В объятьях красного заката

Золотисто-красные лучи летнего закатного солнца пробивались сквозь листву деревьев. Они были тёплыми, как и лёгкий ветерок, путающийся в зелени листьев и трав. Он срывал с одуванчиков беленькие зонтики, разнося их по округе, заставляя плясать в причудливом танце в косых солнечных лучах, а затем отпускал их, позволяя приземлиться в высокую траву. Пушистые зонтики путались в каштановых волосах сидящего под высоким раскидистым деревом парня, делая его и без того кудрявую голову похожей на одуванчик. Его и так сравнивали с этими растениями те, кому посчастливилось увидеть его после душа, а теперь он и вовсе был похож на луговой козлобородник. Такой же худой, высокий и на голове пушистые парашютики. Избавиться от них он, конечно же, даже не пытался. Он просто наслаждался этим предвечерьем, сидя в одиночестве под отдалённым от шумного города деревом итиигаси, и слушая тишину, нарушаемую лишь шумом листьев от налетавшего порывами ветерка. Осаму закрыл глаза. Чёрт! Очередная попытка суицида обернулась неудачей. Дазай не любил боли, но несмотря на это хотел умереть: оставлял кровавые узоры у себя на запястьях остро заточенным лезвием, пытался повеситься, часто ходил на старую железную дорогу. Там он лежал на рельсах. По ним уже давно поезда не ходят, но Осаму любил бывать здесь не затем, чтобы осуществить свою мечту. Он приходил сюда просто подумать о смысле жизни. Школьник даже не знал, ради чего ему стоит жить. Своей матери он вообще не помнил, его первую любовь сбил насмерть грузовик, а лучшего друга в один момент просто не стало. Он потерял всё, что было ему дорого. То, что держало его в этом мире. Как же ему сейчас не хватает того лучика света, который бы помог ему, удержал бы на земле! Смерть ходила за ним по пятам, своей безжалостной косой выкашивая всех близких ему людей. Дазай был уверен, что однажды она и его утащит за собой, поэтому и пытался самостоятельно отправиться в её холодные объятия, чтобы пострадало как можно меньше его близких. Но у судьбы на юношу были другие планы. Она упрямо хотела дать ему выжить в этом мире, а для чего, было известно лишь ей одной. Дазай отчаялся в своих попытках обрести покой. Он уже не знал, что же он должен сделать такое, чтобы наконец избавить мир от себя и не мучить окружающих своим присутствием, не вызывать у своего отца, вечно занятого делами, на лице гримасу недовольства его очередной выходкой в качестве хоть какой-то эмоции. В противном случае он присутствия сына вообще не замечал. Мысли лились плавным потоком, подобно усталому ручью. Впав в состояние полусна, он почти отключился от реальности. Осаму даже не сразу понял, что в поток его мыслей тихонечко вплелась мелодия. Нежная и тихая, и такая прекрасная, что дух захватывало. Он медленно открыл глаза и прислушался. Звук издавал какой-то струнный инструмент, похожий на скрипку, но звук был более низким и глубоким. Музыка не была печальной, и заставила в душе всколыхнуться приятные, даже оптимистичные чувства. Дазаю отчего-то захотелось петь, но... Нет, Осаму, петь нельзя! Дазай вслушался и понял, что звук исходит с другой стороны толстого ствола раскидистого дерева, к которому он прислонился. Ах, как же прекрасна была эта мелодия! Словно сам ангел исполнял её. На миг юноше подумалось, что это за ним ангел пришёл, и исполняет теперь для него предсмертную песнь. Он был бы рад знать, что ангел играет для него на... Да чёрт возьми, что же это за инструмент?! Дазай затаил дыхание и решился осторожно выглянуть из-за дерева. По ту сторону широкого ствола, спиной к нему сидел... пожалуй, юноша. По крайней мере, школьная форма на нём была мужская. Конечно, девушка тоже могла бы надеть брюки, но вот зачем ей это бы понадобилось? Ни одна школьница в Японии не опустилась бы до такого. И тем не менее, со спины фигура больше напоминала женскую. Чёрные волосы до плеч, тонкая талия, неширокие эти самые плечи и довольно красивые бёдра, широко разведённые в стороны, чтобы поместить между ними инструмент. Виолончель... Человек исполнял вроде бы как что-то знакомое, но что бы это могло быть, Осаму никак не удавалось вспомнить. Мелодия то напоминала звуки падающих с потолка и стен капель в горной пещере, то становилась глубокой и протяжной, словно широко разлившийся поток, а благодаря тому, что музыкант время от времени просто щипал струны, не задействуя смычок, напоминала плач старой арфы. Смычок двигался плавно, музыкант раскачивался в такт музыке, словно забывшись в трансе, и Дазай поймал себя на том, что поддался ритму, раскачиваясь точно так же, умиротворённо прикрывая свои глаза. Углубившись в это состояние, он даже не заметил сразу, когда прекратилась музыка. А когда открыл глаза, увидел, как музыкант, спрятав инструмент в чехол, складывает раскладной стульчик. Повесив стульчик на ремне себе на плечо, он взял ручку чехла в другую руку, и стал отдаляться от дерева. Дазай едва сдержал первый порыв броситься за ним следом. Он уходил всё дальше и дальше, и когда между ними уже было довольно приличное расстояние, Осаму осторожно стал красться за неизвестным парнем. Его так заворожила игра этого музыканта, что ему непременно захотелось узнать, кто он и где живёт, но он боялся его спугнуть своим неожиданным появлением. Никогда ещё в жизни своей он не слыхал такой чудесной игры. От неё щемило в груди и наливались слезами глаза, а за плечами словно вырастали крылья. У этого музыканта несомненно был недюжинный талант. Вот только почему он выбрал такое странное место для репетиций? Дазай всё понял, когда увидел дом, куда вошёл виолончелист. Это была ветхая хибара в бедном квартале на окраине города, естественно битком набитая жильцами, как и все дома в этом районе, и во многих других подобных местах. Звякали ложки, гремела посуда, громко и визгливо ругались соседи, ревел младенец и клубком катались собаки на мостовой, прямо на каком-то мусоре, грызясь за вонючую кость. Боже мой, в каком же аду вынужден жить этот прекрасный юноша! Дазай ощутил, как его за сердце укусила жалость. Постаравшись запомнить дом, куда вошёл неизвестный музыкант, он развернулся, и пошёл прочь из этого квартала. Прочь, прочь! Пока собаки не стали хватать его за ноги вместо кости. Дазай с детства боялся и не любил собак, особенно бродячих. Был у него в жизни один неприятный случай. Придя домой, он потихоньку проскользнул в свою комнату, прилёг на низкую удобную кровать, закинув руки за голову, и попытался переосмыслить сегодняшнее происшествие. Он даже не мог понять, что взволновало его больше — сам парень или его великолепная игра, которую слушали лишь предзакатные облака, деревья в рощице, сверчки и птицы, да ещё вот он, случайный слушатель, оказавшийся так неожиданно свидетелем то ли репетиции, то ли маленького концерта. Интересно, где он репетирует, когда наступают холода? Ведь наверняка у него дома даже своей комнаты нет, а хорошо, если есть хотя бы угол для того, чтобы переночевать, в то время как у него самого дома столько места! Нужно проследить за ним и узнать, где он учится. Форма на нём была какая-то незнакомая, Дазай не знал какому заведению она принадлежит. Он закрыл глаза, вспоминая, как тот выглядел. Дазай успел разглядеть изящные музыкальные кисти с длинными пальцами, тонкий профиль, смоляные волосы и глаза не вполне азиатского разреза. Полукровка, что ли? Но хорош! Красавчик, нечего сказать! Блин, о чём он думает?! Ещё не хватало ему тут таких мыслей. Никогда он не обращал внимание на мужчин, как на объект сексуального влечения, а тут вдруг почувствовал в паху странное возбуждение от мыслей об этом музыканте. Он так странно напоминал со спины женщину с этими своими разведёнными в стороны коленями... Дазай почувствовал, что почему-то не может отделаться от этих мыслей. Скорее всего, виной была музыка. Странная и прерывистая, постоянно меняющая ритм, но удивительно мажорная, жизнеутверждающая. Словно этот юноша хотел таким образом сказать всему миру, что ему наплевать на всю грязь и вонь, в которой он вынужден существовать. А эта светлая школьная форма, сильно напоминавшая военный мундир... За спиной только крыльев не хватало! И сияние над головой, странный эффект, появившийся от игры света в закатных лучах... Дазай ощутил, что в паху у него уже не просто лёгкое возбуждение. Плюс ко всему, из-за напряжения ещё примешалась и боль. Но это же парень! И тем не менее, тем не менее... Придётся немедленно избавляться от этого напряжения древним и простым способом, иначе он рискует воспаление получить. Но чтобы так встало на парня?! Выходит он, Дазай... Нет, быть того не может! Его безвременно погибшая любовь была всё-таки девушкой, и скольких женщин и девушек он потом... А этот парень не слишком-то женщину и напоминал, когда не сидел в обнимку с виолончелью. Наоборот, фигура музыканта, вышагивающего по луговой траве по направлению к городу, когда он нёс свой инструмент, придерживая на плече ремень от стульчика, была вполне мужской. Дазай вздохнул. Ну что ж, парень он там, или не парень, а напряжение куда-то девать нужно, от какой бы причины оно ни возникло. Он знал, что должен в доме быть один, и поэтому не запер дверь в комнату, а просто уединился со своими мыслями. А мысли, как назло, лезли в голову самые скабрезные, самые смелые. Он вспоминал лицо музыканта, во время игры, запрокинутое назад, с приоткрытым ртом и закрытыми, словно в любовной истоме глазами, и на ум приходили такие картинки, что скулы сводило от желания. Возможно из-за этих фантазий финал его упражнений был очень бурным, Дазай не сумел сдержать вырвавшееся у него громкое рычание. Хорошо, что дома никого — отец с мачехой ушли в театр, а прислуга уже была отпущена до завтра. Он без сил облегчённо откинулся на подушку. До жути хотелось, чтобы эти фантазии стали реальностью. Никогда ещё он не хотел другого человека с такой силой. Да ещё и парня. Он, выходит, гей? Вот это номер! Да и фиг с ним. Теперь главное — как бы получить в постель этого прекрасного Закатного Ангела. Как бы так сделать, чтобы его не спугнуть? Дазай вспомнил, как в детстве ловил стрекоз и бабочек для коллекции, как терпеливо застывал, выжидая, когда же можно будет схватить трепещущее тельце и хрупкие крылышки, да так, чтобы не сломать, не помять, не испортить внешний вид, не осыпать разноцветную пыльцу с крылышек. Ему с каждым разом всё лучше и лучше это удавалось. А коллекция — вот она, висит в аккуратных, выстланных чёрным бархатом, ящичках под стеклом на стенке. Что же ему делать с этой бабочкой, когда он её поймает? А что так и будет, он в этом не сомневался. Он всегда получал то, что хотел, применяя старую тактику ловли. Но об этом он подумает потом, а сейчас главное — поймать! Поймать и... поиметь? Нет, какое-то слишком пошлое слово. Оно никак не может быть применимо к этому чуду, столь неожиданно явившемуся ему в объятьях красного заката под тем вековым японским дубом-итиигаси, с листьями, словно плоские зелёные сосульки с краями пилочкой. Ладно, он завтра подумает, чего хочет от этого парня, а сейчас надо спать, ибо что-то подсказывает, что предмет его страсти поднимается с первыми лучами солнца, а значит и ему, Дазаю, залёживаться не положено. Ох уж эти бедняки! Совсем не любят спать. Всё колотятся, толкутся, как вода в ступе, а толку от этого ноль. Как жили в нищете, так и живут, и жить будут, потому что по-другому мозгов жить не хватает. Так всегда говорит его отец и у Дазая нет причин не верить ему. Но почему-то очень хочется думать, что именно этот черноволосый музыкант заслуживает другой жизни. Такой талант не может и не должен прозябать в нищете. И это он услышал его игру только однажды! Если бы он мог играть перед Дазаем всегда, когда захочешь, Осаму бы всё отдал за это! Но первым шагом на пути к этой цели должен быть крепкий сон, иначе завтра ему не проснуться рано.

***

Наутро, потягиваясь, ёжась и отчаянно зевая, Дазай вполз в ванную и кое-как умылся, смывая с себя остатки сна. Вернее, обрывков тех откровенно бесстыдных коротких снов, от которых он всю ночь просыпался, и постоянно со страшным вожделением, воплощённым во вполне конкретное состояние одной немаловажной части его тела. В результате, к утру вся его постель была перемазана спермой, а он сам вялым и невыспавшимся. Да что же это такое?! Что он себе вообразил, этот музыкантишка? Как он посмел не давать ему спать всю ночь?! Нет, ну как хотите, но чёрт знает что творится! Мало того, что он, отчаянный бабник, весь вечер и всю ночь с ума сходит по неизвестному мужику, да так, как никогда ещё в жизни ни по ком не сходил, так ещё и во сне ему покоя не дали! Боги всемогущие, что это были за сны! Что они вытворяли в этих снах! Он такого с девчонками не творил! Да и не удивительно, у них же члена нет. Интересно, а он у него такой же как ему приснился? Да ну, блин же! Почему он об этом подумал? Какая разница, что там у него в штанах, у этого высокого стройного парня, со смоляными волосами до плеч, с тонкими пальцами, которые хотелось ощутить ласкающими всё его тело, с головы до ног, и обратно. Они наверняка ловкие и проворные, как и у всех музыкантов, послушные и нежные, во всяком случае, во сне были именно такие, поэтому он и кончал пока спал, да так, что постель оказалась грязной наяву. А эти его губы, которыми он во сне целовал Осаму? Да так настойчиво, умело, словно делал это ежедневно. Он весь вздрогнул, когда подумал о том, что надо бы обязательно проверить, так ли это. А может дрожь пробила от струи свежего утреннего ветра, пробравшего ознобом невыспавшегося шестнадцатилетнего маньяка, всю ночь прогрезившего о незнакомом парне, словно кроме него ничего в жизни важнее не было. За этими мыслями он не заметил, как дошёл до места. Вот и этот домишко, облупленный и грязный, но какая разница, если в нём живёт тот, кто ему необходим. Осаму хотел подойти поближе, но ему пришлось остановиться. На тротуаре клубком свернулась спящая собака. Как змея, подумал Осаму, и такая же опасная. Может вообще бешеная, на ухе даже чипа нет. Ладно, можно пронаблюдать и отсюда, ничего страшного, лишь бы его не пропустить. Он подтянул тесёмки капюшона своего худи, потуже затягивая их. Холодно, ё-моё! Только начало лета, и утра ещё прохладные. — Ты что здесь делаешь? — внезапно раздалось над ухом, и крепкая рука схватила Осаму за плечо, рывком разворачивая на сто восемьдесят градусов. Он развернулся, машинально занося кулак для удара. Какая сволочь посмела так разговаривать с ним, наследником автомобильной империи?! Да он его... Кулак, уже приготовившийся ударить, вдруг остановился в последний момент, пальцы разжались. На него в упор смотрели из-под мокрой смоляной чёлки жёсткие фиолетовые глаза. Так вот какого они цвета! Вчера, под молочного оттенка форменным кителем, он показался узкоплечим, видимо это была иллюзия, навязанная фасоном покроя. Не мог человек, вынужденный таскать большой тяжёлый инструмент, быть совсем чахликом, иначе ему это было бы не по силам. Нет, ну он конечно, не был Шварценеггером, но кое-какие мышцы у него были, и светло-серая футболка с коротким рукавом их только подчёркивала. На плече висело полотенце, тоже мокрое, как и волосы. На футболке кое-где проступили тёмные пятна, но не от пота, а как будто её натянули на мокрое тело. Одно такое пятно приходилось на сосок, который отвердел на утреннем ветру и теперь отчётливо вырисовывался комочком под тонким трикотажем. У Осаму внезапно перехватило горло, и он судорожно сглотнул. Вот же гад! Вблизи, и не в школьной форме, он был ещё прекраснее. Куда это он ходил так рано, в стареньких спортивках и футболке, и с полотенцем? Мылся, что ли? Ему что там, у себя и помыться негде? — Ты кто такой, и чего здесь торчишь? Сестра не будет с тобой встречаться! Я понятно обьясняю? — хмуро заявил парень со странным акцентом. Осаму ошарашенно посмотрел на него. Какая ещё сестра? При чём тут сестра? — Думаешь, если богатый, так за неё и постоять некому? — продолжал тем временем тот, сжимая ему плечо. А ведь больно! Осаму думал, тот слабее, ведь вроде музыкант, а хватка у парня будь здоров! Занимается чем-то, что ли? Такой, если тема разговора не понравится, и в нос засветить может, видно, что не слабачок, хоть и по виду ненамного старше него, а может и ровесник, просто покрепче Дазая. — Вы меня с кем-то путаете, — начал он, но парень сильно тряхнул его за плечо, заставив голову Дазая дёрнуться. От толчка капюшон слетел с головы, и парень остановившись, посмотрел на него. Через минуту на его щеках заиграла ямочками смущённая улыбка. — Простите меня ради Бога! — он убрал руку с плеча, отвешивая покаянный поклон. — Я и правда перепутал. Просто у моей сестры есть настойчивый поклонник, ходит сюда и ходит, ну просто надоел уже! Я решил его проучить, и обознался. У него светлые волосы. Боже мой, какая у него хорошая светлая улыбка, подумал Осаму, не в силах выдавить из себя даже слова. Опять у него в штанах сделалось то же самое, что было всю ночь. Да сколько ж можно, ведь уже болит! — А-а-а сколько в-вашей сестре лет? — отмер он. Какого чёрта он заикается?! Хорошо, хоть худи довольно широк и длинен, и то, что у него сейчас творится в джинсах, не разобрать. А то ещё посчитает его извращенцем, подумал Дазай. — Четырнадцать. Как раз такой возраст, когда чего-то уже хочется, а ума правильно выбрать ещё нет, — произнёс незнакомец со своим твёрдым акцентом. Откуда он? Явно иностранец. И ещё эта какая-то сестра. А рука у него сильная, просто так его не взять! Ну, Дазай и сам ведь не слабый, только ссориться с ним не хочется, ему от него другое нужно. Он набрал в грудь побольше воздуха и сказал: — Я прошу прощения, что вы неверно истолковали моё появление здесь, но я не знаю вашего имени, и не знал, как вас найти, только дом, где вы обитаете. Черноволосый снял полотенце с плеча и задумчиво посмотрев на Дазая, вытер со щеки влагу, убирая за ухо прядь мокрых волос. Как же сексуально он это делает! В паху у Дазая заполыхало огнём. Он чуть не застонал от боли, на лбу выступила испарина. — Я не понимаю, зачем я вам? — сказал музыкант, держа полотенце в руке, и Дазай понял, что ему в этом парне показалось странным. Он говорил слишком уверенно и слишком спокойно для своего возраста и материального статуса. Никакого волнения, лишь лёгкое светское любопытство, словно он стоит в бальном зале на фуршете. Дазай представил его в смокинге и с бокалом шампанского в руке и почувствовал, что это уже предел. У него перед глазами всё поплыло. Он пошатнулся, поискав глазами места, куда можно было бы присесть, и не найдя его, оперся о стену дома. Он вытер со лба пот, пробормотав: — Простите... — Вам плохо? — парень участливо склонился к нему. Фиолетовые радужки были совсем близко и Осаму прикрыл глаза, чтобы их не видеть. — Нет, нет, ничего страшного. Дело в том... — он сделал многозначительную паузу, лихорадочно пытаясь придумать, какую же причину назвать, чтобы пригласить его к себе в дом хотя бы на вечер. И тут, причина пришла в голову нежданно, сама, как озарение. Точно! — Я здесь по поручению моего господина, он хочет передать вам предложение выступить частным образом у него дома нынешним вечером, — выпалил он и перевёл дыхание. Конечно, шито белыми нитками, но что ж, если получше ничего в голову не пришло! Ну, что сказано, то сказано. Он с замиранием сердца ждал ответа. Иностранец вздёрнул бровь. На лице было написано явное недоверие. — А кто ваш хозяин? — спросил он голосом низким и певучим, как и звук его инструмента. — О, простите, я не сказал, — торопливо произнёс Дазай, — его зовут Дазай Осаму, я его помощник, вернее секретарь, и вчера случайно услышал вашу игру под тем итиигаси, и был покорён ею настолько, что имел нескромность сделать аудиозапись вашей игры, — вдохновенно соврал он. — Я дал ему прослушать, и он... — Настолько покорился, что не против послушать игру вживую? — криво усмехнулся иностранец. — Да, да! — быстро закивал Дазай, — Назовите вашу сумму, он понимает, что такой талант должен быть оплачен, не стесняйтесь! Кстати, как ваше имя, он просил меня узнать у вас. — Меня зовут Фёдор, — сказал парень. — О! Вы иностранец? — оживился Дазай, — Издалека приехали? На самом деле, Осаму уже по одному имени понял, что перед ним русский, всё-таки с Японией соседи. Но он был рад уже тому, что мог наконец с ним поговорить, с этим парнем, и любое слово, произнесённое тихим, даже каким-то вкрадчивым голосом этого человека, хотелось ловить как милостыню, хотя уж кто-кто, а Осаму милостыни никогда не просил! Он уже устал удивляться, насколько непривычно себя ведёт с того самого часа, когда услыхал эту колдовскую музыку и увидел этого парня. Он бы поклялся чем угодно, что до того никогда не думал, насколько была способна изменить его одна-единственная встреча. Вот ещё, до вчерашнего вечера, он даже знать не знал о существовании этого Фёдора, а уже сегодня без него не представляет себе жизни. Вот так, за здорово живёшь, взять и влюбиться в русского музыканта... Наверное, он гипнотизёр, решил Осаму, раз так смог его сходу заинтересовать собой настолько, что он целую ночь был как сумасшедший, а теперь готов всеми способами заполучить его. Фёдор помолчал, а затем ответил: — Мы с сестрой приехали из России, — и опять замолчал, исподлобья изучая собеседника. Дазай молчал, завороженно глядя на него, будто ожидая от музыканта какого-то откровения. А тот прищурился, а потом усмехнувшись, процедил тихо и лениво: — Ты рот свой закрой, секретарь, а то муха влетит, яичек наложит, будет у тебя во рту мушиное гнездо, — и протянув руку к подбородку Дазая, захлопнул ему рот, который у него оказывается приоткрылся, а он даже не заметил этого. Боже, какой кошмар! Он совсем себя не контролирует! Ещё бы слюни пустил, как какой-то слабоумный. Русский ведьмак! Если и сестра у него такая же, то тогда понятно, почему за ней неотвязно таскается этот белобрысый ухажёр! Похоже, у них это семейное. — А вы в какой школе учитесь? — вырвалось у Дазая, — То есть, я имел... «Ну мозгов ты точно не имеешь, секретарь», — ядовито хмыкнул про себя Фёдор, а вслух спросил, перебив юношу: — Так мне к которому часу быть у... — он сделал паузу, — вашего хозяина? Осаму стал вспоминать, что ему говорил отец по поводу сегодняшнего вечера. Он знал, что они со своей пассией опять будут на каком-то то ли приёме, то ли юбилее, и их не будет дома, но вот во сколько они уйдут, вот в чём вопрос. Затем он всё-таки вспомнил, что речь шла о шести пополудни. Он внутренне возликовал, а вслух, сделав самое серьёзное, как ему казалось, лицо, произнёс: — Господин ждёт вас к семи вечера. Вот вам, кстати, адрес! — он протянул музыканту визитку с адресом. Свою визитку. — Кстати, Фёдор-сан, простите, что не знаю вашей фамилии, но... — Ладно, я понял! — русский выставил руку ладонью вперёд, в знак того, что Осаму должен умолкнуть, — Подожди меня здесь, я вынесу свою визитку, я на пробежки такие вещи не ношу. Он зашагал к дому, перекинув опять полотенце через плечо, а Осаму покорно остался стоять, где стоял, словно пригвождённый к месту словами этого странного русского, не смея ослушаться его приказа, брошенного через плечо, точно слуге. Дазай бы в ужас пришёл, если б увидел, что делает этот человек, зайдя в свой дом. Там было почти пусто, мебели очень мало, но чисто, как в больничной операционной. Фёдор маниакально ненавидел грязь, и проживание в этом районе давалось ему нелегко. Осторожно, стараясь не разбудить юную светловолосую девушку, спавшую в кровати, он открыл свой ноутбук, и сделал запрос в гугле по Осаму Дазаю. Он удовлетворённо хмыкнул, когда машина ему выдала, что Осаму Дазаю всего шестнадцать лет, и что он не работает на хозяина, он сам был хозяином. Ну, хозяйским сыном, но это ничего не меняло. Фёдор провёл по лицу ладонью, отирая внезапно выступивший холодный пот. Значит, секретарь, говоришь? Ну конечно, секретарь! Сделаем вид, что твоей неумелой лжи поверили, мальчик, раз ты деньги обещаешь, автомобильный ты принц. Но! Только за игру, не более того. Очень уж нужны они им с Агафьей, которая терпеть не могла своё имя, и настаивала, чтобы её называли Агатой. Красивое лицо Фёдора перекосилось в болезненной гримасе. Адрес он дал! Да любая собака в этой стране знает, где живут эти Дазаи, автомобильные магнаты, производящие одну из популярнейших в Японии марок автомашин. И он тоже знал этот адрес слишком хорошо, без каких-либо визиток. Но ладно, визитка тоже пригодится, надо же будет как-то в дом попадать, а то там ещё охрана, в посёлке. А чего надо этому сопляку, Фёдор уже на месте разберётся. Игра ему нравится! Знает он, что в нём нравится вот таким вот богатеньким красавчикам-соплежуям вроде этого Осаму. Его уже не единожды пытались сманивать на вот такие частные «концерты» с последующим приватным танцем вокруг виолончели в качестве шеста и тем, что обычно потом за этим следует. Один раз, по незнанию, он купился на такое... Нет, он знал, что играет, мягко говоря, очень неплохо. Ладно, прекрасно он играет. Фёдор любил музыку, любил свой инструмент, на котором мог играть часами, до такой степени, что отточил мастерство до филигранности. Ему нравился этот инструмент. Он был слишком уж похож на человека, на мужчину. Низкий голос, узкая талия, изысканная форма, невосприимчивая для многих, поскольку инструмент был не очень популярен. Велик, тяжёл — из-за чего и мышцы пришлось поднакачать, — не очень-то с собой потаскаешь, не труба какая-нибудь, и не скрипка. Да и пьес для виолончели было гораздо меньше, чем скрипичных. Приходилось исполнять взятые из интернета различные каверы на известные мелодии. Вот эта, например, которую он репетировал вчера, была кавером на песню «Chlorine», одного известного американского дуэта. Сама песенка была так себе, но её виолончельный вариант, отрепетированный им вчера, это было нечто! Он сразу понял, что может и должен включить это в свою программу. Нет, от частных концертов вообще, он ни в коем случае не отказывался. Истинные ценители среди этих японских богачей почему-то не переводились. Вся трудность заключалась в том, чтобы отделить зерно от... не зерна. И за три с лишним года он выучился различать действительно желающих послушать хорошую живую музыку и, ну скажем так, других желающих. Он учился в выпускном классе частного пансиона, куда его в своё время устроил его покойный отец, и вынужден был во внеклассное время подрабатывать вот такими концертами на дому, поэтому он не удивился, что Дазай пришёл к нему с таким предложением. Он уже становился довольно популярен в кругах определённых ценителей музыки, и бывало, его адрес передавали из рук в руки. Вот только не на любое предложение он соглашался. Он ведь был не слепой, и прекрасно знал, что количество таких заказов выросло бы в разы, если бы его тоже могли передавать по рукам, но уже не как музыканта. Он знал это, поскольку не был обделён вниманием обоих полов. Слухи о молодом красавчике-виолончелисте экзотического происхождения уже поползли в светских кругах Йокогамы, и Фёдор подозревал, что скоро эти толстосумы начнут делать по поводу него ставки на тотализаторе, если уже не начали. Если бы не его покойный отец, может так бы и было. Его давно могли сделать чьей-то игрушкой. Просто знали, что не следует трогать детей этого человека, пусть даже и внебрачных, и пусть он уже и умер. Каждому избалованному богачу хочется иметь красивую игрушку, которой нет ни у кого, но Фёдор быть игрушкой не хотел. Слишком много чести. Его покойный отец был киллером международного класса. Такие люди обычно стараются никогда не иметь ни родных, ни близких, во избежание уязвимости. Только, к сожалению, у людей такой профессии иногда тоже бывают свои человеческие слабости. Вот так и здесь, при выполнении одного сложного заказа на территории Японии, он отдал своё сердце одной из её женщин. Отдал, не задумываясь, но о браке не могло быть и речи. Хотя детей от этой женщины он признал, дав им свою фамилию и русские имена, но он не хотел для своих детей повторения своей судьбы и тайно перевёз их на родину своей японской подруги, на которой даже жениться позволить себе не мог. Мать погибла ещё на бескрайних просторах матушки-России, и они с Агатой были вынуждены ютиться у её, ну и своих, нищих, сварливых, вечно голодных и до безобразия жадных японских родственников. Пока жив был отец, было как-то полегче. От властей им было назначено небольшое пособие, положенное им как сиротам, да и отец первое время тайно помогал им деньгами. Но потом они перестали приходить, и спустя пять месяцев после этого Фёдор и Агата случайно с оказией узнали, что теперь действительно являются круглыми сиротами, и денег от папы больше не будет. Японским родственникам говорить об этом было нельзя, так как они были их опекунами, и всё время бухтели, что им навязали два лишних рта. Агашка, хоть и маленькая была, ей десять было, понимала всё прекрасно и молчала, как допрашиваемый партизан. Федя стал работать по заказам, Агата всем говорила, что это деньги от её отца, и по большому счёту всем было наплевать, откуда они берутся, важен был сам факт их получения извне, так же как и то, сколько их было. А денег катастрофически не хватало. Ему надо было что-то капать в тощий карман японских родичей, оплачивать свой пансион и колледж Агаты, что-то есть и пить, во что-то одеваться, а его концерты приносили неплохую копеечку (пардон, иену) в их бюджет. Пособия по их сиротству было до жути мало, да и его алчные родственнички попробовали себе совсем прикарманить, за что от Фёдора, когда он подрос и окреп, огребли больших люлей. А после этого долго ещё шипели, орали и грозились вышвырнуть «этих выблядков» на улицу. И кроме того, была у Фёдора тайная цель — накопить денег на квартиру, купить и переселиться туда с Агатой. Вот почему Фёдор, стиснув зубы, бегал по этим чёртовым заказам, чтоб их! А ещё репетиции, для которых приходилось воровать время у учёбы. Ну да ладно, повода для паники нет. А соплежуй этот явно не опасен, не то что его отец. Очередной смазливый дурачок, избалованный принц, желающий получить игрушку-экзота для любовных игр. Только кроме мелодий он ничего от него не получит. Фёдор всегда умел отшивать таких, как этот юный толстосум, подверженный извращённым наклонностям. Пришлось научиться. В тот самый раз, воспоминания о котором теперь занозой сидели в его мозгу, один такой богатей, год назад позвавший его сыграть для себя, сделал с ним то, что до сих пор его преследует в кошмарах. Да, он заплатил по-королевски, когда узнал, что юный музыкант был девственником, но от этого было не легче. Он потом ещё полгода преследовал юношу, извиняясь и добиваясь повторения того, что между ними случилось, но Достоевский сумел дать отпор, и тот богач отстал, как Фёдор думал, навсегда. Ну да ладно, не надо думать о плохом. Он подкачался, окреп, и сумеет за себя постоять. А то, что произошло тогда, это просто единичный неприятный случай, повторения которому не было, и который можно было бы забыть... если бы было можно. Того похотливого богатея звали Дазай Акиро, и на экране ноутбука он был вполне узнаваем. Фёдор осторожно закрыл крышку ноутбука, покосившись на сестру, не проснулась ли, но она мирно спала.