналось сначала. По адскому кругу, двухсотый раз. Заезженная пыльная плёнка, которая доводила до тошноты от осознания безысходности своего положения и невозможности что-либо изменить. Холмс громко выдохнул, отложив ручку в сторону. Руки были перепачканы чернилами и непрерывно мелко дрожали, пульс громко и настойчиво отбивал удары в висках. В дверь постучали в такт биению сердца. Мягкие неспешные шаги отдавали как ни странно спокойной уверенностью. В этом был весь Джон. Холмс не сдвинулся с места, хотя чувствовал, как близко он подошёл, на каком-то подсознательном уровне ощущал, как расстояние между ними стремительно сокращается. — Ты в порядке? — осторожно поинтересовался доктор, и его слова застряли в ушах брюнета неразличимым звоном. Слишком близко. — Шерлок? — мужчина заботливо положил сухую ладонь на чужое плечо, отчего Холмс вздрогнул всем телом. Ещё бы. Детектив сглотнул и через силу обернулся. Его лицо почти уткнулось в ткань Джонового свитера, отчего сердце забилось ещё быстрее, если это вообще было возможно. Всеми силами пытаясь избежать неловкой ситуации, в которые он в последнее время попадал с ужасающей его самого частотой, Шерлок встал из-за стола, надел маску абсолютной невозмутимости, что было, учитывая обстоятельства, высшим проявлением актёрского мастерства, и с наигранным оттенком надменности направился к двери. — Нет, — возразил доктор с уверенностью, которой бы брюнет определённо сейчас позавидовал, — с тобой явно что-то происходит, Шерлок. Я же вижу, — детектив стоял спиной к Джону, до ужаса боясь смотреть ему в глаза, — Расскажи мне, что происходит, пожалуйста. Я постараюсь помочь, я обещаю. Мы же всё-таки не чужие друг другу люди, — кажется, он сказал это с излишней нежностью, но детектив уже едва ли различал слова, не говоря уже об оттенках речи. «Ох чёрт, Джон. Слишком не чужие — в этом-то и проблема.»
