В объятьях красного заката

У Акиро Дазая не получилось вернуться слишком рано, как он хотел. Ему пришлось задержаться для произнесения поздравительной речи, потом для переговоров с необходимыми ему людьми, оказавшимися там, но всё же он попал домой до полуночи. Он весь вечер провёл как на иголках, вынужденный сдерживать себя. Ему было тревожно, что же там дома. Томило предчувствие чего-то странного, и он с удовольствием бы не пошёл сегодня вообще никуда, но на мероприятии были нужные люди и ему надо было с ними кое-что обсудить. Он так психовал, что довёл свою спутницу до слёз, и она сбежала от него, хлопнув дверцей автомобиля на прощание. Но Акиро и не печалился. У него таких было-было, да ещё и будет. И лишь только дверца за ней захлопнулась, он тут же и думать забыл о ней. Охрана открыла въезд на территорию посёлка, даже не высунувшись из будки. Все знали, когда кто-то мчится сюда, как тайфун, то это только Дазай, и он зол, а под горячую руку его лучше не трогать. Едва машина коснулась колёсами дворового покрытия около особняка и ещё не задвинулись ворота, Акиро Дазай уже выскочил из машины и кинулся в дом. В доме было темно и тихо, лишь в прихожей горел свет, всё дышало миром и покоем, но его сердце всё равно беспокойно сжималось. То странное предчувствие всё ещё гнало его вперёд, и он хотел всего лишь убедиться, что всё обошлось. Он заскочил в прихожую, осмотрелся и застыл. Не обошлось. В прихожей стояли довольно дорогие чёрные мужские туфли. Чужие туфли. Накаджима носил кроссовки, да и размер ноги у него был поменьше, а эти... Дазай взял их в руки. От них исходил странно знакомый запах. Какой-то полузабытый, волнующий, пробудивший в памяти воспоминания, связанные с чем-то из его жизни, что было когда-то важным и тайным. Каким-то не очень приятным событием. Он бросил обувь на пол, и помчался по лестнице на второй этаж к комнате Осаму, добежал, задыхаясь, открыл дверь, и замер на пороге, чуть не упав, но схватился за дверной косяк. В свете ночника были хорошо видны две мужские фигуры, спавшие в обнимку на кровати. Они были обнажены, и от пояса вниз прикрыты одеялом. Его сын, и какой-то непонятный голый мужик, чьё лицо было в тени от абажура, мирно спали на кровати в его доме, как ни в чём не бывало. Можно было разобрать, что волосы у нежданного пришельца чёрные, у него красивое тело, но черты лица были неразличимы в плохом освещении. Дазай хотел раскричаться на весь дом, и разбудить обоих, но слова вдруг застряли в горле. Возле стула в центре комнаты прислонённая к нему, опираясь на шпиль, стояла... виолончель. Акиро Дазай как стоял, прислонившись к дверному косяку, так и сполз по нему вниз, усевшись на пороге. Невероятно! Нет! Не может быть! Надо всё же подойти и разглядеть, не мерещится ли ему. Он зачем-то посмотрел на свои собственные ноги. Он забыл разуться. Акиро тихо снял обувь, поднялся, взяв её в руки, и как можно более неслышно подошёл к постели. Он взглянул на лицо парня, обнимавшего спящего Осаму и отшатнулся, не удержав своих туфель в руках. Они с громким стуком упали на пол, и парень, которого он разглядывал, поднял голову. Глаза Дазая встретились с фиалковыми глазами гостя, которые тут же вспыхнули торжеством и лицо парня озарила победная улыбка. Он прижал палец к губам, призывая Акиро молчать, но как назло проснулся Осаму. Он какое-то мгновение приходил в себя после сна, потом понял, что происходит, и испуганно сел, натягивая на себя одеяло. Его любовник, а Дазай-старший не сомневался, что именно любовник, наоборот улёгся поудобнее, закинув руки за голову. Осаму не мог из себя выдавить ни слова. Даже в свете ночника ему видно было, как смертельно побледнел его отец. Он испугался, что с ним сейчас случится какой-нибудь приступ, ну какие там вечно бывают у стариков. Осаму ведь не думал, что тридцать восемь лет это отнюдь не старость, но в шестнадцать многое кажется иным, а своя собственная жизнь бесконечной, даже если подумывал из неё уйти. Дазай-старший присел на кровать, неотрывно глядя на гостя тем взглядом узнавания, который был неизбежен в этом случае. Взгляд этот был настолько несчастным и убитым, почти плачущим, что улыбка сама собой сползла с лица ночного гостя, он тоже сел на кровати, и вытянув руки со сцепленными в замок пальцами поверх одеяла, сказал: — Осаму, дорогой, нам с твоим отцом надо серьёзно поговорить, — и уточнил, обращаясь к отцу Осаму, — так ведь, Дазай-сан? Тот смог лишь кивнуть, и принялся ждать, пока Фёдор, у которого вся одежда была на даный момент в стирке, замотается хотя бы в простыню. У них предстоял нелёгкий разговор наедине.

***

С той ночи прошло почти три месяца. На дворе уже подбиралось к сентябрю. Весь день был хмурым и ветреным, и только сейчас, к вечеру, тучи разошлись, открывая людям возможность полюбоваться закатом. Красно-золотым, как дорогая парчовая занавесь. Его панорама была великолепно видна из широкого, почти на всю стену, окна квартиры, официально оформленной на имя Фёдора Достоевского. Самому хозяину некогда было любоваться закатом, он готовил ужин для своего ненаглядного Одуванчика. Делал он это по вполне понятной причине — готовить, как и стирать, убирать, гладить бельё, планировать расходы, да и многое другое, Осаму, как и всякий представитель золотой молодежи, совершенно не умел. Войдя тогда в кабинет в доме Дазаев, Фёдор понял, что чёртов сатанист был прав. Хреновой идеей была эта месть. Папаша Осаму, конечно, был в ауте, но то, что эта ночь перевернёт и его душу, Фёдор вот так сразу не предвидел. С утра загоревшись планом мести отцу Осаму, он не думал, что вечером за такие мысли воздастся и ему. Господи милосердный, прости и помилуй грешную душу раба твоего недостойного Фёдора! Да, он плохой христианин, раз попал под власть этого страшного содомского греха, да, им овладела эта преступная страсть к человеку своего пола, но... Господь велел любить друг друга, а он полюбил. Знает, что это плохое оправдание, но только обратного хода не получается. Случись такое в другое время и в другой стране, в монастырь бы ушёл, но сейчас он чувствует, что не создан для монастыря. Он создан для Осаму, а тот для него, и катись подальше все заморочки любых религий мира, раз они мешают быть счастливыми тем, у кого есть такое взаимное чувство, о котором мечтают все пары, да и не у всех оно есть. Старший Дазай, едва успев закрыть за ними дверь, тотчас же бросился к Фёдору, и схватил его за плечи с возгласом: — Это ты?! Дальше он, видимо, говорить не мог, эмоции мешали. Он только гонял туда-сюда кадыком, без конца глотая комки в горле, а на глазах выступали слёзы. И непонятно было, это у него от обиды, или от чего другого, Фёдору было всё равно, и он спокойно, но твёрдо заявил: — Руки уберите, Дазай-сан. Тот вглядывался в лицо нежданного гостя, веря и не веря в то что видит. Он ещё в комнате сына понял кто перед ним, и теперь не мог не залюбоваться тем, каким красавцем стал Фёдор за этот год... Он нарочно не ходил туда, где мог встретиться с этим русским, на которого прямо пошла какая-то мода. А ведь это он сделал так, что его игру везде расхвалили ещё тогда. Он сделал это после того что у них было, естественно не проронив об этом ни слова, а лишь так отозвавшись об его игре, что все кинулись наперебой приглашать к себе мальчишку давать для них концерты, и даже находили это стильным. Он почему-то чувствовал себя виноватым за то, что случилось, хотя многие из его друзей заводили себе таких мальчиков. Многие из них потом переходили в категорию постоянных любовников, и никто не был против, и ничего зазорного Акиро в этом не видел. И ведь мальчишке нужны были деньги, он знал это, но... Его, тем не менее, послали. Сначала отдались, а затем послали. Разве так делается? Ну лёг ему на душу этот мальчишка, так было угодно богам. В чём же его вина? Он так и выложил всё тогда Достоевскому, вынужденному всё это слушать в одной простыне, наброшенной на него наподобие римской тоги. И свои руки он с плеч музыканта так и не убрал, поэтому Фёдору пришлось это сделать самому. После душа они с Осаму ещё кое о чём поговорили, прежде чем уснуть, и Фёдор выяснил для себя, что он будет говорить отцу своего... любимого. Да, Шибусава был прав, и неправ. Авантюрой это было с самого начала, но по-другому из этой ситуации было не выпутаться. Да и не он нашёл Осаму, этот суицидник сам нашёл Фёдора. Кто ж знал, что этот чёртов дуб, который и на дуб-то непохож, вот всё у них тут, в Японии, такое да не такое! В общем, откуда было Фёдору знать, что Одуванчик тоже любит торчать под этим грёбаным дубом?! Да и знал бы, так всё равно бы пошёл! Он тогда подробно, в красках, описал папаше Осаму, что сделает его сынок и с собой, и со своим отцом, когда узнает, что этот самый папаша не так давно сотворил с ним. И изложил ему, чего собственно хочет за своё молчание. И тут прав оказался он, а не Шибусава. Папаша Дазая и правда настолько дорожил своим сыном, что согласился на условия Достоевского, лишь бы он молчал про ту ночь. Он купил и подарил ему эту квартиру, чтобы Фёдор мог жить там с его сыном, он переселил Агату в комнату женского общежития при пансионе, где было не в пример чище, чем в том гадюшнике, откуда они так рады были убраться, но шумно было точно так же, а их сварливые родственнички могли только навещать её там. Если хотели. Он оплачивал их учёбу и в остальном они были на полном его обеспечении. Акиро даже обрадовался, когда понял, что на самом деле его оболтус Осаму попал в хорошие руки, и больше не режет себя и не вешается. Он на радостях выискал молодому дарованию продюсера, и скоро Фёдору предстоял первый в его жизни настоящий концерт в концертном зале префектуры Канагава. Может богачам этого города и будет жалко, что он больше не даёт концерты частным образом, но ему это больше не нужно. Теперь его музыка будет доступна для всех. В общем, жизнь, сделавшая такой крутой вираж, потихоньку становилась на другие рельсы. И всё это из-за того, что ему негде больше было репетировать, а Осаму решил в очередной раз порезать вены у заброшенной железной дороги. В последний раз. С того вечера он больше ничего с собой не делал. Бинты он правда носил, чтобы скрыть старые шрамы, но только на людях. Дома ему это было запрещено. Да и сам он считал, что Фёдор его отметины всё равно видел, а ходить в бинтах реально неудобно. Вот и сейчас он выполз из комнаты, где целый день проспал после бурной, даже слишком бурной ночи, в одних трусах. Кудри его были взъерошены, на щеке след от подушки, глаза заспанные, а тело, раньше бывшее в бинтах и шрамах, теперь было в шрамах и засосах. И тем не менее, его это не волновало, он вползая в кухню, счастливо потягивался, глядя на своего Федечку влюблёнными глазами, словно впервые его видел. Тот только провёл по нему взглядом, полным нежности, и возясь с едой на сковородке, улыбнулся: — Привет, Одуванчик! Ну что, выспался? Тот как раз потягивался, замер и произнёс: — А ты откуда узнал? — Что узнал? — продолжал усмехаться Фёдор, — Как тебя дразнят? А догадайся. Осаму порозовел: — Ясно. Накаджима ляпнул? Фёдор засмеялся и притянув Дазая к себе, прижал и чмокнул в крупные кольца волос на виске. — Не ляпнул, а любезно сообщил. И вообще, что тебе не нравится? Нормальная такая кличка, и похуже бывают. У меня вон одного знакомого Слизняком звали. Злился страшно, но сделать ничего не мог. Да и потом, я же хоть это должен о тебе знать от лучшего друга, тем более, что он мне, можно сказать, почти родственник. Они же с Агашкой мутят, и непонятно чем занимаются! А если они меня скоро дядей сделают? Осаму лукаво прищурился: — Думай, думай! Как же! А если я тебе скажу, что они ничем не занимаются, потому что Ацуши этого боится? — он помолчал, наслаждаясь эффектом, — Хотя твоя и хочет, — прибавил он, и цапнув из миски ещё горячую лепёшку, засунул её в рот. Вдруг он замычал, и открыв полный рот, стал махать на себя руками, пытаясь остудить то, что было во рту. Фёдор хотел что-то сказать, но Осаму торопливо налил в чашку воды и выпил, остужая во рту костёр. — Зубы испортишь, — проворчал Достоевский, — Куда ж ты хватаешь, оно горячее! — Пахнет вкусно, — сказал проглотивший еду Осаму, — а это что? Как называется? — Оладушки, — Фёдор сосредоточенно переворачивал лепёшки лопаткой, — варенье возьми. — Ну ради такого можно было и проспать весь день! — Осаму подцепил из миски ещё оладушек, и намазав вареньем, сунул его в рот. Фёдор всегда обожал смотреть, как Осаму ест. По его мнению, милее и прекраснее этого зрелища было очень мало вещей. Но сейчас он долго не мог этим любоваться — оладьи могли сгореть. Он тёплым взглядом окинул стройную фигуру в трусах с Пикачу, и принялся выкладывать в миску последние готовые оладьи. Еле достал для них нужные ингредиенты. Япония, блин! Чего надо, и не сразу найдёшь, хотя если постараться, то можно. Фёдор приготовил чай, по-своему, по-русски. В Японии даже чай не так пьют! Осаму не был против. Ему понравилось пить чёрный чай вместо зелёного и есть то, что готовил его любимый. Он сам едва ли мог приготовить банальный омлет, да и то он у него вечно подгорал. Фёдор уже был рад, что тот хотя бы приучился не раскидывать грязные вещи и делать уборку в доме. Осаму, в свою очередь, не хотел огорчать Достоевского, и старался поддерживать столь любезную для него чистоту. К одному только не получалось приучить его Фёдору — к купаниям в реке по утрам. Дазай стеснялся своих шрамов, и поэтому категорически от такого отказывался. А по ночам купаться, чтоб никто не увидел, было нельзя — могли оштрафовать. Хотя идею совместного ночного купания они тайком надеялись воплотить где-нибудь там, где не вмешивалась бы полиция. Может даже за границей, где ночи тёплые. Фёдор сделал им чай, и они уселись ужинать. Солнце за окном уже почти село, рассылая последние красно-золотые лучи в окна домов. Они сидели оба на полу за маленьким столиком, молча жевали и наблюдали за этими лучами, окрасившими в красновато-розовые тона мелкие светлые облачка на закатном небе, прихлёбывали чай из гжельских, бело-синих с золотом чашек, и им было просто хорошо. Осаму нацепил старую растянутую и застиранную, потерявшую цвет тёмную футболку, на груди которой была нестираемо-белая английская надпись: «Суицид — не выход!», а на спине такими же буквами: «Выход через окно». Фёдор, сидевший напротив с волосами, собранными по-домашнему, в хвостик, смотрел на него и думал, что всё же вовсе неплохо, что ему из-за происков завистников перестали разрешать репетировать в актовом зале пансиона. То, что он вынужден был проводить репетиции в чистом поле под крышей неба, в конечном итоге, обернулось вроде неплохо. Во всяком случае, прошлое, догнавшее его, сделав качественный виток, замкнулось, перейдя на новый уровень. Он мог теперь не бояться смотреть в будущее, в то время как раньше даже загадывать далеко боялся, и виной тому отчасти был его давний обидчик, а нынешний фактически родственник. Да, Акиро Дазая нелегко было заставить принять то решение, ради которого Фёдор изначально пришёл в его дом, и которое ему же пришлось на ходу скорректировать. Если бы не Осаму, не любовь к нему, ничего бы у Фёдора не вышло. Осаму... Он и подумать не мог, что такое бывает. То чувство, в которое он никогда не верил, странным образом возникнув между ними практически одновременно, сломало ледяную броню Снежного Короля, и очень быстро сделало в его сердце свой дом. И Фёдору не хотелось, чтобы оно из этого дома уходило. Он знал, что сейчас они допьют чай, а солнце совсем сядет. И тогда Осаму включит торшер с красивым абажуром, а Фёдор возьмёт свою виолончель, и станет играть что-нибудь красивое и нежное. Может быть, даже ту же «Chlorine». Осаму будет его слушать, положив подбородок на сложенные ковшиком ладони и смотреть, как в густеющих сумерках двигается, время от времени попадая в освещённый круг, тонкая рука со смычком, добывающим из струн те самые волшебные звуки, обворожившие его ещё давно, под тем деревом, в объятьях красного заката.