изумрудный холм

Мы оба знаем, что ночи созданы для того, чтобы говорить вещи, которые нельзя сказать назавтра.

Harry. ♬ Banners - Half Light.

Орнелла, как и обещала, составила для мамы и Джеммы маршрут по самым интересным местам, где они должны побывать. Первый в списке шёл Нейве — винный город в Пьемонте, в окружении холмов Ланге, покрытых виноградной лозой, в которых доминирует великолепная средневековая башня с часами. Романтичные мощеные улочки прокладывают путь между каменными домами с красной кровлей, элегантными старыми палацци и маленькими барочными церквями, украшенными фресками. Вторым Санторо посоветовала Питильяно — настоящий архитектурный калейдоскоп, раскрывающий слой истории: загадочные этрусские пещеры, увлекательное лабиринтовое еврейское гетто, акведук Медичи, лоты скручивающих каменных лестниц и церквей, относящихся ко времени средневековья. Не упустила и Умбрию — сокровищницу очаровательных деревень на вершине холма. Величественные зеленые холмы, исторический центр обнесен стеной анклав тощих кирпичных улиц и розовых домов, украшенных яркими цветочными горшками. Одним из наиболее красочных событий года и самым зрелищным водным событием Венеции считается фестиваль Феста дель Реденторе, который еще называют празднованием в честь Спасителя. Фестиваль проводится ежегодно в третьи выходные июля и по традиции продолжается два дня. Его история связана со страшной чумой 16 века, которая унесла жизни пятидесяти тысяч человек. В числе погибших был и один из величайших художников эпохи Возрождения Тициан. В честь праздника от набережной Дзаттере острова Риальто через канал Джудекка к входу в храм сооружается 330-метровый мост из связанных гондол, которые украшают шарами, гирляндами, фонариками. В церкви Реденторе на острове Джудекка проходит торжественная процессия и месса в храме Спасителя. Кульминация праздника - фантастический полуночный фейерверк над лагуной и площадью Сан-Марко. В ночь на субботу тысячи гондольеров спускают на воду украшенные гирляндами лодки, а остальные жители украшают балконы, с которых собираются смотреть вечернее шоу фейерверков. В каждой гондоле или прогулочном катере устраивается импровизированное застолье с ароматным белым вином, и праздничное торжество продолжается до самого утра. В воскресенье проходит праздничная регата в венецианской лагуне, а затем веселье продолжается в пляжной зоне острова Лидо [1]. Нелс рассказала маме и Джемме о традициях и они с интересом откликнулись, желая увидеть торжество своими глазами. Я поддержал их инициативность, потому что на Орнеллу в эти выходные у меня были свои планы и это даже отлично, что им будет, чем заняться, когда мы уедем из страны. Помог им собрать вещи, на машине отвез в Венецию, пока она работала в Эльдучино. Нельзя сказать, что я не волновался осуществлять свою задумку — несмотря на то, что между нами заметно потеплело, мы учимся справляться со злостью, реакции все равно невозможно предугадать. Ди Маджио острая, как натянутый нерв, одно неверное движение — и она звенит, создавая вибрации негодования. Вернулся в Монкрифф, забрал из её спальни футболку «Бон Джови» и камеру. Въезжая в город в десятом часу вечера, мои пальцы волнительно постукивали по рулю. Внутри сидела тревога — Орнелла звонила мне несколько раз, но из-за отключенного звука, я не слышал и не видел вызова. После пытался звонить несколько раз, но её телефон уже был выключен. Над Эльдучино свирепствовали раскаты грома, молния свободно разгуливала между тяжёлыми темно-синими тучами, собиралась дождевая буря. Это усиливало мои переживания внутри — не случилось ли чего. Я добрался до гостиницы, поднялся в её номер, тихонько пробежал по двери костяшками пальцев. Тишина. Стучу уже настойчивее, дернув за ручку. — Птичка, если ты там, открой мне. Прислушиваюсь к опасливым шагам, предельно чётко ощущая женский испуг даже на расстоянии. Не решаюсь давить и терпеливо жду в коридоре, прислонившись спиной к стенке. Голова с распущенными волосами выглядывает из проема, заплаканные глаза хаотично изучают новую для себя обстановку. — Это ты? — она удивлённо вскидывает тонкие брови, выпрямляясь передо мной в нежно-розовой атласной комбинации чуть выше колена, полуобнаженная и растерянная. — Ты звонила мне, а потом перестала отвечать. — Что-то случилось с проводкой, во всей гостинице нет света. Я бы поставила на зарядку, но… — замолкает и опускает глаза, сглатывая новую порцию слез. — Прости, что потревожила. Не знаю, зачем звонила даже, у меня не было цели. Я сделал шаг вперёд, оказавшись с ней лицом к лицу, но взгляда не увидел из-за опущенной головы. Бросил сумку внутрь номера, обнял её за талию и приподнял, медленно внося в маленькую комнатку. Ногой захлопнул дверь, наугад двигаясь в темноте к кровати. Орнелла настолько истощена, что не пытается отодвинуться или бороться, безучастно ждёт, когда прибудет конечной остановки. Застыла в моих руках, как кукла, оживая лишь когда я усаживаю её на постель, а сам падаю рядом. — Что тебя так испугало? — провожу пальцами по дрожащему подбородку, обеспокоенно держа бледное лицо в своих руках. — Я стараюсь не бояться грозы, не маленький же ребёнок, просто в этот раз она какая-то злая. Я стояла у окна, а молния шарахнула в дерево на улице, расколов его пополам. Я стащил толстовку через голову, оставаясь в белой майке, поддался ближе, крепко обнимая вздрагивающие от любого шума плечи. Размеренно глажу спину, проводя ладонью от затылка до поясницы, почти незаметно покачивая её в своих руках. — Бояться грозы можно в любом возрасте — это неконтролируемое природное явление. Оно не подвластно ни синоптикам, ни астрологам, невозможно вычислить, куда ударит в следующий раз. Санторо закрыла ладонями лицо, вероятно, ощущая ещё один прилив негативных эмоций. Я почти привык к таким реакциям на свои поступки, поэтому не обратил внимания, закрывая глаза и продолжая успокаивающе обнимать, растирать холодную кожу круговыми движениями. — Теперь я здесь. Тебе ничего не угрожает. — Ты не боишься, — с завистью шепчет девушка, пряча лицо в районе изгиба между плечом и горлом. — Я притворяюсь. На самом деле мне очень плохо, и только ты можешь облегчить мою участь. Поэтому я и приехал. Тонкие губы растягиваются в улыбку — я чувствую это кожей и окружаю её теплотой, накидывая на спину толстовку, согретую собственным телом. Мягко целую ледяной вспотевший лоб. Становится легче, когда она находится напротив, даже если у нее истерика. Проще, потому что я могу это предотвратить или хотя бы знаю, что ничто ей не навредит. — Всё, что я говорила на реке… — …было правдой, — заканчиваю, когда она замолкает, вежливо подбирая слова. — Я думал, мы уже все решили и забыли. Нет? — Да. Только все равно вину чувствую. — Ты, зная все то, что уже знаешь, изменила свое отношение ко мне? Отрицательно мотает головой. Пушистые ресницы дрогнули на моей ключице — закрывает глаза. Льнет ближе, плотно притискиваясь к грудной клетке. — Ну и все. С остальным будем по ходу разбираться. Где я могу руки помыть? А то летел так, что не успел ничего. — Первая дверь справа. Только осторожно, там света нет, не поранься. — Ищи ещё одну подушку, я быстро. Аккуратно приподнимаюсь, стаскивая майку по пути в ванную комнату. Не до конца прикрываю за собой дверь, чтобы не смущать Орнеллу лишний раз, наощупь нахожу кран и приникаю к нему, умываясь холодной водой. Она в мгновение ока снимает с тела усталость, с глаз — сон. Зубной нитью полощу рот, поленившись доставать пасту, вымываю подбородок, горло, заднюю часть шеи. Гром хулигански гудит за окном, ветер беспокойно шелестит верхушками деревьев, капли дождя бьют по стеклам. Я вытираю ладошки полотенцем, снимаю джинсы, на выходе из ванной кидая их в кресло, но вместо этого случайно попадаю в Орнеллу, стоящую на углу. — Я тебя не заметил. Извини. — Мне спокойнее, когда я твоё передвижение слышу, — она тяжело вздыхает, вешая мои штаны на спинку кресла. — Я никуда не уйду. Перестань и иди в постель. Как-то отрешенно кивает, залезает под одеяло, скрываясь до подбородка. Я присел возле сумки, перепроверяя все ли на своих местах, плотно закрыл все замки и карманы. Подсветил экраном дорогу от коридора до кровати, оставляя гаджет на тумбочке.

♬ Niall Horan - Wasted.

— Не замерз? — Нормально вроде, хотя от балкона свист ветра стоит, — ложусь на подушку, укрываясь лоскутом одеяла и вдруг оглядываюсь, понимая, что возле меня чересчур много свободного места. — Не думал, что за последние дни так увеличился в размерах. Куда мне одному столько? — Я чтобы не мешать, — с готовностью отвечает Санторо, будто знала, что я спрошу. — Я здесь и нахожусь для того, чтобы мы мешали друг другу. А кто меня будет утешать всю ночь, чтобы я не плакал из-за грозы? — Ты не боишься, — она неразборчиво фыркает из-под одеяла. — А ты можешь залезть в мою голову и просканировать каждую мысль? Давай, подвигайся, будешь напевать, пока я не усну. Откидываю одну руку на подушку, освобождая вокруг себя пространство, слыша тихое шуршание простыни. Крадется, как мышка, неслышно перебирает лапками. Осторожно тычется лбом в мою руку, обдавая кожу тёплым воздухом. Я вдыхаю обволакивающий аромат волос, щедро принимая его внутрь, упрятав между пушистых прядей кончик носа. — Чем они пахнут? Я не различаю весь букет вместе. — Лимон, мед, облепиха, веточка мяты, — шёпотом отвечает Орнелла, несмело опуская голову на моё плечо. — Лучше любых благовоний влияет на организм. Уже готов уснуть, не пробуждаясь до утра. — Ты тоже гель для душа не поменял. По-прежнему шоколад. — Всё ещё хочется лизнуть? — ухмыляюсь, разглядывая очертания профиля в темноте. — Гель, не тебя, — саркастично мычит она, толкая мой бок локтем. Впервые за долгое время рядом совсем-совсем никого нет, и я могу поглощать её энергию, слушать, смотреть, не боясь наткнуться на наблюдающий за нами глаз. Сгибаю руку в локте, подтягивая по кровати от края к серединке, крепко обхватывая спину ладонями. — Ко мне, иди ко мне, ближе, — по интонации — заклинаю, будучи точно уверенным, что об этом никто, кроме неё не узнает. Она никогда не позволит этому ускользнуть, просочиться туда, к ним — отрешенным и прагматичным, стать достоянием общественности, покрыться плесенью чужих обсуждений. Это останется на коже, в недосказанности между нами, тенью в пространстве, отблеском в темноте, горячим огнём, оставшимся в глубине таинственного взгляда. Я такой только здесь и сейчас, только с ней и она принимает это, вбирая все, от сбившегося дыхания до дрожащих подушечек пальцев. Рисует свои шедевры костяшками на моем горле, водя вдоль него тыльной стороной холодной ладошки. Ловит мои судорожно стучащие вены. Кожа тонкая, уязвимая, откликается на любое прикосновение. Кончиками пальцев ласково гладит расслабленную шею, бережно дотрагивается до маленьких родинок. В каждом движении я чувствую необъяснимую печаль, неозвученную грусть, молчаливую тоску. Вроде все так же, а само присутствие Орнеллы изменилось. Она как будто душой не здесь, где-то в другом месте, далеко. — Тебя что-то тревожит, кроме грозы? — Сердце болит, таблетки не помогают. Нет, было что-то другое. Обычно, когда я даже во время сумасшедшего скандала обнимал её, против воли, но тянулась ко мне всем телом. Сейчас же просто лежит рядом, но ответной реакции и жажды быть со мной близко я не вижу. Что-то в ней изменилось. — Прости, если покажусь настырным, но мне кажется, есть что-то ещё. Скажи мне, пожалуйста. Я же всю ночь спать не смогу, думая об этом. — Ты ловишь от меня дурные привычки, Стайлс, — издевательски хрипит Орнелла. — Ты какая-то другая. Отстраненная. Язвительная. Что я сделал не так? — Ты все делаешь так, — не вижу, но ощущаю, как она закатывает глаза. — Ты всегда потрясающий. Замолкаю, не решаясь продавливать тему «я чувствую, что что-то не так», чтобы не злить лишний раз. Возможно, мне показалось. — Гарри, я нравлюсь тебе как девушка или как человек? Открываю глаза и шумно сглатываю. Я планировал этот разговор на завтра и хотел обсудить свои чувства в других условиях. Да и Орнелла так равнодушно озвучивает предположение, что режет слух. Во мне зреет плохое предчувствие. Сердце сначала почти остановилось, затем начало нещадно барабанить по грудной клетке. — Это взаимосвязано. — Я на озере сразу поняла, что ты говорил обо мне. Потому что ты не отводишь взгляд, не корчишь гримасу, будто тебе неприятно находиться рядом, не уходишь, когда должен бы уже давно избегать любого контакта со мной. Ты приходишь в мой номер, когда понимаешь, что мне плохо и остаешься в нем, даже когда у меня срывают тормоза. Ты тянешься к моим губам и целуешь их, при этом не выглядя, как будто тебя сейчас выкрутит наизнанку от того, насколько это омерзительно. Орнелла подняла голову ко мне — я ощутил тепло чужой кожи рядом со своей кожей и замер, надеясь, что она обнимет, поцелует или хотя бы подвинется ближе, но ничего из этого не произошло. Санторо продолжала шёпотом рассуждать: — Ты говорил, Марио тоже наблюдает за мной, смотрит как-то по-особенному. Думаешь, ему нравится то, что я из себя представляю? — Если бы я говорил с ним об этом, то мог бы сказать тебе прямо. Я в состоянии отвечать только за себя. Почему мы всегда говорим обо всех на свете, кроме нас двоих? Что за глупая привычка игнорировать наше взаимодействие? Оно же важнее, разве нет? — Я пару раз замечала, что ты ревновал меня к Тео, но гнала от себя мысли о том, что это могла быть ревность. Не особо верила, что есть смысл в ней, когда я не могу вызывать симпатию в мужчинах. Только если ты ревновал, то предполагал, что между нами может что-то произойти? Он и я могли бы быть вместе? Стискиваю челюсть, глубоко дыша. Раздражение тихими волнами поднимается от желудка к гортани, не неся ответственность за последствия. С каждой йотой сознания во мне просыпается бешенство. Я чувствую это животом — внутри зарождается рык; сначала утробный, приглушённый, потом громче. Мой язык уже собирается грубо огрызнуться, когда усилием воли я заставляю себя заткнуться и отреагировать менее агрессивно. Лишняя ссора не сблизит, а отдалит нас. — Не могу сложить в одно направление вопросы. К чему это всё? — Я пытаюсь понять. Если я могу нравиться, значит, во мне есть что-то хорошее или красивое? Пусть не в привычных нормах красивого, но есть же, раз люди тянутся? — Люди тянутся, потому что ты замечательный человек, с которым интересно. Одна ты искренне не веришь в собственную эрудированность и то, что умеешь располагать людей к себе. — То есть, теоретически в меня можно влюбиться? — задумчиво задаётся Орнелла. — Да почему теоретически-то? Ты образованная, привлекательная девушка, стоящая всего внимания, которое тебе уделяют. Мне жаль, что долгое время тебе внушали обратное, однако нужно привыкнуть, что не все люди видят в тебе то, что говорит твоя сестра. Некоторые вдохновляются тобой, кому-то хотелось бы дружить, есть те, кто не отказался бы от отношений. Красота субъективна, в этом её преимущество и основной смысл. Она бесшумно кивает, вздыхает, продолжая сверлить потолок глазами. Её тело не напряжено, а мысли спокойны. Рассуждает о себе со стороны, взвешивает мои слова и вспоминает прошлый опыт, а мне кажется, будто меня здесь нет. Обычно она откликается на любое прикосновение или попытку подобраться ближе, как опасность — отодвигается, захлопывается внутри, дрожит. Сейчас это тело не имело ничего общего с той Орнеллой, которая повстречалась мне в арке под дождём. Оно как будто увеличилось в размерах, её присутствие стало ощутимым, она перестала быть тенью, хоть и выглядела так, что стало ясно — истерика держалась весь вечер. — Детка, что произошло? — задаюсь повторно, надеясь хотя бы в этот раз получить внятный ответ, а не привычное «ничего, все хорошо». Внутри все дрожало от напряжения. Такое ощущение, что взорвусь, если не прикоснусь к ней снова. Пусть не отвечает, пусть безучастно лежит и смотрит в потолок, пусть ничего не чувствует, но я… Я хочу чувствовать. Я чуть не рассмеялся от этой мысли — мы оба такие эгоисты. Поддаюсь вперёд и крепко обнимаю, пока есть возможность, втягиваю запах кожи и въевшийся аромат духов. Никто не пахнет так, как она — совершенно другой запах, другие нотки, другой букет. Я словно сунул лицо в поле с цветами, мне душно, но вылезать не охота. Провожу кончиком носа по впадинке ключицы, вбирая в себя тягучее послевкусие. — Я говорила с отцом сегодня. Они уехали из-за меня. Слушай, может, я несчастья приношу? В самом деле, что ни день, то новое разочарование. Может, мне не нужно контактировать ни с кем? Тогда нервы всех людей будут в порядке. — Я не знаю, что они опять выясняли с тобой, но в любом случае, это ничего общего с правдой не имеет. — Дело во мне. Я сама понимаю, что являюсь мишенью для неудач: интернет каждую неделю ломается, техника все время виснет, с родственниками никогда спокойствия нет, деньги слишком быстро заканчиваются, хотя я даже и не помню, когда последний раз покупала себе сладости, трачу только на повседневный приём пищи. С работой не ладится, неоплаченные счета растут, трудности только копятся и вообще не решаются. Я ни в чем не уверена. Я не уверена, что должна продолжать пытаться. Я не знаю, какой выбор правильный. Я не знаю, что я делаю не так. У меня нет сил, чтобы отличить, что хорошо для меня, а что — разрушает. Я устала быть сборщиком проблем. Я устала плакать, нервничать, от каждого шороха дергаться. Я устала. — Ты не одна, — я держался за талию так крепко, словно руки приклеились к ее коже. — Хватит думать, что ты одна. Почему ты никогда не делишься своими проблемами? Ты же не постороннему человеку это рассказываешь. — А кому? — цедит Орнелла, сводя зубы вместе. Мысли путаются, как нити паутинки на ветру. — Стайлс, кому я это расскажу? Кто ты мне? — Каждый раз, когда ты называешь меня по фамилии, во мне зреет ощущение, что ты либо возбуждена, либо нещадно злишься, — приглушенно признаюсь, большим пальцем касаясь её поясницы. Обвожу ямочки над ягодицами, горящие сейчас, как сотни маленьких огоньков — кожа пылает, и я впитываю каждую эмоцию, появляющуюся на лице от моих прикосновений. — Я в ярости от себя, потому что только я сама виновата в количестве своих проблем. — Так почему мы их не решаем, если ты уже достаточно поняла? Почему мы только говорим, что они копятся? Давай сядем за стол, возьмём листок и распишем все имеющееся недочёты и по одному станем с ними расправляться. — Думаешь, я не пыталась? — Орнелла, ты живёшь в социуме, — резко огрызаюсь, ногтями вонзаясь в спину, удерживая ее на месте, когда она пытается отодвинуться. — Нравится тебе это или нет, но решение нужно искать вне своей ракушки. Людей на планете много, кто-то да в состоянии повлиять на твою ситуацию. И это нормально, ты не сможешь решить это в одиночку, как бы сильно не хотела. Тебя постоянно будет откатывать обратно. Облизывает губы и вскидывает на меня взгляд. Вижу, что дышит тяжело, ноздри немного раздуваются, даже в темноте я слышу женское сбитое дыхание, что ускоряет мой пульс. — Ты не одна. У тебя есть я, Феликс, Маттео, а это уже целая команда. Федеричи может помочь с новой мастерской, с ним только нужно поговорить и дать знать о том, что ты этого хочешь. У Феликса есть деньги, он одолжит, потому что у меня ты точно не возьмёшь. Напишешь расписку, чтобы тебе самой было спокойнее. — Чем мне можешь помочь ты? Вопрос с подвохом. И даже к нему я готов, потому что помню каждый наш разговор. — Буду рядом, пока ты не обретешь равновесие. Этого достаточно, на большее рассчитывать нет смысла. Ты опять заявишь, что я хочу тебя спасти, чтобы очиститься от собственной грязи. Закрывает глаза. Чувствует, что попала не туда, куда стремилась. — Для начала необходимо найти новую мастерскую, где ты могла бы работать и куда смогут приходить люди, чтобы ты рисовала их — таким образом, нужную сумму ты заработаешь быстро и вернёшь Бланко долг. После заняться поисками жилья: тебе много места не нужно, хватит и однокомнатной квартирки недалеко от работы. Осенью у тебя очередные экскурсии по Италии, ты развеешься, пообщаешься с людьми, зарядишься энергией и расправишь плечи. Станет легче двигаться вперёд и все наладится. Проблемы будут сыпаться сверху, но решать их уже проще, ведь внутренне ты устойчиво закрепишься на ногах. Ты добьешься всего сама, а небольшая помощь со стороны не сделает тебя человеком, который использует кого-то ради своей выгоды. Это всего лишь маленькие вспомогательные лесенки на пути к твоей цели. — Упрямый до невозможности, — Санторо недовольно рычит, дослушав меня. — Нравятся огромные проблемы? — Они только для тебя огромные. Для меня твои проблемы высосаны из пальца и решаемы за один день, если хорошо постараться. Найти квартиру, найти помещение для мастерской, перевезти твои вещи — и проблемы нет, а ты несколько месяцев пыжишься. Существует большая разница между «посмотрим, сработает ли это» и «давай заставим это сработать». Она промолчала, откидываясь на подушку. — Моя мама была красивой женщиной. Возможно, я говорю так, потому что она была моей мамой. Не знаю. У нее никогда не было проблем с самооценкой, однако, когда папа сделал ей предложение, не могла поверить в то, что такой потрясающий мужчина обратил на неё внимание. И оттого мучилась всю жизнь, терпя побои и резкую критику в свой адрес. Я так не хочу. Понимаешь? Я ничего не понимал, потому что по-прежнему цеплялся за горячую кожу, водил пальцами по спине, иногда залезая под холодный атлас ночной сорочки. Ничего не слышал, а если звуки и доходили, сквозь шум в ушах, превращались в глухое бульканье. Как она может это контролировать и говорить? У меня не хватает сил остановиться изучать изгиб плеча и шеи, водить ладонью по лопатке. — Ничего не наладится, пока я не разберусь со своей головой. Ни с кем на свете я не буду ощущать себя комфортно, если не пойму, что заслуживаю быть любимой. Все происходящее становится похоже на сон: мы говорим о разных вещах на разных языках. Зачем ей «кто-то», когда уже есть я? Руки и ноги дрожат. В голове шумит. Нужно остановить это сумасшествие, пока есть возможность. Но возможности больше нет. И этот огонь, жадный, пожирающий все на своем пути, перекинулся с ее тела на мое. — Сколько еще мужчин тебе нужно, прежде чем ты обратишь внимание на меня? Орнелла резко распахнула глаза, повернув голову ко мне. Из-за темноты невозможно различить цвет, но я и так знаю, какими чёрными могут быть зрачки. Все зависит от погоды и настроения: оттенки градируются от светло-коричневого до мрачной, холодной черноты. Почему-то в мой адрес чаще был направлен второй взгляд. Такой окрас имеет её влюбленность? Она вся пропитана ядом. — Ты что такое говоришь? Я схватил с тумбочки телефон, включая яркий экран, зашёл в галерею и сунул ей в лицо очередной снимок себя. — Вся твоя хваленая любовь, о которой ты говоришь, достается ему, не мне. Все время, совместные вечера, уединение — все ему одному. Когда я получу хоть что-то? Неужели с ним лучше, чем со мной, живым и настоящим? Настройки дисплея сбились, сейчас яркость была максимальной, полностью засвечивая каждую черту Орнеллы, но она, не борясь с мерцанием, спокойно смотрела поверх панели мне в глаза. Оставалась сдержанной, пыталась вскрыть меня и узнать, что происходит внутри. — Ты не говорил, что тебе это не нравится. — Меня это бесит. Хочешь смотреть — смотри, но прежде поинтересуйся у меня, вдруг я тоже хочу провести с тобой вечер. Ты любишь его, а не меня. До меня тебе нет никакого дела. Если хочешь отдохнуть — смотришь видео, слушаешь песни, листаешь фотографии. Почему ты не можешь просто набрать мой номер и поговорить со мной? Что, не тот эффект? — Дурачок, что ты себе уже напридумывал? Она протянула пальцы к моей ладони, осторожно вытаскивая из неё телефон, запихнула его под подушку. Вернула мою руку на свою спину, приближаясь в полумраке, услышав грохотание за стеклом. Обхватила мой подбородок, разворачивая лицо к себе, кончиками пальцев пробежала по скуле, тихонько поглаживая отдельные участки кожи. Меня бросило в жар от горячего дыхания, которое проникало прямо в легкие. Оно согревало заледеневшие органы, наполняя их новой жизнью, будто заново взращивая. — Я не хочу тебя беспокоить по любой своей прихоти. Ему я не могу помешать, он ничем, кроме меня, никогда не занят. А у тебя могут быть заботы. Вот даже сегодня я звонила, ты не снял трубку, потому что был чем-то занят. Тебя ранит то, что я провожу с ним так много времени? — Обидно, что ты даже не пытаешься обратить внимание на меня. Тебе достаточно его. А я просто рядом где-то болтаюсь.

♬ Avril Lavigne - Give You What You Like.

Откровенное признание что-то сделало с ней. Воздух изменился, аура вокруг стала мягкой, как глина — лепи, что хочешь. — Прости, если ты испытываешь это из-за моей нерешительности, гордости или ещё чего-то. Что сделать, чтобы ты почувствовал себя лучше? Она приняла всего меня, как есть. Позволила нависнуть сверху, выцеловывая подбородок и горло, иногда шею, дышать одним воздухом, делить одно пространство на двоих. Запустила ладони в кудрявые волосы, оттягивая, пропуская пряди сквозь пальцы, направляя мою голову к себе. Ловила каждый поцелуй, синхронно двигала губами, и это было не механическое взаимодействие — я слышал, как гудит её кровь, носясь по тонким венам. Почему постоянно приходится напоминать, что она мне не безразлична? Почему она не может один раз запомнить и больше никогда в этом не сомневаться? Гормоны, да, говорила же, что они имеют свойство быстро прекращать действие. Тогда почему у неё не проходят? Столько времени направлены на меня одного, она не теряет интерес и желание, хотя её окружают красивые, воспитанные мужчины и парни. И ведь эти гормоны направлены на того Гарри, а не на меня. Он — на сцене, сияет в лучах неона, обращается к тысячной толпе, взаимодействует с людьми, он потрясающий. А я обычный человек с мешками с повседневным раздражением и не всегда положительными реакциями на какие-то вещи. Конечно, ей по вкусу тот я, от которого хлещет энергия и сердце замирает в груди. — Ты сам хотя бы понимаешь, насколько ты восхитительный в домашних шортах и обычной футболке? Когда твои пальцы отдыхают от массивных колец, когда твои кудряшки завязаны в маленький хвостик на затылке, когда ты расслабленно читаешь книжку или сконцентрировано ведешь машину. Я всегда смотрю только в твою сторону, только за твоим поведением, за твоим самочувствием, оно для меня в приоритете. Нет никого другого, только ты. Ни в городе, ни в деревне на меня никто не обращает внимания, разве если понадобится что-нибудь. Ты вбил себе в голову какую-то ерунду и сам в неё поверил. Ты ведь единственный. Единственный. Маленькая ладошка убирает с моего лба кудрявые пряди, зачесывая их назад, нежно касается щеки, оставляя после себя жгучий невидимый след. Хочу, чтобы она всегда была в таком расположении духа со мной, чтобы не отстранялась ни физически, ни мысленно. Она и я. Вместе. Общие заботы. Бесконечные летние вечера вдвоем. Попытки узнать, что нравится. Попытки удивить чем-нибудь необычным. И каждый день рядом. Каждое утро. Каждый вечер. Каждую ночь. Нет, каждую ночь она не захочет, прогонит. Только вечер. Дождь равномерно стучит по подоконнику, по лужам на улице, по крыше. В голове тотальный беспорядок и сумбур. Я пытался не смотреть на ее губы. Но вся она целиком была провокацией. Мне знакомо это жжение где-то в грудной клетке, будто внутри орудует настойчивое сверло. Ее самообладание еще больше выводит меня из себя. Я хочу, чтобы она избавилась от контроля. Внутренние тормоза уже сломаны. Я опускаю голову, перехватывая ровно дышащие губы, касаясь их верхними точечками своих, практически невесомо. Спустя короткое мгновение губы сменил язык, и она вздрогнула от непривычного ощущения. Медленно проникаю глубже, с резким выдохом из её рта сомкнув губы и заточив их в клетку. Немного поворачиваю голову, подстраиваясь под тонкие изгибы, полностью сливаясь с нежной кожей. Оттягиваю нижнюю губу за собой, шаркнув языком по пересохшим от напряжения трещинкам, неосознанно углубляя поцелуй. — Почему ты так редко и плохо спишь? — ошарашивает меня Орнелла, скрещивая ладони на моем затылке. Я не сразу успеваю оклематься и поднимаю на неё затуманенный взгляд, сбито дыша. Все было так хорошо, что от такой внезапной смены настроения я теряюсь. Исходящий от кожи запах просится в рот, я хочу вдохнуть и наполнить им лёгкие, внутренние органы, хочу прикусить и лизнуть, поцеловать, втянуть. — Тебе нравится? — неразборчиво шепчет, замечая мои наркоманские реакции на свою кожу. Быстро киваю, пока сердце ускоряет бег по кругу. — Я разрешу, — она поворачивает голову на подушке, наклоняя меня к себе нажатием на макушку. С каждой секундой я приближаюсь к ключицам, слабо понимая, что и почему происходит. Просто ныряю вглубь тосканского поля, вбирая в себя каждую травинку и бутон цветка, этот аромат будет преследовать меня ещё очень долго: опунция, амариллис, бругмансия. Я чувствую дурман кончиком языка, губами, носом, не в состоянии прекратить поглощать, пить его, как освежающий морс в сорокаградусную жару. — Тебе снятся кошмары, поэтому ты не хочешь возвращаться? Утвердительно киваю, протягивая влажную полоску языком по горлу, сверху накрывая её губами. Посасываю кожу, где аромат особенно сильный, желая забрать его целиком, чтобы он навсегда поселился внутри. Кусаю кожу зубами, как будто могу вырвать с корнем, пока обе ладошки почти незаметно царапают заднюю часть шеи короткими ногтями. Сейчас это срабатывает особенно ярко, до красно-желтых пятен. Я вообще ничего не слышу. Невменяемый взгляд. Лихорадочный блеск глаз. Хорошо настолько, что сердце пробивает ребра и рвется наружу. — Твоё прошлое? Настоящее? Чего она хочет от меня? Как только я забываю обо всем, опять возвращает обратно своими глупыми расспросами. Я ничего не хочу обсуждать, и вдруг ощущаю тёплые губы на своей скуле, изначально подумав, что это глюк или сбой в системе — обычно мне только снится нечто подобное. — Будущее? — шепот щекочет ушную раковину, а губы продолжают исследовать особенно уязвимые места вдоль щеки до виска маленькими поцелуями. Кожа горит в каждом месте, где я чувствую прикосновение, блестит от пота и напряжения. Я не могу одновременно думать и испытывать ураган. Пульс стучит, как взбесившийся пес, в горле окончательно пересохло. — Будущего нет. Настоящее ускользает. Прошлое упущено. В моей жизни нет ничего стабильного. Ничего не задерживается даже на месяц, постоянно срывается. Люди, события. Одиночество. Ничего нет. Я пустой. — Не отвлекайся, — тихая просьба, и она снова наклоняет мою голову, выгибаясь, открывая шею и ключицы, плечи. — Ты любил того, кто сейчас не даёт покоя твоим мыслям? Не только мои гормоны свирепствуют — я вижу пульсацию её жилок под кожей, понимаю, что сейчас происходит внутри и сложно даже представить, как трудно сохранять концентрацию, говорить мне что-то. А что она говорит? Я ничего не слышу. — Больше, чем себя в приступы нарциссизма. Тычусь лбом в её щеку, кое-как переводя дыхание. Это слишком интимно. Слишком мягко. Слишком близко. Пальчики ввинчиваются в мои волосы, собирая их в пучок, благодаря которому те больше не липнут к коже. Санторо слабо сдвигает лицо в сторону, подув прохладным воздухом на мои плечи. — Поднимись, я включу кондиционер, — тихо, но чётко информирует, вставая на колени на кровати вместе со мной. Щелкает в темноте и меня моментально обдает лечебным потоком холода. Она стоит напротив, медленно оглаживая ладонями моё горло, пальцами стирая капли пота. — Сейчас станет легче, подожди немного. Холодный атлас — все, что нас разделяет и, воспоминания о выражении ее лица тем утром в комнате, о натянутых скулах и губах, о языке отчётливо затмевают все перед моими глазами. Я могу думать только об этом, тысячи больных фантазий выбираются наружу из тёмных углов. Отпущенные, больше не сдерживаемые, они набрасываются на мой мозг. Рвут и терзают, как голодные звери. — Не можешь его простить? Орнелла сочувственно гладит тыльной стороной ладони мою щеку. Я вижу лишь очертания её силуэта, ощущаю присутствие, поглощаю особую ауру, исходящую от тела и волос. Не могу надышаться. Черты лица нежнее лепестков цветка, чистые и притягательные. — Мы оба виноваты в том, что все закончилось. Нужно обоюдное прощение и прощание. Но никто никогда не сделает шаг навстречу. Никогда. Она осторожно проводит указательным пальчиком по моей переносице, разминая глубокую впадинку. Касается лба, висков, области под глазами. Тихо дышит рядом и этого достаточно, чтобы не удариться в паническую атаку. — Расскажи мне, что с тобой не так, что тебя мучает, почему это происходит? Тот шестнадцатилетний мальчик сейчас здесь? Опускаю глаза, стоически выдерживая экзекуцию. Дышу с надрывом, хрипло, часто. — Он никуда и не девался. Ты сама видишь: все мои сомнения — это его сомнения. Сколько бы порогов не было пройдено, я останавливаюсь перед каждым, потому что до сих пор боюсь. Санторо бережно коснулась губами линии шеи, плавно переходящую в мускулистое плечо, и пришедшее в себя сознание опять потихоньку съезжало набекрень. Мое сердце ухнуло куда–то вниз и там и замерло. Холодный воздух стал густым. — Если опасаться грозы можно в любом возрасте, почему ты так стесняешься своих опасений о новых этапах? Дерьмовые отношения — как плохие сериалы. Их надо заканчивать после того, как была исчерпана основная сюжетная линия, а не тянуть ещё кучу сезонов через силу только из-за того, что пара первых были классные. Тебе может быть комфортно точно так же с другим человеком, просто на это нужно время. Любой может знать тебя так же хорошо, как знал он, если ты позволишь. Твой или его уход не был беспричинным. Не сомневайся в себе так сильно. Ты поступаешь правильно, если избавляешься от того, что тянет тебя вниз. Не нужно выбирать того, кто никогда не выбирает тебя. Она не сводила с меня глаз, и у меня возникла острая необходимость оглянуться в поисках своего сердца. Куда оно делось? Я не слышу ударов, как будто мозг ещё в себе, а сердце уже прекратило свою работу. Задыхаюсь ядом безысходности и унижения, сочащимся по венам, потому что теперь она знает. Видит. Рассуждает. Думает об этом. Мне стыдно говорить на эту тему с ней, когда она испытывает чувства ко мне, а я в это время… — Нельзя поддерживать отношения без восхищения друг другом. Если этого нет, в чем суть? Одно дело, когда этого нет, и тебе нормально живется, но если это разрушает тебя… Оно ведь разрушает тебя, Гарри, — она зажимает моё лицо ладонями, когда я жмурюсь, разделяя вместе со мной боль и едкую кислоту, разъедающую мой разум. — Тебе нужна постоянная энергия, эмоции, чувства. Тебе нужно, чтобы тебя любили, смотрели с замиранием сердца, дорожили. Иначе ты меркнешь, становишься тусклым, твой свет тухнет. Ты продолжаешь дарить его другим, но сам внутри не испытываешь ничего. Оно должно было закончиться. Ты дал себе шанс найти того, кто будет любить тебя целиком. Не грусти, если того человека ты потерял. Он был очень глупым и неблагодарным, если не видел все то, что ты излучаешь каждый день. Капли дождя упрямо барабанили по стеклам, перекрикивая женский шепот. Я уже ничего не слышал и не пытался вникнуть в слова, хотя она продолжала что-то объяснять. В её голове всегда так много мыслей, я завидую — она всегда найдёт слова, чтобы разложить по полочкам какие-то вещи, над которыми постоянно рассуждает сама с собой. Уже не раз подмечал, что дети задают ей много вопросов обо всем на свете, а она, даже если не знает точный ответ, начинает выстраивать цепочку мыслей и в итоге бессвязная речь обретает смысл. Она всегда найдёт способ разъяснить непонятное хотя бы потому, что не может оставить тебя одного наедине с неизвестностью. Будет долго копаться, но сумеет внедрить в твою голову вывод, способный тебя успокоить. — Иди ко мне, — обрывает себя, почувствовав, что под холодным ветром я начинаю замерзать, и крепко обнимает мою спину, ложась на подушку. — Я не усну до утра, а сейчас ещё даже не полночь, — вяло ворчу, опускаясь рядом, кладу голову на её грудную клетку, периодически вздрагивая. — Просто закрой глаза. Возвращается к моей голове, приникая ко лбу теплыми губами. Гладит плечи, укрывая теплым одеялом, проводит ступнями по лодыжкам, согревая их неторопливыми движениями. — Может, ты и есть тот самый человек, которого мне необходимо было найти? — Я бы все равно не согласилась быть с тобой. — На это есть веские причины? — задумчиво глажу жилку на изгибе её плеча. — Целых три. Во-первых, ввиду собственной гордости, я бы никогда не смогла быть той, кто вступает в отношения только потому, что «на данный момент больше некому». Я претендую лишь на первое место в списке, мне нужна всепоглощающая взаимная любовь, если её нет, тогда легче оставаться одной. Во-вторых, нет потребности быть всегда с кем-то; истрать это время на себя, свои интересы, свой рост. Подготовь подушку безопасности в виде друзей, увлечений, работы, чтобы если твой любимый человек покинет тебя, было куда спрятаться от боли. В-третьих, я — заядлый одиночка. Я сколько помню себя, живу одна, если не брать в учёт родителей и родственников. Я хожу в театры, галереи, на выставки, в кафе одна. Мне всегда есть, чем заняться наедине с собой. Откровенно говоря, я не могу представить с собой ещё кого-то, весь план рушится. — Почему? — Для примера, мои родственники, когда находятся со мной несколько дней кряду, ходят вокруг меня кругами со словами: «Поговори со мной». И так уже года три-четыре, наверное. Когда я окончательно выросла, мне стало неинтересно со своей семьёй — они не понимают моих мыслей о художниках и скульпторах, я не сильно вникаю в их рутинные обязательства. Мне не о чем беседовать с ними, я могу молчать днями и не обсуждать ничего, потому что… Той реакции, которая мне нужна, я все равно не получу. Это всегда бессвязное мычание. Бабушки обижаются, что я все время нахожусь внутри своей головы, но я привыкла так жить. Все время, что я взрослела и решала неприятности, их не было рядом. Я научилась справляться самостоятельно и несмотря на то, что мне хочется выйти из своего тела, оно — все, что у меня есть. Я много думаю обо всем, мне не бывает скучно наедине с собой, я всегда найду себе занятие. А когда меня начинают дергать просьбами поговорить, я раздражаюсь, потому что я не игрушка на батарейках, я не могу, не хочу и не буду развлекать по прихоти. Именно поэтому ни в каких серьёзных отношениях я не могу себя представить — я пью чай одна, готовлю есть одна, читаю одна, рисую одна, убираюсь в доме одна. Мне никто не звонит поболтать, я не хожу в гости, и ко мне никто не ходит за редким исключением. Я во всех сферах своей жизни нахожусь в одиночестве и уже слишком поздно себя менять или перестраивать. Я такая и есть. — Мы во многом похожи, ты об этом знала? Она почти незаметно кивает, наматывая мои кудряшки себе палец. — Популярность не приносит ничего, кроме одиночества. — Зато ты можешь отдавать людям тепло. Иногда это важнее собственного комфорта. У меня не хватает слов и эмоций, я весь превратился в оголенный нерв, до которого прикоснуться сейчас — смерти подобно. Но она по неизвестной мне причине не боится. Может, потому, что сама, как смерть? Разделяет со мной тучу из отрицательных ощущений, потерянности, злости, агрессии, печали. Как кактус вытягивает из пространства недоброжелательную энергию, оставляя за собой какую-то внутреннюю дрожь, которую я чувствую всем телом. Есть в ней что-то запретное, недоброе, омерзительное, как темно-синий яд, стекающий из пасти змеи, что окончательно отпечатывает её образ на моей нейронной системе. Отнюдь не мягкая или нежная, а наоборот тяжёлая аура исходит от пальцев, кожи, тела, словно ад и рай в этой точке сливаются в одно. Запретный плод всегда сладок, но ещё больше запрета привлекает женщина, выбирающая себя. Даже если любви к себе нет, самозащита стоит на первом месте. Для неё существует лишь она сама.

♬ Walking On Cars - Pieces Of You.

Мы ещё долго шептались про наших родителей и детство под неутихающий стук дождя, пока я окончательно не отключился, позабыв обо всем на свете. Всю ночь было тепло, потому что на мне лежало одеяло, а подо мной — круглосуточная грелка, влажно дышащая мне в шею. Её руки так и остались на моих плечах, даже когда она уснула. Несмотря на громкий гул молнии и грома за окном, ни разу до самого утра я не просыпался. Разлепил ресницы, только когда солнце залило желтыми лучами весь уголок, в котором располагалась кровать. При дневном освещении картинка перед глазами образовалась куда менее интимной, чем была ночью. Наверное, именно это мне и требовалось увидеть первым, чтобы взбодриться и выключить посторонние мысли о том, не наговорил ли я вчера лишнего. Голова подсказывала, что точно что-то ляпнул несколько раз, но формулировку никак вспомнить не удавалось. И вроде не пил, а как во мраке всё. Мне ещё не удавалось наблюдать за тем, как Орнелла спит и, к огромному удивлению, от повседневного выражения лицо не отличалось: флегматично опущенные брови, равнодушно расслабленные губы, въевшаяся в кожу и тело тоска. Она следовала за ней шлейфом, куда бы девушка ни отправилась. Санторо не бормотала во сне, не издавала лишних звуков, не ворочалась, только тихонько сопела, беззвучно вздымая и опуская грудную клетку. Теперь понятно, почему всю ночь мне ничего не мешало. Мои глаза сместились с шеи на плечо. В горле мгновенно пересохло — я увидел изрисованную чернилами руку буквально у себя перед носом. Шумно сглотнул и неверяще ткнул кожу пальцем, проверяя её наличие. Я не спал. На предплечье распустилась нежно-розовая магнолия в натуральном объёме. Контуры листьев тщательно прорисованы, внутри они либо пустые, либо закрашены темно-серым цветом, но открывшиеся бутоны имеют природный розовый окрас. На одной из веточек сидят две маленькие птички, а ещё две порхают над ними, стремясь крыльями и поворотами головы к цветам вверху, в то время как те, что покоятся на веточке, выбитой в виде надписи «мы можем встретиться где-то далеко отсюда», рассредоточено смотрят вокруг себя. Эта татуировка точно свежая, потому что фраза из моей песни, выпущенной два года назад. Я следую взглядом по крошечным рисункам: бутылка вина и пустой бокал, баночка с медом, на которой написано «honey», карта мира и самолетик, сиреневая лаванда, а её бледно-зеленая веточка оформлена в виде надписи «разные глаза видят разные вещи», полароидный фотоаппарат, пустая рама для картины, кисть женской руки с накрашенными чёрными ногтями, застывшая в форме щелчка и большими буквами на среднем, безымянном и мизинце «избавься от этого», уменьшенная копия изящного флакона парфюма и женского тела под лепестками магнолии. Даже здесь прячется. Я прищурился, разглядев на контуре над телом печатным шрифтом послание: «Не хочешь избавиться от одежды?» и чуть правее уже жирным шрифтом «Рай у неё во рту». Связка колец, каждое имеет свою гравировку: «День за днем», «Шаг за шагом», «Сопротивление здесь», «Мятежное сердце». Приоткрытая ракушка с надписью «лучше, чем ничего», а внутри — жемчужинки разного цвета. Значит, эта тоже сделана относительно недавно — «Крошечная частичка твоего сердца» для Арианы была написана несколько лет назад, но мы часто исполняли её в туре. Мягкий и нежный на вид жёлтый цветок, названия которого я не знаю, сразу под ним можно найти фразу, которая оплетает ободок локтя: «Дьявол есть и всегда будет джентльменом». Я могу ошибаться, но эта татуировка выглядит совсем свежей: по краям кожа не до конца зажила и ещё покрасневшая в отдельных местах, краска выглядит так, словно её нанесли не так давно. Могла ли она съездить к Федерико в свободное от работы время и…? Орнелла шевельнулась и, проведя ладонями по своей грудной клетке, перевернулась на бок, когда поняла, что моя голова больше не сковывает её движений. Умостилась на подушке, зевнув куда-то внутрь себя, по спокойному вздоху стало понятно, что она ещё спит. Я украдкой коснулся тёмных волос, убирая их с лица за ухо, костяшками поглаживая расслабленную щеку. Спускаюсь к подбородку, трепетно пробегая по контурам лица. Смешная. Изучать её сонную куда удобнее, чем в рутинных разговорах — не двигается, не раздражается, не смущается, не спорит. Меня затопило ощущением счастья от маленького факта, что такой человек теперь тоже часть моей жизни. Все обиды, ссоры, недопонимания канут в небытие, останется только теплота, зарождающаяся внутри. Я смотрю на подрагивающие ресницы и улыбаюсь, потому что понимаю — грядущий день мы точно проведём вместе. Он будет восхитительным, как и вечер. А впереди ещё много времени, чтобы наговориться, обсудить все проблемы и найти для них решение, чтобы отдохнуть и насладиться длинными днями, что не заканчиваются на закате, а продолжаются несколько часов после него. И это будет восхитительное время, я приложу усилия, чтобы именно таким оно и было. Каждый день. Каждый вечер. Оставляю невесомый поцелуй на загорелом плече, поднимаясь с постели. Проверяю работу телефона и звоню на ресепшн, заказывая в номер стандартный завтрак, бутылку шампанского и букет фрезий: жёлтых, фиолетовых и белых. Нахожу ступнями тапочки, всовывая в них ноги, и топаю в ванную. Настроение поднимается на пустом месте, мне нравится это ощущение, и я позволяю себе на секунды забыть обо всем отрицательном, вымывая голову душистым шампунем. Кожа сверкает после освежающего геля, приятно пахнет и выглядит здоровой, а не болезненно-бледной впервые за последние месяцы. Обматываю поясницу полотенцем, откидываю мокрые волосы на макушку, выпрямившись перед зеркалом. Наношу на щеки пену, острым лезвием бритвы избавляясь от щетины. — Вы проснулись? — замечаю любопытную пару карих глаз, подглядывающих за мной исподтишка. — Доброе утро, — путанно бормочет Санторо, прислоняясь щекой к косяку. — Завтрак привезли. Ты заказал? — Уже? Быстро они. Или это я медленно? Изгибаю брови волной, смывая пену с бритвы, вызывая на сонной мордашке смущенную улыбку. Поджимаю губы, сбривая колючие точечки на подбородке. — Как спалось? Ничего не тревожило? — Я даже не помню, как вырубился. Теперь тебе придётся засыпать со мной каждую ночь. Может, хоть тогда моя голова прекратит изводить меня до рассвета. Орнелла продолжает улыбаться, рассматривая мою спину и плечи, татуировки на задней стороне левой руки. — Я одолжу тебе успокаивающий травяной бальзам: пара капель и будешь спать, как младенец, уже в десять вечера. — Что угодно придумаешь, лишь бы не оставаться со мной наедине, — нарочито громко возмущаюсь, закатывая глаза. — Это я твои тапули свистнул? Подожди, я скоро закончу. Она несмело делает шаги вперед, подбираясь сзади ближе, как хищная онцилла из семейства кошачьих. Немного взбудоражена, но не опасна. По крайней мере, пока окончательно не проснулась. — То, что ты никогда не обнажаешь свою руку — это принцип? — интересуюсь, сместив взгляд с её лица на яркие рисунки на коже. — Нет, просто не хочу открывать массивную зону плеч. На мой взгляд, это смотрится не лучшим образом. — Ни мама, ни Джемма никогда не отличались тощим телом, разве что в детстве, — приподнимаю голову, проводя лезвием по чувствительной коже на горле. — Однако ни одной, ни второй это не мешает носить майки, купальники и постоянно оголять плечи и бедра. Большинству людей наплевать, что на тебе, они забывают о том, как ты выглядишь через три секунды, после смены картинки перед глазами. А ты платишь за эти три секунды тем, что скрываешь от мира истинное художество, вбитое в твою кожу. Дай ему жизнь. Ты же творческий человек, должна понимать, что его никто не может оценить, пока оно видно только тебе. — Долго же ты искал аргументы. Подготовился, — с улыбкой Орнелла выглядывает из-за моего плеча, мокрой ладошкой смывая с моей щеки пену. Беззаботно продевает пальцами волосы, разглядывая темно-шоколадные пряди. — У всех от воды появляются кудряшки, а у тебя наоборот распрямляются. Поворачиваю к ней голову, на глаз оценивая настроение и общее состояние. Главное, чтобы не царапнула неожиданно, как умеет. — Помнишь, я просил ничего не планировать на сегодня и завтра? Кивает, не отрываясь от моих волос, не изменившись в лице и жестах. Сглатываю, задерживаю дыхание, падая с обрыва вниз головой. — Поедешь со мной? Я пока не могу сказать куда, но в ближайшие часы ты узнаешь. — Очередной тест на доверие? — издевательски ухмыляется, крепко обнимая мои плечи сзади, укладывает подбородок на то, что ближе к ней, насмешливо склоняет голову. — Мне нужна еда, душ, сухая одежда и я вся твоя. — А для повседневности те же условия? Я готов торговаться. Санторо легкомысленно поиграла плечиками в воздухе, с сонной истомой чмокнула мою щеку и направилась в душевую кабинку, уже будучи внутри сбросила сорочку на бортик ванны. Я намеренно старался не смотреть в её сторону, чтобы не расценила это как мою персональную победу над её упрямством, безучастно обдавая щеки лосьоном после бритья. — Будешь подглядывать — обижусь и никуда не поеду, — резюмирует, задвигая перегородку, включает дождик. Я сунул зубную щетку в рот, развернулся к зеркалу спиной, подпирая бедрами умывальник, широко улыбнулся. И как бы она узнала, стань я подглядывать? Разве что собрался бы присоединиться. Слушаю тихий плеск воды, вижу очертания фигуры телесного цвета, елозя щеткой по зубам, находя подобное утро умиротворяющим. В моей голове пока ни одной негативной мысли. Иду в комнату, предвкушающе оглядывая баночки с джемом на столе: абрикосовый, яблочный, черничный, клубничный, малиновый. На тарелках гроздья винограда, сыр, крекер, багеты. Забираю чашку с кофе и выхожу на балкон, щурясь от ядовитых солнечных лучей — чересчур горячие, совсем не подходящие под пронзающий ветер, оставшийся в Эльдучино с ночи. Глотаю тёмную горячую жидкость, в голове прикидывая расстояние между Италией и Австрией. Карты подсказывают, что можно добраться за десять часов, но я для надёжности посоветовался с другом и мы вместе выстроили маршрут, благодаря которому есть возможность быть на месте уже через восемь. Возвращаюсь в номер и открываю шампанское. Такой завтрак больше напоминает Францию, чем Италию. — А ты? — недоумевающе глядит на меня Орнелла, когда на выходе из ванной получает в руки бокал. — Меня ждёт долгая дорога за рулём, мне нельзя, — легонько чокаюсь с ней чашкой кофе, напоминая. — Тогда сегодня я буду пить за двоих, — подводит итог она после первого глотка, облизывает губы. Подходит ко мне, настороженно вглядываясь в мой лоб. Большим пальцем потирает несколько прыщиков на коже. — Твои излюбленные фаст-фуды выходят. Больше никаких бургеров. Давай купим на рынке свежие продукты, я приготовлю салат, и ты будешь клевать его каждый раз, когда проголодаешься. Только не суй в организм эту пережаренную ерунду, прошу тебя. Я засмотрелся на то, как прытко пузырьки тают на её гладком языке, не переставая облизывать губы. — Ты не знаешь и не можешь представить, какой бы ты была в отношениях с кем-то, но я могу. Очень заботливой, какой есть и сейчас. Она проигнорировала мои слова, находя шипящие пузырьки увлекательными, и глотнула прозрачную жидкость внутрь, прислушиваясь к собственным ощущениям. Под полуприкрытыми веками слабо мерцают карие вихри — зарождающаяся песчаная буря. Временами я замечаю в глубине зрачков мед и миндаль, кофе с молоком и карамелью, но сейчас её осенние глаза отражают заинтригованность и неприкрытое желание чего-то нового. Осенние по причине глубинных оттенков: в погожий день можно отыскать цвет яблока с корицей, мускатного ореха, каштана, облепихи. И она вся под стать своим глазам — по-осеннему меланхоличная, часто задумчивая, оставаясь при этом внутри багрово-желтой, как листья на деревьях в разгар октября и уютной, как осенние вечера с чашкой чая за просмотром фильма или чтением книги. Её печаль обволакивает бархатной мантией, одновременно взбудораживая и успокаивая, в этом особенность характера — она способна разодрать душу собственной болью, а уже потом сама и будет вылечивать, выхаживать, словно ты дитя, которому требуется пристальный уход. — Я так опьянею раньше, чем мы до места назначения доберемся, — развязно улыбается Орнелла, делая ещё один глоток, приобнимает меня за плечи, чтобы устоять на ногах. — Потрясающий вкус. Потрясающее шампанское. Потрясающий ты. — И ты, — безапелляционно вставляю, одной рукой хватаясь за её талию, удерживая рядом с собой. — Просто признай это, и жить станет легче. — Потрясающая я, — шепчет, приглушенно хихикая, и прячется от меня за крошечным бокалом. — Что мне выбрать из одежды для поездки? — Я хотел предложить платье без рукавов — захватил с собой из деревни. Но на улице похолодало, поэтому предлагаю накинуть поверх джинсовку, чтобы не заболеть. Она перевела взгляд с меня на дорожную сумку, неуверенно оглядывая её содержимое. — А я в неё влезу? — У тебя нет выбора, — цокаю языком, щипая уязвимую кожу под толстым слоем тёплого халата. Вручаю дорожную сумку и командую маршировать в ванную, а сам тем временем нахожу майку, натягивая её на голое тело, сверху набрасываю широкую серую толстовку, влезаю в синие свободные джинсы. На голове — полнейший беспорядок, ни одна расческа не спасёт это осиное гнездо. На шее застегиваю серебряную цепочку, на пальцы по одному надеваю массивные кольца. — Сгодится? — откликается Орнелла, выходя из ванной совсем не в тех вещах, что я выбрал ей дома. Вертится перед зеркалом, поправляя воротник. — Это же любят девочки — носить одежду своих парней? Куда не плюнь, везде описывают это, как нечто восхитительное, милое и романтичное. На плечах осела моя темно-зеленая футболка с подкатанными рукавами, на груди которой расползлось «я читаю правила, прежде чем нарушить их». Вещь заправлена в мои чёрные рваные джинсы и поэтому они выглядят намного свободнее на женских ногах, а ещё подкатаны внизу, потому что я значительно выше Орнеллы. Это вызвало на моих губах улыбку. Сверху накинута моя джинсовка, только рукава тоже пришлось подкатить в три четверти. С шеи струйкой на грудь стекает несколько золотых медальонов, волосы стянуты на затылке в хвост, однако пара прядок нарочито свободно спускаются к шее, добавляя образу небрежности. А тем не менее, она и сама не подозревает, насколько «в тему» оделась. — Ты такой мягенький, — щупает мой живот через толстую ткань, поправляет глубокий капюшон. — Хочется тебя потрогать. Никогда бы не подумала, что серая толстовка может придавать такую уютность. — Смотри-ка, сначала тебе хотелось меня лизнуть, теперь потрогать. Мы однозначно двигаемся в правильном направлении, — широко улыбаюсь, наблюдая за её реакциями. — Что ждёт меня в конце пути? Я ничего приличного не могу придумать. — Мы перейдём на неприличное. — Только не в присутствии детей, — она таинственно подмигивает, хихикая в нескольких сантиметрах от меня. — А то их больше ко мне на уроки не пустят. — Хватит флиртовать со мной. Это так ты «не умеешь»? Я врал. Мне нравилось. Я хотел, чтобы она продолжала. Пытался отлепить взгляд от губ, но вместо этого вспоминал, какие они горячие и нетерпеливые, когда касаются кожи. Все в моей голове вращается и крутится вокруг не того. — Сам виноват. Ты заразный, — с озорством толкает моё плечо своим, не прекращая улыбаться. — Мне не понравилось то платье, прости. Я вообще не понимаю, что оно до сих пор делает в моем шкафу. Нужно что-то делать со своим гардеробом. Займусь этим в ближайшее время. Мы можем ехать? — Ты нравишься мне в моей одежде. Ты нравишься мне в своей одежде. Ты нравишься мне без одежды. Даже упрямство приходится мне по вкусу. Чувствую, как меня заносит не в ту сторону и понимаю, что слова про «без одежды» способны её насторожить. Ещё немного и мы никуда не поедем, я просто закрою нас в номере и проведу весь день в постели, молча обнимая в кои-то веки податливое тело. — Поехали, — коротко целую в щеку, отстраняясь. — У нас мало времени.

♬ Charlotte Lawrence - Young and Reckless.

Я понимаю, насколько важно мне сегодня не облажаться, поэтому выкидываю всё постороннее из головы, поднимаю одной ладонью сумку, второй беру Орнеллу за руку и веду за собой к машине. Стараюсь не смотреть в сторону храма, чтобы не возвращаться лишний раз мыслями к Тео и их свиданию. Хочу я или нет, в мозг все равно прокрадывается сравнение меня и его, нашего взаимодействия с Санторо и что бы я ни делал, картинки, так или иначе, рождаются перед глазами сами собой. Она садится на сидение у руля, пристегивает себя ремнем безопасности и достает книгу, к чтению которой приступает, как только мы выдвигаемся. Сосредоточенно шагает взглядом по выцветшим от времени страницам, не реагируя больше ни на что, полностью ныряя в другой мир, прочно исчезая из насущного. Когда приходит осознание, что она не пытается таким образом избежать контакта со мной или спрятаться, а в самом деле заинтересована книгой, я прошу её читать вслух. — Я не могу включить радио, потому что оно будет тебе мешать. А ехать в тишине слишком нервно, я ощущаю тревогу, — беспечно поясняю, не отрываясь от зеркала заднего вида. Санторо отнеслась к моим словам со спокойной флегматичностью, только попросила остановиться возле рынка, вылезая из машины и убегая вглубь россыпи торговых лавок. Через двадцать минут вернулась с тремя свертками, из которых доносились фруктовые запахи: персики, сливы, апельсины, бананы, виноград мгновенно наполнили кожаный салон ароматом летнего сада, переливаясь и сверкая на солнце. Все фрукты Орнелла помыла на улице, поэтому теперь, водрузив пакет со сладостями себе на колени и сбросив с плеч джинсовку, с охотой приникла к ягодам, выполняя мою просьбу озвучивать прочитанное вслух. Спустя пару предложений набоковская «Лолита» вновь увлекла её за собой, она перестала реагировать на меня, выразительно читая предложения и закидывая виноградинки в рот. Поистине летняя, откровенная книга вызывала мурашки и румянец на её коже, от некоторых абзацев сбивалось дыхание. Ни разу не посмотрев в мою сторону, она взахлеб перелистывала новые страницы, заинтересованно бегая глазами по напечатанному тексту. Вместе с женским голосом, открывающим признания взрослого мужчины, в салоне поселилось домашнее умиротворение, как если бы мы не ехали в машине в другую страну, а сидели на веранде нашего дома. Орнелла наматывала кончик хвоста на указательный палец — выработанная неосознанно привычка, в которой не было ни грамма соблазнения или очарования, однако именно этот жест время от времени привлекал моё внимание. Большего всего мне нравилось, что она на это не отвлекалась. Золотистые завитушки, поблескивающие от солнечных лучей на длинных волосах, пробуждали во мне новые грани нежности. Смею предположить, она и сама не замечает, когда пальцы тянутся к волосам, а может, это защитная реакция организма и таким образом он ищет спокойствие от внешних раздражителей. — «…Её ошибочное представление о моих эстетических предпочтениях чрезвычайно огорчало меня, ибо я просто обожаю этот оттенок Боттичеллиевой розовости, эту яркую кайму вдоль воспалённых губ…», — доносились отдельные отрывки до моих ушей, сливаясь со звуками шумной трассы. — «При особенно нежном цвете лица, черты у неё после бурных слёз расплывались, припухали — и становились болезненно соблазнительными». Моя мама, пообщавшись отдельно и со мной, и с Санторо, изъявила свой вердикт: «Мне кажется, вы оба весьма и весьма заблуждаетесь друг в друге». Объяснять, что именно подразумевала, женщина, разумеется, не сочла нужным, сославшись на то, что мы уже взрослые и сами разберёмся. Но чем больше я проводил времени с Орнеллой за доверительными беседами, тем четче понимал — её ошибочное представление о моих эстетических предпочтениях огорчает меня ничуть не меньше Гумберта. Несмотря на то, какую тему разговора мы поднимаем, она всегда умудряется вставить реплику о моем отношении к ситуации, заранее не поинтересовавшись у меня, чтобы убедиться в своей правоте. Никак не удаётся выбить из неё эту дурацкую привычку решать за других. Она по какой-то магической причине убеждена, что наверняка знает, как я отношусь к ней, к её увлечениям и даже мыслям в голове, которые она за редким исключением произносит вслух. Эта черта её характера по-настоящему волнует меня, потому как значительно уменьшает и препятствует нашему сближению. С этим необходимо что-то решать. — Гарри, что происходит? — настороженно нахмурилась ди Маджио, когда увидела пост пересечения границы. Вложила засушенный цветок между страниц книги и взглянула на меня. — Может, хотя бы скажешь, куда мы направляемся? — Не волнуйся, все идёт по плану. Перехватываю руль одной рукой, а второй тянусь на заднее сидение. Бросаю дорожную сумку к её ногам, открывая внутренний карман, и вновь концентрируюсь на очереди из автомобилей к пограничному контролю. Орнелла вытащила наши паспорта и мой блокнот, тревожно косясь то на меня, то на двигающийся впереди поток машин. Не стала ничего возражать, терпеливо выжидая, пока мы снова окажемся на дороге одни. После проверки документов и досмотра на таможне пришлось заехать и на заправку, чтобы запастись бензином и виньеткой — автомагистрали в Австрии платные, виньетку необходимо прикрепить в верхнем левом углу лобового стекла, согласно инструкции с обратной стороны. Видя, что нервные окончания понемногу дают сбой и она начинает злиться от моего молчания, достаю из блокнота билеты на концерт, со стучащим сердцем отдавая ей. Теперь уж все сделано, дороги назад нет. Дальше все от неё зависит. — Всё равно ничего не понимаю, — бормочет Санторо, проводя большим пальцем по дате, указанной на билетах. — Что это? — Ты говорила, что любишь «Бон Джови». Этим летом у них продолжение тура и несколько концертов в Европе. Я подумал, что было бы здорово, получи ты возможность посетить шоу. — Мы едем на концерт «Бон Джови», который будет сегодня вечером? — недоумевающе уточняет Орнелла, поднимая на меня ошарашенный взгляд. Как можно уравновешеннее киваю, делая вид, будто все идёт, как нужно, хотя на самом деле внутри меня трясет. Я понимаю, что нужно выглядеть безразличным, словно это ничего не значащая мелочь, но не могу. В горле пересыхает, пальцы волнительно сжимают обивку руля. Сейчас что-то произойдёт. Либо потрясающее, либо чудовищное. — Останови машину, — скрипит она со стальной решительностью, отражающейся на недовольном лице. — Прекрати, я не сделал ничего такого, что могло бы тебя разозлить, — раздраженно фыркаю, вдавливая педаль тормоза в пол. — Ты же все равно ничем не должна быть занята сегодня. Что не так? — Выйди, — сухо резонирует от панелей салона. — Как ты себе это представляешь? Один в чужой стране с разряженным телефоном, без паспорта и денег? — Просто выйди наружу, — цедит Санторо, сжимая кулаки. Она собралась возвращаться назад? И хочет меня оставить здесь одного? На неё находит ослиное упрямство, а я в душе не ебу, что теперь делать. Мы знакомы не так давно, чтобы я мог понимать — издевается она или действительно готова оставить меня тут. Если решила отомстить за ту аварию, то выбрала самый подходящий момент, здесь я совершенно беспомощен. Часть моего мозга, отвечающая за адекватность, отказывалась верить, что Орнелла способна бросить меня на попечительство автостопа среди высоких гор, где даже сеть не ловит, и нет возможности позвонить, попросить о помощи. Я спрыгнул на асфальт и подбоченился, откидывая голову назад, услышав рык мотора. Я говорил, что та часть мозга была адекватной? Я ошибался. Святые небеса, как же я ошибался. Назойливый визг шин откликнулся глубоко внутри, перемешал кровь с растекающимся ядом обиды, взбурлив жидкое желе, в котором постепенно тонуло моё тело и разум. Орнелла крутилась, наматывая километры вокруг меня, вздымая в воздух песок. Я перестал понимать, в чем дело: пыльная буря вертелась перед глазами и осыпалась вниз над моей головой, заслоняя небо. Машину заносило на каждом повороте, и в какой момент, я понял, что боюсь, как бы она не врезалась в меня на огромной скорости. С оглушительным воплем автомобиль остановился и разом весь мир затих. Моё дыхание замерло. Пыль осела. Долина, распластавшаяся внизу, молча наблюдала за происходящим, не издавая ни звука. Небо монотонно двигалось вперёд, перекатывая белоснежные облака по голубой глади. Ни шёпота, ни крика, ни единого признака того, что мы живы. Поворот ключа. Хлопок дверцы. Быстрые-быстрые шаги, больше напоминающие бег. Судорожные вздохи все ближе ко мне. Она влетает в мои руки, полная адреналина, энергии, кипящих гормонов под кожей, полная жизни и счастья. — Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, — суматошно обцеловывает моё лицо, щеки, лоб, подбородок, нос, все смешалось вместе. — Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо. — Ты меня до инсульта довести хочешь? — изнеможённо выдыхаю, ощущая громкий обвал внутри. — Бешен… Прежде, чем я успеваю закончить свое возмущение, она доходит до губ, отдавая им заслуженную благодарность в троекратном размере, крепко обхватив ладонями моё лицо. Стараюсь проанализировать щекотку восторга, чувствуя тёплый язык на своих губах, но все тщетно, пузырь эмоций взрывается и проносится по венам, как поезд по рельсам, запоздало грохоча в грудной клетке. Меня насадили на десяток копий одновременно, по телу пробежала судорога, руки заклинило на талии, доверительно прижавшейся к моему животу. Там, под слоем одежды, горячая кожа, нетерпеливо пульсирующая в такт моему сошедшему с ума сердцебиению. И я в состоянии думать лишь о том, как прикасаюсь к ней. Сначала медленно, чтобы не спугнуть, потом настойчивее и, наконец, когда она полностью расслабится, так, как мне хочется. Она доводила меня до помешательства и даже не стыдилась этого. Через неё пропустили тысячи вольт, огонь пожирал все тело, и это состояние передавалось и мне. Снова. Она способна делать это каждую минуту, когда её чувства обнажены, я не могу не испытывать чего-то подобного. Она заряжает, отдаёт, внушает. Черт знает, что она делает, я — нет. Но я чувствую все, что происходит внутри на повышенной громкости. Каждое изменение. Каждый процесс. Каждый всхлип. Она выглядит обезумевшей от собственной радости. Совершенно. Совершенная. На оставшиеся три часа дороги книга перекочевала на заднее сиденье вместе с Орнеллой, только вторая оказалась там не потому, что хотела уединиться, а чтобы обнимать меня сзади, пока нет возможности подобраться ближе. Боясь сглазить, я ничего не озвучивал вслух и даже думать опасался, но в то же время не мог перестать втайне торжествовать от приоткрывшейся хоть на чуть-чуть дверцы. Впрочем, это от лукавого. Я получал от Нелс достаточно, просто когда тебе дают щепотку, сразу хочется больше. Если сравнивать с первыми днями, когда я мог только придумывать её мир, черты характера и внешности, то сейчас она была доступна для меня, не только она, а и вся её душа, всё нутро, до самого дна. Теперь же алчная натура требовала узнать все секреты, все комплексы, все направления мыслей, вытравить весь негатив и наполнить пустое пространство светом. Мне хотелось показать ей весь мир, все примеры искусства, о которых раньше она могла только читать, все галереи и национальные парки, чтобы шоколадная глазурь в её глазах блестела и переливалась от восторга, а не от слез и расползающейся внутри горечи. Пересмотреть вместе все классические фильмы, погладить диких животных разного калибра, побывать в пустыне и у океана, в тропиках и в заснеженных ледниках. Обогнуть всю планету, каждый её уголок, чтобы видеть, как на лице отображаются десятки эмоций и чувств одновременно. Забрать себе, никому не отдать, узнавать все детали из наблюдений за поведением, но также из доверительных разговоров перед сном. Мне нравится её шёпот.

♬ Bon Jovi - Roller Coaster.

Клагенфурт — маленький городок на юге Австрии с населением в сто тысяч человек, раскинувшийся среди холмов около озера Вёртер-Зе, самого тёплого из альпийских озёр. Старинные постройки в стиле барокко восхищают изысканностью стиля; улицы, пересекающиеся под прямым углом, поражают неожиданным для того времени архитектурным решением. Очаровательные дворики, где сегодня поселились современные бутики, модные кафе и рестораны. А дракон Линдвурм, каменный символ города, вещает нерадивым посетителям легенду о появлении Клагенфурта. Город можно сравнить с домом, который не прибирают перед приходом гостей, напротив, двери его всегда открыты настежь. Мы добрались до «Вёртерзе-Штадион» довольно быстро благодаря любезным местным, с радостью откликнувшихся с помощью, как только узнали причину нашего приезда. До начала шоу в запасе оставалось два часа, мы забрали оставшиеся фрукты и устроили своеобразный пикник на закате с видом на спокойное озеро. Лесистая местность — то, что практически невозможно отыскать в Тоскане, а вот в Австрии густые леса не редкость и мы впитывали эту атмосферу, пока выпала такая возможность. Богатство природы этой маленькой страны поражает: бурные каскады водопадов, панорамные дороги, перезвон колокольчиков у меланхолично жующих сочную траву коров, фермы с нежнейшими альпийскими сырами, сметаной, творогом, йогуртами, мясными изделиями, джемами; вода некоторых озер настолько чиста, что ее можно пить. Орнелла строго отказалась идти со мной на трибуны и даже входить вместе в стадион — оправдывалась тем, что не хочет давать повод окружающим сплетничать, а на концерте обязательно окажется пресса. Пообещала присоединиться ко мне в заключительной части, когда группе останется исполнить четыре песни. Я поворчал пару минут для вида, однако настаивать не стал. Мне важнее, что у неё выйдет сходить на шоу, увидеть все своими глазами и получить заряд драйва вместе с любимой группой в фан-зоне. Санторо, к моему изумлению, мою джинсовку оставила в машине, оставаясь в одной футболке, объяснив такой жест непременной горячей атмосферой внутри толпы. Настроение предстоящего шоу, фейерверков, эмоций влияло на Орнеллу абсолютно иначе — быть может, поэтому она посетила так много моих концертов? Что-то в ней щёлкает, когда она помещает себя в концертный зал, волнительно потирает ладони перед началом, словно стоит не под сценой, а за кулисами и говорит слова поддержки музыкантам. Я в свою очередь вооружился фотоаппаратом, чтобы все это действие запечатлеть в хорошем качестве и с хорошего ракурса. Изначально опасался потерять её в яркой, броско наряженной толпе из тридцати тысяч человек: вероятно, мозг не учел, что меня тянуло к ней магнитом, глаза прочно прилипли к вздорному хвосту, осмотрели, запомнили место расположения и поглядывали в ту сторону чаще, чем это было прилично. Но ведь никто не мог меня поймать с поличным, так что это не считается преступлением. Тур «Бон Джови» носил одноимённое вышедшему альбому название «Этот дом не продаётся». За последние часы нашего пути я узнал от Орнеллы все и про альбом, и про сам тур, что длится уже третий год (для многих групп это распространённая практика — выпускать альбом, а потом несколько лет ездить с концертами в поддержку релиза по всему миру), про символизм каждой композиции и историю создания. Основой музыкальной составляющей были живые инструменты, что исключало риск моего негативного восприятия — у меня вызывают огромное уважение исполнители и группы, использующие гитары и ударную установку; в конечном счёте музыка всегда была для меня приоритетом, а потом уже текст. В музыкантах высшего сословия, подобных «The Rolling Stones» или «Guns'n'Roses» меня ошеломляла неугасаемая энергия, растекающаяся по венам. Казалось бы, вам почти по шестьдесят лет, пора усесться с внуками на заднем дворе дома, вспоминать буйства молодости с улыбкой, а они прыгают по сцене, не только получая эмоции от поклонников, но ещё и отдавая все свои до остатка! Чистое искусство. По панелям трибун прошелся дребезжащий звук гитары, и по реакции людей стало понятно, что начало на подходе. Объектив моей камеры тем временем был направлен на клубящиеся оранжевые облака в небе, следом нашёл затерявшуюся Орнеллу: она закрыла глаза, глубоко вздохнула, и резко распахнула ресницы вместе с появившимся на сцене Джоном, со счастливой улыбкой подпрыгнув на месте. Седые волосы никак не хотели гармонировать с кожаной курткой, ухмылкой на губах и уверенным кулаком, поднятым вверх — эти мужчины пришли взять свое и ни один человек не посмеет упрекнуть их в старости или зашоренности. Санторо перестало интересовать всё вокруг, все проблемы и собственные трудности, ужимки, она делала то, о чем я просил, но не мог достучаться — отпускала все постороннее и освобождала голову с ударом палочек по барабанам. И пока толпа раз за разом скандировала вместе с фронтменом, я воображал себя профессиональным фотографом, желая не упустить ни одного подходящего момента, чтобы щелкнуть то группу на сцене, то Орнеллу в фан-зоне. Мне так хотелось сначала увидеть, а потом запомнить её — живой, чувственной, ранимой и сильной в одно и то же время. Темперамент вырывается наружу, даже если бы сильно захотелось, она не сумела бы его сдержать под натиском оголившихся чувств, когда тело и мозг получают то, в чем нуждаются. Нелс осознает, где находится и что происходит, забирая максимум из того, что ей предлагают. Дикая, непокорная, обнажившая свои зубы перед миром, она была ужасом и отвращением, кровью на руках, последним вздохом яростного солнца. Разрушала, поглощала, праздновала в сумасшествии бессонных ночей. Горела, кусала, ухмылялась, как свирепый Бог. Она шагнула навстречу своим страхам. Чувствовала их из-за большого скопления людей, сопротивлялась, боролась. Они не ровня её отваге, у них нет ни единого шанса против её несокрушимой мощи. Просто иногда сердцу нужно чуть больше времени, чтобы принять то, что сознание и так знает. Она примет. Поймёт. Осознает. Необходимо только дать время. Я не ошибся — её ярость способна поглотить и разрушить любые стены. Меня привлекает ее хаос, ее магия, ее смех, ее блеск. Всё в ней. После «You Give Love a Bad Name» она вдруг резко исчезла из поля зрения, и я забеспокоился, позабыв следить за всем, что творилось вокруг. Так бы и продолжал искать взглядом, если бы меня не окликнула осторожная и крайне вежливая мамочка, попросившая фотографию для своей дочки, что по её словам обожала моё творчество. — Вы тоже можете поместиться в кадр, если хотите, — бодро спрыгнула с верхнего ряда раскрасневшаяся Санторо, забирая у женщины телефон. — Не бойтесь, рук Гарри хватит на всех, они у него заботливые. Мамуля смущенно хохотнула и прижалась к моему боку, прислонив висок к моему виску. Мне нужно было увидеть счастливое личико своего чада в паре сантиметров от себя, чтобы полностью расслабиться, взаимно улыбаясь и обмениваясь с семейством впечатлениями от концерта. — Ты чего так рано? Говорила же, что к концу вернешься, — перекидываю руку через плечо Орнеллы, щелкая пальцами курносый кончик носа. — Мне не понравилось столпотворение и давка, здесь хотя бы есть, чем дышать, — объясняет девушка, откручивая бутылку минеральной воды и делая небольшие глотки. Я улыбнулся, наблюдая за скользящим по губам прозрачным каплям, которые она быстро слизнула шустрым языком. — Просто признай, что без меня не то. — Не то, — не спорит, а только согласно кивает, закрывая глаза. Влезает в пространство между моими руками, прижимается к грудной клетке спиной, быстро дышит, все ещё грохоча бешеным адреналином.

Я вижу, что ты сомневаешься. Хотел бы я прочесть твои мысли. Вагончик поедет вверх или слетит с рельс, Слишком поздно молиться. Я знаю, что у нас может захватить дыхание, Мы можем до смерти испугаться. Этот шанс — словно шаг, Его просто нужно сделать.

Я понял, что «Американские горки» — особенная для неё песня, потому что она притихла в моих руках и в то время, как толпа вокруг гудела, с задумчивой полуулыбкой посматривала на маленький экранчик фотоаппарата, хотя больше на кисти моих ладоней, медленно покачивалась, не отстраняясь. Вдалеке мерцали крошечные разноцветные огоньки: красный, жёлтый, синий, зелёный, создавая иллюзию светлячков в траве летней ночью. Небо смешало несколько оттенков темно-синего бархата, делая отблески света ярче на своём фоне.

Не могу врать, и не хочу притворяться, Будто я знаю, что ждёт за поворотом. Слишком поздно начинать всё сначала: Поездка не станет медленнее. Давай соскочим с этих рельс: Мы либо полетим, либо разобьёмся. Не смотри вниз, не смотри назад, Всё ещё не кончено.

Бесшумно прижимаюсь губами к затылку, оставляя в секрете ото всех, даже от самой Орнеллы, маленькие поцелуи на мягких прядях, переживших сегодня так много приключений. Мои локти неосознанно приобнимают её за плечи, удерживая камеру на уровне головы и сейчас это отличное прикрытие касаться кожи. Ловлю редкие кадры, сохраняя их не только в памяти головы, но и на карте памяти, чтобы иметь возможность после распечатать каждый снимок. Разворачиваю объектив в нашу сторону и пока ди Маджио закрывает глаза, клацаю затвором камеры, уже представляя сколько в будущем это доставит мне проблем. Но это потом. Не сейчас. После «It's My Life» на любой мой вопрос или фразу я слышал только «спасибо» и вскоре перестал озвучивать ненужные, лишние реплики, молча поглощая огоньки энергии, целиком пропитавшие кожу. Большего и не требовалось: я снимал видео и фотографии, она продолжала качать головой в такт и громко подпевала до хрипоты, но теперь все время кружилась рядом, заряжая и меня, несмотря на то, как я устал за весь день сидения за рулём. В тот вечер мне было даровано то, что раньше тщательно скрывалось: громкий крик, слезы счастья и трагедии, прилипшая к губам сумасбродная улыбка, полыхающие ярче расцветающих в небе фейерверков, словно стихия, которую не остановить. В тот вечер она была сильнее любых предрассудков, возвышаясь над собственными страхами, паря в воздухе и мотая длинными волосами, без стеснения выкрикивая самые смелые лозунги, зарифмованные в короткие строчки.

♬ Katy Perry - Unconditionally.

— Почему ты выбрал именно сегодняшнюю дату? По мимике видно, что она долго сомневалась, задавать ли этот вопрос, но в итоге настойчиво подтолкнула себя. Спряталась в салон машины, смотря за тем, как я перетаскиваю из багажника пустую коробку и заталкиваю её в проем между передними и задними креслами. Изначально я был готов ехать обратно в Италию на машине в эту же ночь, а Орнелла резко воспротивилась, мол, моя спина получит величайший стресс после таких «путешествий». Мы обзвонили гостиницы города, и оказалась, что из-за концерта все они забиты постояльцами под завязку. Тогда она придумала устроиться на заднем сидении машины, только приготовить страховку, если мое тело захочет неожиданно сползти ночью на пол. — У группы будут ещё концерты в Брюсселе и Тель-Авиве, потом аж в конце августа и дальше ждать до осени. Я посчитал эту дату соизмеримой с твоей жизнью: раньше мы были в натянутых отношениях, позже — неизвестно, сможешь ли ты, какие будут планы. Самый оптимальный вариант — это сегодняшний день. А что такое? — Даже и не знаю, как сказать, — рассеянно протянула Орнелла, поднимая глаза в небо. — Сегодня нам 730 дней. Я захлопнул багажник, вытирая влажной салфеткой испачканные пальцы, и манерно свел брови к переносице, ожидая деталей. — Ровно два года назад я приобрела Ваш альбом, господин Гарольд Эдвард Стайлс, — она мигнула белесым чеком, зажатым между указательным и средним пальцем, в правом углу которого виднелась дата покупки в магазине. — Шампанское утром, дорога, концерт… Ты точно не знал? Приседаю напротив уже лежащей на кресле головы на корточки, выхватывая лоскуток бумаги, и подсвечиваю экраном телефона, вглядываясь в чёрные циферки и буквы. — Не имел ни малейшего понятия. О чем теперь жалею. — Почему? — едва находит силы пролепетать Орнелла. — Уж точно нашёл бы способ подготовиться лучше, — с трудом сглатываю, потирая пальцами тонкий листок. Она перевернулась на живот, вытягиваясь на локтях, коснулась моего лица в темноте. — Сегодня восхитительный день, не смей сомневаться. И ночь была замечательной. И вообще все хорошо, когда ты рядом, даже если все плохо. — Тогда ты не смей думать, будто это жалость, — предлагаю компромисс, не поднимая глаз. — Будь это она, я бы просто вручил тебе билеты, а не вез весь день на машине, заранее похитив паспорт из твоей комнаты. Я делаю это, потому что хочу. Хочу с тобой, понимаешь? И мне очень неприятно, когда ты начинаешь накручивать себя, придумывая новые оправдания тому, почему я так или иначе поступил. У этого только одна причина, других нет. Я понимаю, тебе сложно, но и ты меня пойми. Я не каждый день встречаю на пути людей, кто сначала думает обо мне, а потом уже о себе. Я не всегда могу адекватно реагировать на какие-то вещи, не всегда способен молниеносно рваться в бой, хватать за руки и останавливать. Было бы чуточку легче, если бы ты не убегала при любом случае, а давала мне время обмозговать сказанное тобой и вразумительно ответить. Количество оборванных разговоров давно пересекло опасную черту, это неправильно. Орнелла тычется лбом в мой лоб, оставляя ладони на щеках, рассудительно поглаживая кожу. — Прости, что иногда бываю невыносимой. Я усиленно стараюсь перестроиться. — Знаю. Я знаю. Нам обоим очень надо хоть немного глотнуть свежего воздуха, иначе свихнемся в том болоте, в которое превратились наши жизни. Поддаюсь вперед, залезая внутрь салона, ложусь рядом и крепко обнимаю, притягивая к себе так близко, чтобы не осталось ни единого пространства между нами. Покрываюсь мурашками вместе с холодными пальчиками, залезающими под мою толстовку, опасливо сбегающими рекой по позвоночнику. Она веером раскрывает ладони, начинает массировать кожу медленными движениями, следуя ритму моего дыхания, словно желая успокоить течение моих мыслей после долгой дороги. Скрещивает большие пальцы и легонько сжимает, скользит руками по пояснице и работает большими пальцами, сжимая и разглаживая плоть, как глину. — Вот так бы лежать и лежать, — глубоко выдыхает с закрытыми глазами. — И никуда от тебя. — Забудь. Просто забудь о Гарри и Орнелле, забудь о Стайлсе и Санторо, забудь историю их жизни, забудь мысли и сомнения. Есть только абстрактные парень и девушка, — быстро говорю, отставая от собственного дыхания, нагоняя его, путаясь в словах. Наверное, я звучал, как сумасшедший. Наверное, она испугалась. Наверное, подумала, что осталась наедине с чокнутым. — Нет, подожди. Остановись. Мне кажется… Подожди, я не хочу. Это осознание обрушивается на меня таким мощным чувственным потоком, словно удар в солнечное сплетение. — Не хочешь быть здесь…? — Я не хочу забывать. Я не хочу быть абстрактной или опять представлять абстрактного тебя. Я хочу помнить. Понимать. Чувствовать. Знать. Я хочу знать, что я — та, кто была с тобой. Я, живая и настоящая, а не выдуманная девушка с выдуманным парнем. В голове всплыло болезненное воспоминание и адски зловещие слова: «Меня ранит такое поведение моего любимого». Я не сдержался, поймав поцелуем сухие губы. Любимый научится вести себя правильно, чтобы больше не ранить то хрупкое, что всем сердцем предано ему.