В объятьях красного заката

Правду говорят, сколько ни убегай от прошлого, оно тебя догонит. И его, похоже, догнало. Но что же делать теперь? Сынок того самого насильника стоит теперь на улице и ждёт, пока Фёдор что-то решит. Даже нет, он и не сомневается, что решение будет положительным, такие как эти Дазаи не принимают отказов. Пальцы судорожно стиснулись в кулак, а в голове словно тысячи молоточков застучали. Фёдор закусил губу, глаза его блеснули. Этот концерт может стать уникальным шансом отыграться, другого такого не будет! Рука разжалась, пальцы вытащили из бумажника визитку. Да, у него теперь были и бумажник, и визитки, и кое-что на банковском счету. Не вечно же им с Агашей мучиться в этом гадюшнике! Любая сумма, говоришь? Фёдор зло усмехнулся. Да, ты точно любую сумму выложишь, лишь бы твой драгоценный сынок не узнал, что мы с тобой не первый день знакомы, насильник вонючий! И теперь уж ему должно хватить денег, чтобы навсегда распрощаться с этими гнидниками! Осаму уже истомился весь, ожидая Фёдора. Наконец, он показался в дверях, держа в руке небольшой прямоугольничек глянцевого картона. Осаму взглянул на часы. Хм... Странно, восемь минут всего прошло, а ему показалось, будто он вечность дожидается. — Вот, держи, — парень протянул ему визитку, на которой был иероглифами написан адрес, а латиницей фамилия и имя. Его имя! Дазай взял кусочек картона, при этом нечаянно дотронувшись до холодных пальцев Фёдора, словно к ледышке прикоснулся. Осаму не ожидал, что рука его неожиданно вздрогнет, и от этого мучительно покраснел. Да что же с ним такое? Когда это он краснел из-за прекрасных нищих музыкантов? Фёдор заметил его смущение и снисходительно усмехнулся. — Так говоришь, хозяин твой хочет послушать мою музыку, а ещё кто-нибудь будет? — Н-никого! Никого не будет! — быстро замотал головой Дазай, и Фёдор отвернулся, чтобы скрыть торжествующую улыбку. Ну конечно же никого, птенчик! У тебя на лице написано, чего ты хочешь от этого вечера. Ты будешь совсем один, поспорить можно. Даже слуг отпустишь. Они же у вас не ночуют, Фёдор это помнит! Он повернулся к Осаму, окинув его взглядом с головы до ног. Улыбка, появившаяся на лице в этот раз, была загадочной и холодной, а само лицо страшно побледнело, и казалось вылепленым из снега. — Так, к семи, говоришь? — обронил он небрежно, как будто об абсолютно неважной вещи, — Ладно, иди. И передашь хозяину — я буду. Изящная бледная кисть виолончелиста махнула небрежно-отпускающе, словно лакея прогоняя. Вот так с ними надо, богатыми суками, погрязшими во вседозволенности! Всё время, пока русский преодолевал расстояние до своего домишки, Осаму смотрел на него, как кролик на удава. Этот рост, чуть выше него, а ведь Осаму отнюдь мелким не был, а походка! Какая-то танцующая, дразнящая. Интересно, у него уже с кем-то было? С мужчиной, то есть... Весь погрузившись в размышления о таких интересных вещах, Дазай завернул за угол и со всего маху влетел прямо в симпатичного блондина с медово-сиреневыми глазами, одетого в тёмно-синий школьный пиджак поверх белоснежного худи и чёрные штаны. Они больно врезались друг в друга лбами. — Блин! Смотри, куда прёшь! — заорал Дазай от неожиданности и боли. И увидев, с кем его столкнул нечистый, ошарашенно потёр ушибленное место. — Ацуши?! — изумлённо вылетело у него. Перед ним действительно стоял и тёр лоб Накаджима Ацуши, его одноклассник. Единственный из класса, с кем Осаму общался. Дазай хмыкнул: — Ты что здесь забыл? Лицо одноклассника и друга пошло пятнами. Он замялся, отводя глаза в сторону и явно не ожидал встретить здесь Дазая, поэтому не знал, что сказать. Но ведь лучшая защита — нападение, и Ацуши пошёл в атаку: — А тебя самого с каких пирогов носит в таком районе с утра пораньше? Неужели заблудился? Так навигатор включи и на экран смотреть не забывай! Но затаившийся в уголках его глаз испуг, Осаму заметил. Он озадаченно прищурился, и тут его взгляд упал на волосы Накаджимы. Догадка, пронзившая его, была до смешного простой и Дазай, не сдержавшись, захохотал вовсю, несмотря на ранний час. Ему даже в голову не пришло, что он может кого-то разбудить. Ацуши изумлённо захлопнув рот, стоял и таращился на ржущего непонятно над чем Осаму, а тот так над ним угорал, что не мог остановиться. Наконец, откуда-то сверху визгливый старческий голос разразился бранью и Ацуши, вовремя поднявший голову, оттащил умиравшего от смеха друга за рукав, иначе вода, выплеснутая на них какой-то старухой, непременно попала бы на него. Да и вода ли это была? От выплеснутого с мостовой поднялся ужасный запах. Вот же старая карга! Отбежав в сторону, парни остановились, оглядывая друг друга, не попали ли на них брызги этой мерзости. Осаму уже было не до смеха, и он, немного успокоившись, прищурил глаза и с вызовом произнёс: — Так это тебя сегодня готовились по морде бить, а, богатый блондин? — По морде? Кто? — покраснел Накаджима. — За что? — Не за что, а за кого,— хмыкнул Дазай. — За сестру музыканта Фёдора! — А ты откуда знаешь, как его звать? — ощетинился Ацуши, — наверное, с его кулаком уже познакомился, потому и такой придурковатый с утра пораньше? Так ты сюда к Агате ходишь?! — прошипел он, скорчив злобную гримасу и сжал кулаки. Накаджима был похож на пыхтящий паровоз из старой кинохроники, ну разве что только пар не пускал. Вот же правда, что многие парни друзья до первой женщины! Вот уже и Ацуши, лучший друг, сам его отметелить готов из-за никогда не виденной им Агаты. Если б ему знать, из-за кого Дазай на самом деле здесь околачивается... Дазай выставил вперёд ладони: — Да нет, успокойся ты, я её имя от тебя услышал, и самого Фёдора имя недавно узнал. Да и вообще, — Дазай прищурился, — какого я должен тебе доказывать что-то, если про тебя и эту девчонку я узнал не от тебя, а, лучший мой друг? Ацуши потупился. В самом деле, Осаму не должен был узнать об Агате, видимо, её братец проболтался, раз они знакомы. Он не хотел рассказывать этому отчаянному бабнику о своей любви, потому что все, кто имели глупость так поступить, быстренько потеряли своих избранниц, перекочевавших в постель Дазая, в надежде подцепить богатого кавалера, но так же быстро оттуда и спроваженных. После гибели своей девушки Осаму как с цепи сорвался. Ни с кем не хотел заводить отношения надолго, а всех друзей растерял из-за того, что переспал с их девушками. Собственно, и они лучшими друзьями, по сути, не были. После того, как его действительно ближайший друг, Ода, умер от укуса ядовитого паука на австралийском курорте, Осаму никогда толком ни перед кем не раскрывался. Он боялся, что смерть опять заберёт того, кто станет ему дорог. Так что попрекать Ацуши тем, что он недостаточно откровенен, было несправедливо. А Накаджиму мучил вопрос, какие такие дела связывают Осаму с её братом? — А ты откуда знаешь Фёдора? — взгляд Ацуши был дерзким, но в голосе сквозили нотки любопытства. — Что это у вас за общие дела в такую рань? — Да нет никаких дел, — пожал плечами Дазай, — я просто пригласил его дать у нас выступление. Он же даёт частные концерты, вот, видишь? — Осаму протянул Накаджиме визитку Фёдора. — Здесь так и написано, смотри. Ацуши фыркнул: — Я и без тебя знаю, что Фёдор Достоевский в нашем городе очень модный музыкант. А то, что ты его сестру не видел, это прекрасно, а то и её бы у меня отбил, как у всех остальных их девчонок. Хотя я уверен, — добавил он после небольшой паузы, — она бы не клюнула на такого как ты, она не такая! — В смысле, такого как я?! — вскипел Дазай, — Какого это такого? Я тебя своим другом считал, а ты меня не таким считаешь?! Ах ты!... — Тише, тише! — Ацуши примирительно выставил руку вперёд, словно загораживаясь. — Как друг ты нормальный, но вот о девушках с тобой лучше не говорить, тем более, не показывать, а то они как на мёд слетаются на пиастры твоего папаши. — Только хрен им, — осклабился Дазай, — не люблю, знаешь ли, этого жадного блеска в глазёнках! Хоть бы уже как-то сдерживались, а то смотреть противно! — А вот я у своей Агаты такого как раз и не видел, — моргнул Накаджима. У Дазая едва не сорвалось: «Я у своего Фёдора тоже», но он вовремя проглотил язык. Спросил только: — Ацуши, а она похожа на брата? Ну, внешне? Похожа? — Нет, абсолютно не похожа, — замотал головой Ацуши, — она блондинка, как я, — а затем вдруг насторожившись, спросил, — а тебе зачем? — Да так, просто, ничего такого, — Осаму отрицательно покачал головой, — он меня за тебя принял, хотел отлупить. Сказал, что ты богатый назойливый блондин и он не даст вам встречаться. Ацуши заметно скис. Едва ли Дазай стал бы выдумывать такое. Обидно. Фёдор боится, что он несерьёзно относится к Агате, и Ацуши должен как-то переубедить его в этом. Вот только как ты переубедишь брата любимой девушки, если она сама не верит в это? Да, они ещё совсем юные, ей четырнадцать, ему на год больше, но то, что он чувствует к ней, не похоже на просто интрижку. Но как сказать об этом? Особенно родителям. Они сочтут, что она ему не пара и запретят эти встречи. — Дазай! — Ацуши поднял голову и посмотрел на него каким-то диким взглядом. — Я её люблю и это не шутки. Если б ты её увидел! Хотя нет, — поправился он, — как раз тебе её нельзя видеть. И если ты между нами влезешь... я тебя убью! Дазай на это только криво усмехнулся. Эх, знал бы ты, на кого я глаз положил, ты бы даже обрадовался. — Ладно, — он хлопнул одноклассника по плечу, — пошли, в школу опоздаем, и ещё одно: мне не интересна твоя Агата, чтобы ты знал. Я... — он задумался, подыскивая слова, — занял себя другими делами. — Какими? — стрельнул глазами Ацуши. — Да разными,— сделал неопределённый жест рукой Дазай, — отцу на фирме помогаю. — Ну уж и помогаешь,— недоверчиво насупился Накаджима. — А ты думал! Как могу! — расправил плечи Дазай. Ацуши только брови задрал. Никогда раньше не бывало, чтобы Осаму проявлял интерес к бизнесу отца. Что же такое должно было случиться в мире, чтобы Дазай вдруг занялся делами? Его никогда и ничего не интересовало, кроме выпивки, девок и экстремальных развлечений. Врёт, подумал Ацуши. Если бы он знал, как был прав, но кто же ему об этом скажет.

***

Весь последующий школьный день промелькнул для Осаму, как один миг, наполненный ожиданием вечера. Он бродил по школе как в тумане, часто не понимал, что ему говорят, и люди, махнув рукой, просто оставляли его в покое. Ацуши тоже не мог их на этот счёт просветить, но не желая в этом признаваться толпе, бродил следом за Дазаем с загадочной миной, интригуя соучеников и учителей. Напрямую спросить у Дазая боялись, так как знали — он так ответит, что отпадёт всякая охота спрашивать, а его верный клеврет Накаджима лишь многозначительно отмалчивался и закатывая глаза туманно заявил, что Дазай после школы теперь будет посещать свой личный кабинет в отцовском офисе. Подробности? Это пожалуйста к самому Дазаю, а он не уполномочен. И вообще, не доставайте парня, он бизнес осваивает, это вы бездельники вечно баклуши бьёте, а ему вздохнуть некогда! За что Накаджима так старался? Да всё просто. Дазай пообещал ему, пока они шли до здания школы, что сможет повлиять на брата его Агаты, чтобы он им не мешал встречаться. И что-то подсказывало Ацуши, что вот как раз в этих словах гораздо больше правды, чем в его мифическом занятии отцовским бизнесом. Домой Осаму летел как на крыльях, простите за избитый штамп, но его реально будто что-то несло, словно он оседлал прибойную волну или включился некий моторчик, до сих пор бывший выключенным. И чем ближе становился вечер, тем он больше ощущал эту эйфорию. Совсем скоро он снова увидит человека, равного которому он в жизни не встречал. Этот человек сыграет ему свою божественную музыку, любую, неважно какую, он всё делает просто божественно, а потом... На «потом» у Осаму и были большие надежды. Он весь день проходил, обвязавшись своим худи вокруг талии, чтобы не было видно внешнего, очень яркого проявления, о чём он сегодня думает. И вообще всячески старался незаметно прикрывать саму область промежности, чтобы не дай Бог никто не заметил, что его далёкие от учёбы мысли бродили совсем в другом направлении, и никаким бизнесом там и не пахло. А вот какой запах выбрать, чтобы пахло дома? Фёдор прийдёт из своей вонючей трущобы в его дом, и поэтому так хочется чтобы у него дома ему понравилось. Осаму постарается, он включит всё своё обаяние, но получит этого парня. Накаджима тут сегодня вспомнил, что он всех девок в их компании перетрахал, так он вообще трахал всё, что движется и женского пола. Ну разве что пожилых матрон не трогал, хотя при его-то внешности глазки ему строили, казалось, даже модели на рекламных щитах. Он начал половую жизнь с четырнадцати лет, когда они переспали с любимой девушкой в его день рождения. Следить за ним было некому, отца почти никогда не бывало дома, а многочисленным любовницам на него было наплевать, они были слишком озабочены, чтобы не потерять отца Осаму и его денежки. Они тогда дали зарок пожениться, когда вырастут, но все мечты раздавил тот проклятый грузовик с пьяным водителем. И Осаму понесло. За эти два года после её смерти, он оторвался по полной, став буквально секс-террористом. Он брал их пачками, и ныне покойный Ода тогда всё время ворчал, что Осаму заработает себе какую-нибудь нехорошую болезнь. Может он был и прав, но Дазая пронесло, ничего он себе не заработал, кроме кучи врагов и славы ветреного говнюка, для которого и маму родную отыметь было бы без проблем. Если б она у него была. Никто, кроме Оды, не знал, даже Ацуши не говорил он, почему он так поступает с девушками. Он боялся, всё время боялся, что привязавшись всерьёз к человеку, он его потеряет. Он и за Ацуши боялся, но поскольку ни один нормальный человек совсем без друзей не может, то он просто держал между ними некую дистанцию, надеясь таким образом обмануть судьбу. А по поводу Фёдора ему буквально снесло крышу. Он совершенно забыл о своих прошлых страхах. Ему просто казалось, что если он не получит немедленно в свою постель этого человека, то не сможет жить дальше. Его руки и всё тело и так были в бинтах, как у мумии, под которыми он скрывал многочисленные порезы от попыток суицида. После каждой следующей женщины, взятой им, он резал вены, резал себя, как бы наказывая себя за очередную жертву своей красоты и состояния своего отца, автомобильного магната, которое всем этим дурочкам не давало покоя. А может быть, именно этот русский станет тем самым лекарством против страха? Может быть, обретя его, он уже никогда не сможет его потерять, и у них всё будет хорошо? Осаму с замиранием сердца ждал этого вечера, имея тайную надежду именно на это. Казанова или нет, но он оставался подростком, и его мысли и надежды не шли дальше навязчивой идеи избавиться от этого проклятия одиночества, гнёт которого в последнее время уже стал просто невыносим. Он не вышел из своей комнаты, чтобы проводить с дежурной улыбкой отца и его бабу на очередную светскую тусу. Отец сам заглянул к нему, удивившись, что сын дома, а не шляется по каким-нибудь клубам. Он, конечно, ещё малолетка и далеко не везде его пускают, но дома его отпрыску обычно не сиделось, он всегда умудрялся где-то пропадать, с завидной изобретательностью отыскивая себе приключения на пятую точку, а отцу его потом из этого вытаскивай. Акиро только головой повертел от изумления и дал себе слово по возможности вернуться пораньше, а то, может, его развесёлый сынок опять чуть дом не спалит, как уже однажды было. Петарды и фейерверки — извечная опасность во время праздников. Надо было в тот раз не оставлять его одного дома праздновать с приятелями, но тогда Дазай-старший подумал, что сын уже почти взрослый, и он может обидеться, если отец будет его слишком опекать. Акиро вздохнул. Хотел дать сыну хоть немного самостоятельности, но сделал только хуже. Ну хорошо, что хоть пожарные вовремя приехали. Что же у него на этот раз? Едва дождавшись, когда отец уведёт свою очередную мадам на гулянку, Осаму стал кое-как готовиться принять модного молодого музыканта в своём доме. Надо было сделать всё так, чтобы гость не заметил какие-то специальные приготовления, а то его план окажется под угрозой. Но кое-что всё же сделать можно. Так, прежде всего, убрать из-под кровати залежи грязных носков, поскольку прислуга уже отпущена. Да и вообще, прислуга прислугой, но в комнату молодого хозяина горничные не допускались. Во-первых, отец хотел чтобы сын сам убирал у себя, а во-вторых, когда однажды горничная туда всё же была подослана, Осаму устроил такую истерику, что отцу не оставалось ничего другого, только капитулировать и больше не вмешиваться в личный неприкосновенный срач Осаму в его пенатах. Так, носки затолкать под ванну. Кстати и самому принять душ, не лезть же к Фёдору немытым! Фух, помылся, теперь можно и во всём доме побрызгать освежителем, а в комнате особенно! Дальше. Приготовить хоть какое-то угощение, ну хотя бы кофе с печеньем. Нет! Чай! Точно, он русский, значит должен любить чай, и он его приготовит. Сделав это, Дазай критически осмотрел весь настольный натюрморт и понял, что чего-то не хватает. Потом его осенило и он понёсся в цветник, чтобы срезать там лилию. Крупную и белую, под цвет одежды музыканта. Он поставил её в высокую изящную вазу и поместил между чашками. Охрану он предупредил, поэтому сидел как на иголках, ожидая звонка либо от охраны посёлка, либо в ворота. Он сидел и дёргался почти до самых семи часов, хотя и понимал, что человек, который позволяет себе вот так разговаривать с подобными Осаму, вряд ли станет торопиться. Осаму сам не понимал, почему он так позволил с собой обращаться, почему притворился собственным помощником, почему собственно, он уверен, что этот русский вообще прийдёт? Да нет, прийдёт, куда же денется, деньги-то нужны. Хотя он тоже хорош! Ляпнул же такое — господин даст любую сумму, только приходите. Это же несерьёзно, он теперь это понимает. И как он мог ляпнуть такое? А вдруг Фёдора эта глупая фраза насторожит, и он совсем не прийдёт? Осаму маялся, метаясь по дому в одной домашней юкате, чтобы не снимать потом с себя ничего лишнего, до самого конца седьмого часа. Ровно без минуты семь послышался визг тормозов напротив ворот, а ровно в семь зазвонил звонок на воротном столбе. Осаму нажал на пульте кнопку и ворота стали отъезжать в сторону, чтобы впустить того, кто стоял за ними. И только когда они полностью отъехали, и открыли глазам Осаму стоявшего за ними в ожидании высокого парня в белом с большим чёрным футляром в руке, только тогда прибывший сделал шаг внутрь, на дорожку, ведущую к дому. Осаму почувствовал, что у него внутри всё переворачивается. Фёдор шёл, и закатное солнце светило ему прямо в лицо, от этого его белый костюм с глухим, наподобие военного кителя, воротом, казался нежно-розовым. Впустив гостя, ворота тут же закрылись, тот даже не оглянулся на них. Красавцу-музыканту было, казалось, наплевать, что там покатилось, шурша и лязгнуло за его спиной. На самом деле он всеми силами попытался скрыть, что почувствовал себя как в ловушке, но на лице ни один мускул не дрогнул. Осаму встретил его у открытой двери, приглашая войти. Разувшись, Достоевский осведомился у «секретаря», где он должен будет играть, и получив ответ, кивнул и проследовал в указанном направлении. Он поднялся на второй этаж, следуя за «секретарём», усиленно делая вид, что ему верит, хотя его так и подмывало зайтись от хохота. Бедный мальчик! Фёдор же видит тебя насквозь, и все твои неуклюжие ухищрения ему, человеку, регулярно бывающему в богатых домах, видятся нелепыми и до крайности смешными. Хотя тебе нельзя отказать ни в гостеприимстве, ни в изобретательности! Этот столик, накрытый для чаепития и со скромно притулившейся за чашками бутылочкой коньяка... Напоить и трахнуть! В лучших традициях Дазаев! Прямо в яблочко. А эта белая лилия! Сговорились они, что ли?! Да нет, не может быть. Чтобы папаша разболтал сыночку об изнасилованном им в прошлом году русском мальчике, вот это уж вряд ли! У таких как этот Акиро, на такое духу не хватает. Тайком они конечно, и не такое вытворяют, взять хотя бы слухи о том, как совсем недавно некий японский аристократ, солидный человек, занимающий видный правительственный пост, влюбился в собственного внука и потом несколько лет с ним спал, выдавая наивному ребёнку приступы своей педофилии за тайное самурайское лекарство от юношеских ночных поллюций. Когда однажды их за этим застали, любвеобильному дедуле пришлось застрелиться во избежание позора. А внука поволокли к гипнотизёру, чтобы помочь всё это забыть, а потом ещё долго держали на антидепрессантах. Много подобных историй пришлось услышать Фёдору в его хождениях по частным концертам. И только они частично примирили его с тем, что с ним сделал этот похотливый любитель юных мальчиков. У Фёдора с того раза поселилось в душе чёткое и непреодолимое отвращение к сексу вообще, как к таковому. Но сегодня он почувствовал у себя непривычную и странную реакцию в брюках, когда увидел визитку, которую дрожа и краснея сунул ему этот мальчишка. Он ведь пробовал после того неприятного случая сходить к проституткам. Но когда с позором пришлось буквально бежать оттуда, поскольку даже эти умелицы не смогли его расшевелить, а потом то же самое повторилось и с жрецами любви, он всерьёз стал считать себя импотентом. Холодным как лёд, в белых одеждах. Снежный Король, так его окрестила одна бальзаковского возраста, всё ещё очень красивая дама с такими утончёнными манерами, что становилось неловко за себя рядом с ней и в то же время, до жути хотелось дорасти в этих манерах до её уровня. У неё было очень ухоженное лицо и изумительное тело. Она хотела его с жадностью стареющей самки, не привыкшей к отказам, и когда она принесла себя ему в своей спальне, словно дорогое и редкое блюдо на золотой тарелочке, а у него даже не встал... Фёдор, вспоминая об этом поморщился. Бить эта утончённая леди умела очень больно. А ещё орать и обзываться не хуже, чем базарная баба. Она была очень красива и выхолена, и пыталась его расшевелить не хуже проститутки, но... Достоевскому понадобилось время, чтобы обречённо осознать, что то давнее изнасилование, не причинившее впрочем, ему физического вреда, оставило на душе неизгладимый отпечаток. Страшное клеймо, которого вроде как не видно, но которое не давая о себе забыть, жжёт словно огнём. И ещё эта грёбаная лилия... Как тогда. Его папаша сказал, что это символ девственности. В задницу бы её засунуть этому старому козлу! Только музыка могла излечивать его больную душу. Пока Фёдор играл, он забывался в музыке, растворяясь в ней. Его хотят слушать? Да ради Бога! Любой каприз за ваши деньги, жрите не обляпайтесь! Да-а, выраженьице! В лучших традициях российских притонов и бандитских «малин», но произносить его любит истинный японец, единственный друг и одноклассник в его пансионе, Шибусава. Был ещё один, такой себе Колька Гоголь, с Украины. Казалось бы, почти что земляк! Но когда Достоевский, запинаясь и давясь слезами, решил им обоим рассказать о том, что с ним сделал этот Дазай, то эта белобрысая сволочь, с косой как у бабы, скорчила презрительную рожу и сбежала из их компании навсегда, а потом и вовсе ушла из пансиона. Остался один верный Шибусава Тацухико, который кстати, никогда и не пытался приставать к нему. Они просто были очень хорошими друзьями, и только. Фёдор уселся на стул, приготовленный для него, и расчехлив инструмент и доставая смычок, осведомился: — Ну, а где же твой хозяин, секретарь? Что-то его не видно. А денежки мне кто платить будет? Уж не ты ли? — Ой, Фёдор-кун, — язык Осаму заплёл заранее заготовленные слова,— он скоро будет. Он просто хочет послушать тебя, чтобы ты его не видел, у него серьёзная травма лица после аварии, и он... Фёдор молча, с усмешкой слушал эту сбивчивую нелепую ложь. Надо же, а сынишка у Дазая сказочник! Вон как складно заворачивает, красок не жалеет, ерундит вовсю! Травма... Это у него травма и от этого дома, и от их проклятой семейки! Ладно, сделаем вид, что верим, не будем смущать пацанёныша, который вон уже уселся с ногами на свою кровать и смотрит в ожидании, как голодный птенец. Он установил инструмент на шпиль, поставив его между коленями и спросил голосом, которому нарочно придал как можно больше бархатной хрипотцы: — Что мне сыграть для начала? — То, что вчера играл под деревом! — вырвалось у Осаму. Он выпалил это, побледнел и спрятал кисти рук в рукавах юкаты. Только бы не показать раньше времени эти чёртовы бинты, не то ему крышка. Вообще, с тёлками ему было плевать, видят они их, или нет, но вот от Фёдора их хотелось скрыть и никогда не показывать. Осаму судорожно вздохнул. Приходилось признать, что никогда (ну разве что относительно своей невесты) ему не приходилось испытывать такого. И также приходилось признать и название того чувства, которое он испытывал. Он влюбился. Впервые после смерти своей невесты (он её мысленно иначе и не называл), он почувствовал такое к другому человеку. Отца он ненавидел за бесконечную череду шлюхастых «маменек», и кроме отвращения испытывать к нему ничего не мог. А для отца он был просто пустым местом. Наследником, не более того. От взгляда Фёдора не укрылся этот жест. Фёдор внимательно присмотрелся к Осаму, затем отложил свой смычок, и встав, опёр инструмент о стул, и подошёл к Дазаю. Тот смотрел на него непонимающими глазами и только ещё больше съёжился, как улитка в ракушке. А русский быстро, не давая ему опомниться, отдёрнул широкие рукава и застыл, держа ткань на весу. Осаму попытался их выдернуть, но Фёдор захватил плотную ткань покрепче, задрав рукава так, чтобы было лучше видно бинтованные руки. Он, казалось, долго не мог найти слов, но проглотив вязкий комок, наконец-то спросил: — Это что? Осаму задёргался сильнее, но его схватили за руку и твёрдо глядя в глаза, распустили на ней бинт. Глазам русского открылись шрамы и свежие, буквально вчерашние, порезы на венах. Достоевский усмехнулся: — Суицидник? Осаму спрятал глаза. А тот, всё ещё крепко держа его руку, внимательно рассматривал шрамы и порезы. — Вот эти свежие. Папаша довёл? Осаму хотел было запротестовать, чтобы он не лез не в своё дело, но только шмыгнул носом и кивнул. Ведь это было из-за того, что он переспал с новой пассией своего отца, которая была не намного старше Осаму и которой, похоже, всё равно было, с которым из Дазаев спать. Спала с ним она, а противно было ему. Но он оттрахал её, как последнюю шлюху, да так, что она визжала от страсти, и сам же сделал так, чтобы отец об этом узнал, и хоть из-за этого обратил на него внимание. Фёдор с изумлением почувствовал, что ему отчего-то жаль этого парня, которого родной отец чуть не до гроба доводит. Он прижал голову Осаму к своему форменному кителю и стал гладить по непокорным каштановым кудрям. Такой папаша кого угодно доведёт, он-то точно знает. А Осаму прижимался щекой к белому кителю полувоенного образца и вдыхал исходивший от этого кителя запах. Его запах. Вдыхал и не мог надышаться. Внезапно руки музыканта буквально оторвали лицо Осаму от своего кителя, и тут же совсем рядом как-то сразу оказались его фиалковые глаза. Они с минуту смотрели в глаза Осаму, а потом приблизились совсем вплотную... Фёдор целовал его так исступлённо, словно это был последний поцелуй в его жизни. Он так требовательно вторгался в его рот, что Осаму даже растерялся. Что это с ним? Но получалось, что выходит даже лучше, чем Осаму предполагал. Он ведь боялся, что ему прийдётся ещё долго уламывать этого красавчика, а тот сам накинулся на него. По спине Осаму пробежал озноб от мысли, что он не очень хорошо помнит, как именно этим занимаются между собой мужчины. Он хотел найти и пересмотреть какое-нибудь гей-порно, но не успел. Из школы вернулся около пяти вечера, да и при отце, а тем более, при очередной новой шлюшке он такое искать не мог — а вдруг войдут и застукают, что он такое смотрит! Но, похоже, Фёдор опытен в таких делах. Он так целовался, что Дазай едва не задохнулся от его напора, а руки музыканта так настойчиво гладили по его юкате, пытаясь нащупать, есть ли что под ней, что Осаму и сам решил проверить, что там в паху у целующего его парня. Рука нашла там очень красноречивое доказательство того, что молодой музыкант совсем к нему неравнодушен, и попыталась подобраться к собачке «молнии» на ширинке, но тонкие сильные пальцы перехватили его кисть, а губы и язык перестали терзать его рот. Фёдор смотрел на лицо ошалевшего от поцелуя Осаму и видел совершенно пьяный от счастья взгляд, истерзанные, полыхающие кармином губы и струйкой стекающую кровь с нижней прокушенной губы. Видел отпечаток своей пуговицы на его щеке, видел ниже бинтованной шеи грудь, тоже иссечённую шрамами, видел в тёплых карих глазах сына своего давнего обидчика такую нежность и такое желание, каких никогда ни у кого не видел. Видел, и чувствовал, что увиденное странным и страшным образом перекликается с тем, что у него самого внутри, и он не знал, пугаться ему этого или поддаваться. — Ты что, думал, я не пойму, кто ты, Дазай Осаму? — произнёс Фёдор внезапно севшим голосом, — Думаешь, я такой нищий, что у меня нет интернета и я не увижу кто ты такой? Взгляд Осаму стал растерянным, лицо пошло пятнами. Он и правда думал, что Достоевский настолько небогат, что не может позволить себе пользоваться соцсетями. В таком случае, его попытка выдать себя за выдуманного господина была дурацкой. Блин! Всё летит к чертям! Фёдор такого не простит. Осаму отвернулся. Он не мог смотреть в глаза любимому, которого так подло обманул. Если бы он знал, чем были заняты мысли Фёдора, то ему бы стало намного легче. Он как раз пытался понять, почему он так хочет этого парня, что мозг закипает от желания и всё его хозяйство прямо рвётся из штанов после стольких лет абсолютного равнодушия к обоим полам. Дазай грустно смотрел на него. — Так ты не будешь сегодня играть? — спросил он. И тон его вопроса был одновременно и упавшим, и утвердительным. Ноздри музыканта раздулись, как у скаковой лошади перед взятием барьера, и Фёдор произнёс: — Нет, отчего же. Мы с тобой будем играть. В одну игру... — он сделал судорожный вздох, и договорил — Ты же хотел в это играть ещё утром, да и сейчас, наверное, хочешь. С этими словами он, быстро разведя полы юкаты Дазая, увидел, насколько сильно возбуждён паренёк. Он взял его руку, прежде тянувшуюся к ширинке, сам поднёс её к замку, и приказал: — Расстегни! Ты же хотел? Так давай. А когда пальцы Осаму послушно ухватились за собачку, не отпуская его руки, Фёдор потянул вниз, вместе с ним открывая замок. Дазай увидел его возбуждённый член и шумно выдохнул. Тот был немаленьким, вполне соразмерным росту русского, и в возбуждённом состоянии его головка так сексуально выглядывала из-за резинки трусов, что Осаму не выдержал, наклонился и лизнул её. Он услышал, как Фёдор громко и часто задышал и почувствовал, что его руку отпустили. Тогда он высвободил член музыканта из плена одежды, и стал делать с ним то, что прежде Достоевский проделал с его губами, еле сдерживаясь, чтобы не прикусить головку. Он то засасывал его весь, то выпуская, ласкал своим быстрым жадным языком, вылизывая каждую клеточку его поверхности, вплоть до тестикул, куда достать мешала одежда, и готов был делать это бесконечно долго, ведь он был так прекрасен! А Фёдор уже едва стоял на подгибающихся ногах и весь дрожал от наслаждения, доставляемого ему этим мальчишкой. Он прикрыв глаза, прижимал к своему паху голову Осаму, зарываясь пальцами в его густые кудрявые волосы и перебирал, и сжимал каштановые завитки, даже не отдавая себе отчёта, что делает. Он уже почувствовал, что вот-вот прийдёт к завершению и хотел выйти изо рта своего любовника, но руки Осаму обхватили его бёдра, не давая этого сделать и Фёдор кончил ему в рот, не сдержав громкого стона и тут же отстранился. Он увидел, как изо рта Осаму вытекает струйка его семени, смешиваясь с кровью из прокушенной губы, перевёл взгляд на свои брюки — на белой ткани алели свежие кровяные пятна. Осаму тоже смотрел на них глазами перепуганного совёнка. Он хотел что-то сказать, но жидкость во рту мешала и он не знал, что с ней делать. Фёдор лишь усмешливо качнул головой и припал к его губам, целуя парня и глотая собственное семя и кровь из губы Дазая, и чувствуя, что тот тоже пытается что-то глотать. Наконец, когда этот напиток был обоими выпит до капли, Достоевский присел с ним рядом и обнял Дазая, прижав его к себе. Они помолчали, приходя в себя после случившегося, а потом Фёдор спросил: — Ты где так сосать научился? Осаму пожал плечами. Что он мог сказать, если он сделал это в первый раз. До этого он с мужчиной не был, а то что делали с ним эти бабы, почему-то каждый раз оказывалось за гранью его контроля. Его юношеский секс, часто спонтанный, был настолько беспорядочен, что он не всегда успевал натянуть презерватив, и всё происходило настолько быстро и скомканно, что он не успевал уловить, что там толком делается. Да и вдобавок, в нетрезвом состоянии это сделать нереально. Всё его знание базировались на полупьяных обрывках воспоминаний и ощущений, и он старался поступать так, как делали когда-то с ним. Ах да! Ещё же и нынешний сон! Какие-то обрывки проступают в памяти, но почему-то теперь не хочется даже время тратить на то, чтобы вспоминать, что именно там было. Тем более, что Время Удовольствий ещё только начинается... Он потянулся к пуговицам кителя Достоевского и стал их расстёгивать. Фёдор не стал его останавливать, но и не помогал ему. Осаму расстегнул блестящие пуговицы кителя, потом принялся за белую рубашку Фёдора, и расстегнув её на груди русского, отодвинул ткань с левого соска, который увидел ещё утром, проступавшим сквозь мокрую футболку. Теперь у него к этой части тела Достоевского доступ был открыт. Во всяком случае, ему не запрещали приближаться к ней, чем Осаму немедленно и воспользовался. Он ещё утром хотел попробовать вкус этой капризной горошины, мгновенно набухшей и затвердевшей, когда её сжали юные и такие требовательные губы Дазая. Теперь он посасывал нежную, пахнувшую гелем для душа плоть, и просто балдел от запаха её, чуть солоноватой, такой маленькой, но твёрдой и упругой. Фёдор сначала тихо и прерывисто вздохнул, а потом хрипло простонал и вцепился пальцами в волосы Дазая, когда на его соске сомкнулись острые зубки, слегка прикусившие эту чувствительную к таким ласкам часть тела. Дазай не отстранился. Он понял, что его хватают за волосы не потому, что он поступает плохо, а совсем наоборот. Он продолжил покусывать один сосок Фёдора, добравшись и до второго и лаская его пальцами. Он даже не заметил сразу, куда перекочевали пальцы Достоевского. Сильные, красивые музыкальные пальцы, которые ласкали и гладили ягодицы Осаму и его прелестную дырочку между ними. Когда Дазай понял, что с ним делают, то выпустил сосок Фёдора из своего рта и поднял на него глаза. — Ты что? — спросил он, и голос его был прерывист и предательски дрожал, — Ты что хочешь сделать? Фиалковые глаза, затуманеные томной дымкой, посмотрели на него сверху вниз и невозможно бархатный голос, от которого у Дазая зашлось сердце, медленно произнёс: — А ты разве не хочешь этого? Ты ведь так и не кончил... Запах, голос и взгляд вместе составляли термоядерную смесь, которая околдовывала, очаровывала, лишала воли и Дазай смог лишь робко пропищать: — Я же там девственник... К его удивлению, юркие и настойчивые пальцы перестали массировать тугие сборочки колечка мышц между ягодицами. Глаза, сначала сиявшие сверху фиолетовыми звёздами, опять приблизились к его глазам. — Ладно, девственник, мы будем осторожно. Я не хочу сделать тебе больно. — А ты сделаешь так, чтобы я тоже кончил? — тут же поинтересовался Осаму. Фёдор не знал, что ответить, но лишь усмехнулся уголками губ: — Я постараюсь. Он опять поцеловал Дазая в губы, но на этот раз нежно, помня о прокушенной губе. У Осаму закружилась голова от этого поцелуя и он не смог удержать равновесие, упал на подушки, разбросанные по кровати, увлекая за собой и Достоевского, которого он схватил за лацканы и не выпуская их из рук, повалил его на себя, не прерывая поцелуя. Фёдор всё же оторвался от губ Дазая, хотя и с явным сожалением, но это было необходимо. Он взял руки Осаму за запястья и, поцеловав поочерёдно каждую из изящных кистей, положил их на кровать, рядом с Дазаем. Он сбросил свои белые брюки, перепачканные кровью Осаму и собственной спермой, затем настал черёд кителя, из кармашка которого он вынул маленький тюбик. И китель и брюки без жалости полетели на пол, как и положено грязным тряпкам, и стоит ли говорить, что трусы отправились туда же, снова явив глазам Осаму опять восставший член Достоевского, от которого Дазай глаз не мог оторвать. Оставшись в одной распахнутой рубашке, с тюбиком в руке, Фёдор забрался на кровать, где Дазай лежал, наблюдая за тем, как быстро разделся Достоевский, и теперь глядел на русского расширенными от восхищения глазами. Фёдор изумился про себя, сколько же искреннего чувства в этих глазах. Он вдруг понял, что его не раздражает ни это выражение глаз, ни сам паренёк, так по-щенячьи смотревший на него. И под этим взглядом что-то в нём вдруг треснуло и стало ломаться и таять. Боже! Он же пришёл сюда мстить, так что ж он так распускается? Он хотел разозлиться на сына человека обидевшего его, и не мог вызвать в себе злости. Этот красивый, но по-своему в чём-то несчастный мальчишка, чуть младше него, вместо злости вызывал в нём другое чувство, имя которого Фёдор даже мысленно оформить боялся, но оно было очень красивым и простым — нежность. О том, что это чувство всегда предваряет любовь, Фёдор предпочитал не думать. С врагами не бывают нежными, им не боятся причинить вред, а здесь... Хотя его насильник-папаша ведь тоже не бил Фёдора, не ранил его. Он просто вынудил сделать то, чего он, тогда ещё подросток, не хотел и боялся. Более того, он и после всего хотел, чтобы мальчик остался его любовником, только хочет ли этого Фёдор, не спрашивал. Обожающий взгляд Осаму лишил его последних остатков желания мстить, и Достоевский сначала было проклинал себя за мягкотелость. Потом в голову пришло простое оправдание, что сын за отца не отвечает, и что пережитое раньше от Дазая-старшего не должно повлиять на то, что он почувствовал к этому мальчишке с исполосованным телом, взглядом прекрасных глаз коньячного цвета, бывающим временами не по годам взрослым, и такими прекрасными... Он отмахнулся от этих мыслей. Стоя на коленях на кровати, где перед ним лежал желавший его Осаму, прикрытый одной юкатой, да и то лишь до чуть ниже пояса, и распахнутой на гладкой безволосой юношеской груди, он понял, что сейчас не нужно долго раздумывать, это только мешает. Тем более, что вид подрагивавшего от возбуждения члена Дазая, который выглядывал из щели между полами юкаты, такого крепкого и соблазнительного, сбивал со всех мыслей. Открытые взгляду бёдра Осаму были всё ещё в бинтах. Фёдор потянул за поясок юкаты, распуская узел, затем развёл полы в стороны, обнажая торс парня, в шрамах и бинтах. Он склонился над ним, и стал целовать шрамы, стараясь ни одного не пропустить, но намеренно не касаясь сосков. Во время поцелуев Фёдор ненароком задел член Осаму и Дазая сильно тряхнуло и выгнуло от перевозбуждения, как бывает от удара током. Он схватил ртом воздух, стиснув кулаки и пытаясь смять пальцами плотное покрывало. На конце его члена выступила большая густая белая капля. — Как много на тебе всего... — низким голосом тихо промурлыкал Фёдор. Словно рыкнул кто-то из крупных кошачьих. Осаму подумал, что это он о шрамах, но Фёдор имел в виду бинты. Он потянул за конец одной из повязок: — Сними их! Сними все! Я хочу видеть тебя, а не их,— громким шёпотом приказал он Дазаю, и тот с такой поспешностью кинулся это исполнять, что запутался в бинтах, так что Фёдору пришлось ему помочь, хотя они оба уже изнемогали от желания. — Какие красивые у тебя бёдра! — выдохнул Достоевский, не в состоянии сдерживать эмоции, и протянул руку, чтобы коснуться их. Кровь набатом бухала у него в висках, а сердце... Бедное его сердце! С ним вообще происходило что-то непонятное. Дазай было попытался сжаться в клубочек, но ему не позволили. Достоевский сначала огладил его бёдра ладонями, а затем, разведя их в стороны, стал целовать внутренние поверхности бёдер, без разбора, были там шрамы или нет. А Дазай комкал руками покрывало, извиваясь под поцелуями русского и сам подставляясь под эти страстные ласки, обжигавшие его словно лёд зимой, потому что от них, как ото льда пробегал по телу озноб, и кусал свои губы, не обращая внимания на боль в пораненной губе. «Фёдор, ну хватит!», хотелось закричать Дазаю, но он вместо этого только закатывал глаза, тяжело дышал, ахал и скрежетал зубами. А Фёдор, в памяти которого был впечатан каждый миг из того, что с ним сделал отец юноши, которого он сейчас ласкал, просто повторял то же самое с его сыном. Но только в этот раз всё было совсем по-другому, добровольно и по любви, во всяком случае, со стороны Дазая. Фёдор по-прежнему избегал даже в мыслях называть внезапно вспыхнувшее в нём сегодня чувство любовью, или как-то наподобие. Это могло быть желание, вожделение, тяготение, похоть, что угодно, но только не любовь. Он был убеждён, что любовь не может возникать так быстро и развиваться, расти так стремительно, меньше чем за сутки. Тем более, к сыну своего обидчика! Вот злости нет, это точно. Были нежность и жалость. Целуя и гладя своего юного любовника, Фёдор подумал, что отец Дазая может тоже влюбился, но его-то ведь Фёдор не любил... Главное, чтобы Осаму не узнал! Только не это, нет! Он и сам теперь почему-то не хотел, чтобы Осаму узнал про ту давнишнюю ночь с его отцом. Фёдор продолжал целовать и гладить бёдра Дазая, поставившего по обе стороны от головы музыканта согнутые в коленях ноги, и добравшись наконец до ягодиц и до сборчатого колечка между ними. Запах геля для душа, которым пользовался Осаму ему понравился. Молодец, мальчишка, хотя бы помылся, ну да ведь и знал, чего ему ждать! Не дурак, и это приятно. Запах этого геля возбудил Фёдора ещё больше. Он почувствовал, что больше держаться не может, а Осаму ещё не совсем готов. Достоевский даже растерялся. Он не хотел причинять боль, и не знал, надо ли что-то ещё сделать до того, как он войдёт в парня. Он вроде и помнил, что с ним делал Дазай-старший, но как назло именно в этот момент оно как-то забылось. У него ведь не было никого после того случая. Изо всех постелей он сбегал с чувством глубокого отвращения и никого больше к себе не подпустил. Да и сколько там ему лет, чтобы получить большой опыт, ему всего семнадцать, восемнадцать будет осенью. Выручил сам Осаму. Пока Фёдор продолжал его ласкать, тихо паникуя , что же ему делать, он тоже ощутил, что его тестикулы скоро разорвёт от желания, и простонал: — Фёдор, я больше не могу! Сделай уже что-нибудь, у меня болит уже всё! Пожалуйста... И тогда Фёдор решился. Набрав на пальцы смазку из тюбика, предусмотрительно купленную ещё днём, он не жалея её, смазал свой член, а затем пахнущее чем-то свежим и приятным, колечко мышц между ягодицами Осаму. Он поднёс свою головку к этому отверстию и взяв Дазая за бёдра, протолкнул её в него, и она, щедро смазанная, вошла легко и без особого сопротивления. Но Осаму вскрикнул и схватил Фёдора за запястья. Тот даже испугался, не больно ли ему? Но нет, Дазай вскрикнул просто потому, что это наконец произошло. Он уже устал ждать, его переполняло желание, у него в голове роились воспоминания о тех кусочках сна, где они с Фёдором занимались любовью. Ему было плевать, что он не сверху, ну и пусть! Лишь бы с ним, хоть как-нибудь, но вместе... Он не знал, что в этот момент Фёдор тоже лишался своей девственности, но только в области члена, а не ануса. Отец Дазая не тронул тогда ещё жалкий и тонкий отросток у ангельски хорошенького и худенького малорослого русского мальчишки, лишь попку не пожалел, хотя был очень осторожен, даже нежен с подростком, и его не покалечил, в рассчёте на дальнейшие встречи, и долго потом не верил, что Фёдор этих встреч не хочет. Он ведь тогда кончил. Совсем юный невинный мальчик, кончил без посторонней помощи, просто потому, что здоровый член взрослого дядьки массировал ему изнутри ещё не совсем развитую простату, но рефлексы не обманешь. Разум не хотел, а тело среагировало, и он стоял на четвереньках, обливаясь слезами и опустив голову смотрел, как собственный член предаёт его, забрызгивая роскошную постель старшего Дазая. Он тогда подумал, что его будут бить за испачканное бельё, но мужчина, бравший его, когда увидел такое, только рассмеялся и отпустив замечание, что мальчишка-де ещё юн, но уже горяч, схватил его за волосы и поставил смачный засос на шее Достоевского, одновременно с этим бурно кончая ему внутрь. Он потом ещё не раз в течение ночи брал мальчика, всё время меняя позы, но Фёдор кончить больше не смог. Так и уснул в слезах и чужой сперме, и уже без стояка. И с тех пор у него ни разу не вставал до нынешнего утра. Фёдор сильно изменился за этот год. Он решил заняться спортом, чтобы подкачать мышцы, и иметь возможность отбиться от подобных насильников. Занятия дали неожиданный результат — он сильно прибавил в росте, что с его волосами и лицом дало сногсшибательный эффект, и от поклонников и поклонниц не стало отбоя. Ему и верный Тацухико говорил, что он болен, и сочувственно советовал посетить доктора, только доктора ведь дорогие. Да и что бы он вылечил, если болезнь была не в теле, а в голове! Фёдор продолжил входить в Дазая, пока не вошёл совсем. А тот даже подвинулся навстречу ему, желая поскорее в себя впустить прекрасную плоть своего любимого. Он чуть приподнял зад, и немного подвигался под Фёдором, чтобы тот начал двигаться в нём. Он никогда не был с мужчиной, но с женщинами это было то же самое. Примерно то же. Только теперь в роли женщины был он, Осаму, и по его мнению, это было неплохо. Заметив, что музыкант замялся, он схватил Фёдора за плечи и уложил на себя, положив его голову себе на плечо, а потом поднял свои ноги, скрестив их на пояснице Фёдора, помогая ему принять удобную позу. А тот, почувствовав себя комфортно, начал наконец-то двигаться, впервые в жизни кого-то взяв сам, и по обоюдному желанию. Он даже предположить не мог, что брать кого-то бывает так приятно, особенно если тот молод, красив, и вдобавок совсем не против. В нём словно что-то сломалось, то, что мешало ему раньше жить. А Дазай только порыкивал под ним, подмахивая бёдрами и судорожно впиваясь пальцами в чёрные прямые пряди на голове русского музыканта. И плевать, что он сегодня ничего ему не сыграл, у них другие игры. Дазая впервые в жизни брали, и он был готов исполнять любые фантазии любимого, только бы ему было хорошо. Он теперь знал, что сделает с этим прекрасным мотыльком. Он будет последним в его коллекции. Последним и единственным. Он был готов из дома уйти, только бы быть рядом с Фёдором, и обязательно сделать харакири, если их вздумают разлучить. Фёдор задвигался быстрее, простата Осаму от этого уже сладко заныла, в предвкушении апофеоза, с простатой Фёдора происходило то же самое. Он поднял голову с плеча Дазая, чтобы заглянуть в его лицо. Глаза парня были томно прикрыты, искусанные напухшие губы слегка приоткрылись, словно приглашая к поцелую и Фёдор ответил на приглашение, яростно впившись в них. Ему сейчас было не до нежностей, поскольку он почувствовал, что тут же изольётся, и едва коснулся губ Дазая, так оно и вышло. Он ощутил, как тело Дазая тоже содрогнулось, и между ними сразу стало мокро, горячо и липко. Вот же я идиот, подумал Фёдор, не предусмотрел такой важной вещи! Он продолжил ещё какое-то время целовать Дазая, только уже намного нежнее. А потом попытался сползти с него, но кольцо из ног парня его не пустило. А руки Осаму обняли Достоевского, гладя его по спине и глаза умоляюще посмотрели на Фёдора. — Придётся в душ идти, — категорично сказал ему русский в ответ на этот молящий взгляд. Осаму только молча помотал головой. — Не пущу! — прошептал он. — Не дури, — серьёзно произнёс Фёдор, — Будем грязными лежать? Кудрявая каштановая голова усиленно закивала. После произошедшего ему вообще не хотелось мыться. Он так и сказал, что хотел бы оставить на себе частицы его, Фёдора. Тот не знал, плакать ему, или смеяться. — Осаму, — он впервые назвал Дазая по имени, намеренно избегая произносить его фамилию, ведь она была и фамилией его обидчика. Да и потом, имя у мальчонки совсем неплохое на слух, довольно нежное даже. У японцев ведь разные бывают имена, как и у любого народа. — Осаму, я не люблю быть грязным и липким. Если ты не хочешь в душ, то пожалуйста, не ходи, но хотя бы мне позволь помыться. — А где ты мылся сегодня утром, ты был в футболке на мокрое тело, — шаловливо прищурился Осаму, легко проводя подушечками пальцев вдоль позвоночника Достоевского вниз, до самой поясницы. По телу музыканта пробежала дрожь, Дазай почувствовал, что опавший член партнёра, всё ещё находившийся внутри него, снова твердеет и наливается силой. И Фёдор тоже это почувствовал, поэтому скомандовал: — Так, ану-ка давай без вот этого! Отпусти меня в душ. Я не могу ничего делать, когда я грязный, и весь липну! Осаму хихикнул: — Так я тоже, получается, липну! К тебе! Фёдор шлёпнул его по ягодице. — Не смешно, маленькая липучка, вставай, не будь поросёнком! Вдруг он нагнулся, нырнув рукой куда-то под кровать. И не успел Дазай спросить, что он там ищет, как рука Достоевского вытащила из-под кровати чёрный дурно пахнущий носок. Дазай не знал, куда девать глаза. Носок! Один-единственный предмет, незамеченный им во время лихорадочной уборки, грозил теперь испортить всё свидание. Ну всё, теперь точно Фёдор развернётся и уйдёт, раз он такой чистюля! Дазай даже и глаза закрыл, думая, что когда откроет их снова, то его любимого здесь уже не будет. Он полежал так немного, но чувствуя по-прежнему на себе вес другого человека, слегка приоткрыл один глаз. Фёдор немедленно поднёс к лицу Дазая злополучный носок. На его лице было смешливое выражение. — Убери пожалуйста! — скривился Дазай, пытаясь рукой отвести от себя эту вонючую напасть. Достоевский усмехнулся: — Остальные где? Небось, под ванной? От лица Осаму можно было спички зажигать. Он закрылся ладонями, чтобы Фёдор не видел, как ему стыдно, и сам удивился, что ему впервые стыдно перед кем-то за много лет. Нет, ну Фёдор точно гипнотизёр! А тот, улыбнувшись, отвёл его ладони, чмокнул Дазая в нос и сказал: — Ты такой же, как мой друг Шибусава. Он тоже любитель разбрасывать грязные носки по всему дому, а я каждый раз, когда в гости прихожу, их собираю и загружаю в стирку. Он поднялся, по дороге подобрав одежду, и пошёл в ванную, она же и туалет. Дверь туда невозможно было перепутать, поскольку кроме неё и входной двери в комнате больше дверей не было. Осаму остался лежать с открытым ртом. Надо же! Друг... Стоп, что ещё за друг? Они что, спят? Хотя в постели Фёдор повёл себя как-то странно, будто у него всё было в первый раз, но... мало ли! Осаму вскочил с кровати, и рванул в ванную. Пока шёл, почувствовал, как что-то потекло по ногам. Он даже не остановился посмотреть, что это, и так было понятно, просто мозг отметил это ощущение как непривычное, и он подумал, что на будущее надо бы салфетками запастись, чтобы вытираться по дороге в душ. И с удивлением отметил, что для него не было даже малейшего сомнения в том, что оно будет, это будущее. Когда он распахнул дверь в ванную, то столкнулся с Фёдором, собравшимся включать водонагреватель. — Тебе помочь? Парень обернулся, мазнув по нему глазами, и брови его скептически задрались. Он перевёл взгляд на себя, хмыкнул и взяв за руку Осаму, притянул его к себе и прижал, глядя ему в глаза. — Вместе измазались, вместе и вымоемся,— как-то совсем буднично резюмировал он, будто занимался этим каждый день. — Одежда моя в стирке, носки забросим после, теперь надо нас постирать! Осаму посмотрел волчонком, и не сдержал вопроса: — А со своим дружком ты тоже вместе моешься? Фёдор сначала не понял, потом рассмеялся и покачал головой. — С чего бы? Да ты ревнуешь, что ли? Осаму вместо ответа обнял его и прижался ещё теснее. — Даже и не думай, что я тебя кому-то отдам! Фёдор громко заливисто расхохотался, запрокидывая голову. Его смех больно резанул Дазая прямо по сердцу. Неужели этот его дружок стоит того, чтобы вспоминать о нём сразу после того, что у них только что было? Достоевский, отсмеявшись, наклонился и опять легонько чмокнул Дазая в нос. — Какой ты у меня жадный, — тихо исказал он, — И какой глупый! Мы с Тацухико просто дружим, и всё. У тебя что, друзей нет? Осаму виновато отвёл глаза. Вот же дебил! И правда, может быть, это только друг, а он уже и ревнует. Но что же делать, если он готов ревновать Фёдора даже к пыли, которая на него садится?! — Есть один друг. Он девушку любит. — Красивую? Осаму пожал плечами. — Не знаю, я не видел. Он говорит, что да. Он положил голову Фёдору на плечо. Они стояли в обнимку, ожидая пока нагреется вода, и Дазаю до боли захотелось, чтобы из него выросли корни, которые прорастут в Фёдора, оплетут его, как корни того дерева, под которым Осаму впервые увидел Достоевского прорасли в землю, уцепились за неё, да так, что теперь уже просто так не вырвешь, не выковыряешь этот широкий и сильный итиигаси, наверное уже не меньше века росший на том месте. Тогда, может быть, смерть не сможет его у Осаму отобрать. А Фёдор, сжимая в объятиях это израненное тонкое тёплое тело, так неожиданно ставшее ему родным, тоже чувствовал, что абсолютно не хочет выпускать его ни из объятий, ни из своей жизни. Ещё вчера вечером, репетируя под тем одиноким японским дубом посреди поля, он не знал, что этот парень вообще существует. Нет, ну то есть он знал, что у его давешнего насильника есть, вроде, какой-то ребёнок, и что они с Фёдором почти одного возраста, но никогда не думал, что судьбе будет угодно вот так столкнуть их, да ещё в одной постели. Ему и во сне не могло присниться, что именно сын Акиро Дазая станет его уникальным лекарством от импотенции. Что угодно, но только не это! И к чему себя обманывать, не тогда он почувствовал, что неровно дышит к этому юноше, когда понял чей он сын. Перед глазами всё время стоял момент, когда он трясёт парня за плечо, и с головы его слетает капюшон, открыв ему лицо с глазками брошенного щеночка, нашедшего хозяина. Фёдор усмехнулся. Осаму тогда разве что хвостиком не вилял. Краснел, бледнел, потел, мучительно изобретая причину для приглашения Фёдора сюда. А сейчас так его сжимает, будто боится, что Фёдор исчезнет. Достоевский утром даже не сразу сообразил, что с ним происходит. А когда понял, уже отпустив парня домой, то сначала долго сидел наслаждаясь предвкушением способа вечерней мести, а потом позвонил Шибусаве.

***

— Не думаю, что это хорошая идея, — тонкое лицо Шибусавы было как всегда флегматично спокойным, он предостерегающе покачал головой, когда Достоевский поделился с ним своими планами на вечер. — То есть, я за тебя конечно рад, что твой маленький дружок опять в порядке, но... Тацухико опустил глаза, слегка замявшись, а затем договорил: — Мне кажется, если ты туда сегодня пойдёшь и сделаешь то, что сказал мне, то это ничем хорошим не закончится. — Ну это смотря какого конца ожидать, — ухмыльнулся Достоевский, — по крайней мере, я хоть за себя отыграюсь! А представляешь себе морду этого старого пидора, когда он нас застанет в одной постели?! Да его просто от ревности разорвёт! Ну что ты всё башкой мотаешь, как заведённый, или я неправду говорю? Шибусава был крайне заинтересован заусенцем на своём мизинце. Достоевский подсел к нему поближе и заглянул в лицо, ожидая ответа. Шибусава достал ножнички для удаления заусенцев, и аккуратно отрезал кусочек мешающей кожи у ногтя. — Ну вот и всё, — сказал он, и лицо его стало довольным, — а то даже болело уже. Достоевский фыркнул: — Не старайся, Сатана не оценит. Тацухико был сатанистом, в то время как Фёдор яростно защищал идеалы православия. Как они умудрялись дружить, было известно только тем, кому они поклонялись. — Твою идею переспать с сыном Дазая он бы сразу оценил, — скептично ухмыльнулся Шибусава, с удовлетворением разглядывая свои тщательно взлелеянные длинные ногти, выкрашенные чёрным лаком. — Отомстить таким образом это совсем не по-христиански, мой друг. — Много ты понимаешь в христианстве, — опять фыркнул Достоевский. Молодой сатанист потянулся за расчёской и принялся тщательно расчёсывать свои длинные, спускавшиеся до пояса, белые волосы. Шибусава от рождения был альбиносом. У него даже глаза после пребывания на солнце без очков, приобретали красновато-фиолетовый оттенок. — Ты поможешь мне сегодня с волосами? — он посмотрел на Фёдора взглядом человека, абсолютно уверенного, что ему не откажут. — Да куда ж мне от тебя деться, — вздохнул Фёдор, принимаясь за привычную ему работу. Он частенько, по просьбе друга, заплетал его волосы во всевозможные косы и косички, чтобы они не путались. И ведь знает же гад, что отказать ему не смогу, думал Фёдор. Но с другой стороны, с кем ещё, кроме как с Тацухико можно было спокойно находиться рядом и не бояться, что полезет к тебе? Он не боялся даже спать в объятиях Шибусавы, когда приходил к нему зарёванным после очередного приснившегося кошмара, и друг, утешая, обнимал и гладил его, как маленького, чтобы успокоить, так что частенько русский уже успокоившись, засыпал рядом с ним. Он и не думал, что эти совершенно невинные объятия можно расценить как-нибудь иначе, хотя со стороны это выглядело, надо признаться, странно.

***

Щелчок отключившегося нагревателя заставил Достоевского вздрогнуть и разомкнуть объятия с Дазаем. Любовь любовью, но ходить чистым всё-таки приятно. Ну, Осаму пожалуй, ещё тот поросёнок, но это наверное от того, что его мать махнула на него рукой. — Прости, Осаму, а что твоя мама говорит по поводу носков? — осторожно спросил Фёдор. Осаму, отвернувшийся чтобы отрегулировать температуру воды в душе, ответил не оборачиваясь: — Отец сказал, что умерла при родах, так что она ничего не говорит. А все эти шлюхи не стоят даже того, чтобы их оттрахать. Сил на них жалко. А отцу на меня пофиг, лишь бы я не мешал. Он повернулся к Фёдору с совершенно спокойным лицом. — Он и сейчас очередную свою шлюхастую на развлекуху потащил, думаю, до утра не вернётся. Давай мыться, а то вода уйдёт. Только знаешь, Фёдор-кун, у меня всего одна мочалка... Достоевский нежно приподнял руками его лицо, становясь с ним под тёплые струйки из рассеивателя: — Ну значит, вымоемся одной, раз другой всё равно нет.