Жарче, чем солнце

Тело Дазая утопает в белоснежных хризантемах. В гроб их положили явно слишком много, и кожа слишком бледная, да и глаза, кажется, подведены – гробовщики перестарались, пытаясь придать пристойный вид трупу. Чуя морщится. Впрочем, трупу ведь уже все равно. Все заботы о захоронении взяло на себя агентство. Гроб простой, вишневое дерево с темной обивкой, одет Дазай в обычный деловой костюм, но вот цветы… зачем их столько, Накахара не знает, кажется, от их запаха горло царапает и глаза слезятся. Тигр из агентства подносит огромный букет белых лилий, его плечи трясутся, когда он кладет их в ноги и тихо утирает глаза рукой. Малышка Кёка гладит его локоть и отходит вместе с ним в сторону. Он сжимает ее ладонь, не прекращая плакать. Церемония что-то затягивается. Чуя сдувает челку со лба, глядит на часы. Желающих попрощаться пришло как-то слишком много для человека, который одним своим существованием умудрялся раздражать половину Йокогамы. Но факт остается фактом: здесь действительно собрались все члены агентства и даже часть портовой мафии, а еще многие, многие, чьи лица совсем незнакомы. Чуе хочется чихнуть от щекочущего аромата лилий, так что он сжимает пальцами переносицу. Наконец подходит его очередь. Он идет к гробу, сжимая шляпу в правой руке. Смотрит несколько секунд на заострившиеся скулы, закрытые глаза, которые никогда уже не посмотрят на мир. Тупица Дазай в кои-то веки молчит. Это событие само по себе радость лично для Чуи, но самое главное даже не в этом. Белый – цвет скорби. Белыми лепестками заполнено все вокруг, но Накахара знает, как много лет бывший напарник мечтал о смерти, так что траур тут неуместен. Он смотрит на мертвое тело Осаму в гробу и мысленно прощается: «Поздравляю тебя. Ты наконец это сделал» Через десяток желающих проститься гроб накрывают крышкой и заколачивают, спускают на тросах в глубокую яму, в которой тело будет разлагаться и гнить, съедаемое червями, пока не останутся лишь голые кости, пока и они не превратятся в прах. Лидер детективного агентства бросает первый ком земли на крышку гроба. У Чуи не хватает терпения смотреть, как кладбищенские рабочие ловко орудуют лопатами, засыпая могилу. Он надевает шляпу, разворачивается и идет прочь. Ключи звонко бряцают о тумбочку в коридоре, когда Чуя не глядя бросает их на деревянную поверхность. Цепляет зубами перчатку, снимает с руки, одновременно сбрасывая ботинки – как попало, сейчас не время заботиться о порядке. Время сейчас – просто напиться. Он проходит в гостиную, где за раздвижной дверью его личный бар, аккуратно подобранные напитки рассортированы по значимости события. Что он открыл в тот раз, когда Дазай исчез из его квартиры, портовой мафии и его жизни, забрав все вещи, уничтожив следы, словно его никогда здесь и не было? Чуя, вернувшийся с миссии только через пару дней после, тогда долго бродил по своему – их – дому, вмиг показавшемуся чужим, как только из него исчезла такая привычная составляющая. Так что же он пил? Не важно. Снимает шляпу, отбрасывая ее на диван, мотает головой, сдувает со лба прядь. Дазай обычно заказывал в барах виски? Отлично, тут есть бутылка неплохого, шотландский Dalwhinnie. Для такого события не жаль. Накахара приносит из кухни два стакана и форму со льдом, ставит их на журнальный столик в компанию к высокой бутылке с янтарным содержимым. Наполняет стаканы до середины, слегка соприкасается своим с тем, что предназначен для… стекло тихо звенит о стекло, а Чуя опрокидывает в себя жгучий виски. Залпом. До дна. Он еще помнит, как позавчера утром ему позвонил Мори-сан. «Дазай-кун умер», – звучит как шутка, избитая, несмешная от множества повторений. Чуя даже сейчас слегка хмыкает, наливая себе еще. На этот раз – до краев. В самом деле, этот раздражающий придурок разве может умереть? Он так стремился к смерти, словно у него вставал лишь от одной мысли о том, что она где-то рядом. А на деле был готов цепляться за любую возможность не встретиться с ней. Следующий глоток Накахара делает более сосредоточенно, ловит пряный солодовый аромат, старается прочувствовать медовое послевкусие. Взгляд цепляется за нетронутый второй стакан на стеклянной столешнице. Дурак ты, Дазай. Прохлопал отличный виски. После второго стакана хочется закурить. И наконец-то это можно делать на диване, закинув ноги на стол, стряхивая пепел прямо на подлокотник. Чую всегда раздражало, что Осаму выгонял его на балкон – какого, спрашивается, хрена? – но он каждый раз, злобно цыкая, выходил, прикрывая за собой дверь, даже если снаружи была непогода. В таких случаях он возвращался еще более злой, чем до такой необходимой ему никотиновой дозы. Растрепанный, с мокрыми волосами, если ветер был сильным и бросал в лицо капли дождя или снег, несмотря на навес. Тогда он назло обнимал Дазая, забирался оледеневшими пальцами ему под рубашку, стискивал до боли – а тот только смеялся, дурак. Чуя закрывает глаза, делая очередную затяжку. Все ведь вроде обернулось неплохо с тех пор, как Двойной черный снова встретился на миссии, когда портовой мафии и агентству пришлось пойти друг другу навстречу. Они тогда подрались прямо в лесу, где Чуя очнулся через пару часов после использования Порчи. Голова его лежала на коленях Дазая, а тот смотрел так… Накахара тогда вскочил и чуть не активировал способность снова со злости, но ограничился только тем, что вмазал этому ублюдку изо всех сил. А тот не дал сдачи. Просто попросил его выслушать. В итоге они все равно подрались, а на следующее же утро Осаму привез свои вещи, уместившиеся в одну дорожную сумку, в квартиру Чуи. Они оба изменились за эти пять лет. И да, это было до чертиков странно – один собирается на детективную миссию, другой – «да так, уничтожить кое-кого», и каждый старается не выдать свои планы. Это все было дико и непривычно. Задумавший играть роль протагониста Дазай? Хорошего не жди. Но зато у них были вечера. Чуя гасит окурок в стакане Дазая. «Ублюдок. Гад. Ненавижу. Не получишь ты свой первоклассный односолодовый, какое счастье, что я больше тебя не увижу. Катись в ад. Ты ведь этого так хотел». Допивая пятый стакан, Чуя думает о том, как же Осаму наконец повезло. И веревка не порвалась, и узел затянулся должным образом, и никто не зашел по малой нужде на заброшенный склад в порту, чтобы вытащить этого суицидального маньяка из петли. Можно сказать, сбылась мечта всей жизни. Сорвал джек-пот. Мысли становятся все более тусклыми, несвязными, а веки тяжелеют. Накахара ставит опустевший стакан на стол, делает последний глоток из бутылки, стаскивает пиджак и бросает его на пол у дивана. Утром ему вставать и тащиться в противоположную часть города, чтобы выбить долг перед мафией из хозяина подшефного ломбарда. Он зевает: завтра начнется рутина, сборная солянка из скучных миссий и еще более скучных собраний пяти боссов. Впрочем, зато никто теперь не будет его раздражать. Он подтаскивает поближе маленькую диванную подушку, кладет ее под голову, накидывает на себя плед. Сегодня он будет спать один, а значит, спать спокойно. Здание обрушивается с зубодробительным грохотом прямо на группировку, что вздумала отжать у мафии лакомый кусочек – выбивать деньги за крышевание с местных контрабандистов. «Хватило же смелости, – меланхолично думает Чуя, набирая на телефоне смс, – или тупости. Силенок только, к сожалению, не хватило». Нажимает «Отправить» на короткое сообщение о выполнении задания и достает из кармана плаща пачку. Последнюю неделю он мотался по миссиям сам, не посылая на них подчиненных. Других занятий все равно не было. Читать книги надоедало спустя две страницы, смотреть фильмы – через тридцать секунд, бары утратили былую привлекательность, друзей он толком не завел за эти годы – все строилось на иерархии, либо начальник ты, либо подчиненный – а случайные знакомства его не развлекали. Разве что гонки на мотоцикле еще приносили яркость в обычные дни. И успокаивало наблюдение за закатом. Чуя спускается на ступеньки набережной, садится на еще нагретый лучами бетон. Небо розовеет над морем там, где в него погрузился солнечный диск. Слышит за спиной покашливание. – Накахара-сан?.. Он оборачивается и окидывает взглядом темную фигуру Акутагавы. Тот еще раз тихо кашляет в кулак и выглядит даже более бледным и болезненным, чем обычно. – Как я понимаю, Вы уже разобрались здесь со всем? – Ага. Дел было на пять минут, – Чуя цепляет сигарету из пачки и чиркает колесиком зажигалки, выдыхая облако серого дыма. – Да… – Рюуноске прячет руки в карманы и смотрит на темные волны. – Меня отправили сюда на всякий случай... Я присяду? Накахару это смутно удивляет – этот мальчишка, почти гений, один из боссов, ¬– никогда не стремился сблизиться и даже не общался ни с кем на равных, всегда обращаясь к тому же Чуе, как к вышестоящему. Он вообще, вероятно, впервые слышит, как тот говорит так много. – Если хочешь. Чуя какое-то время просто курит, изредка косясь на Акутагаву, который словно застыл, сидя на ступеньке причала рядом с ним и глядя на закат, пока неожиданно не отмирает, просит: – Не дадите сигарету? Накахара думает, что сегодняшний вечер не перестает его удивлять, но протягивает пачку и зажигалку, наблюдает, как Акутагава с четвертой попытки добывает огонь и затягивается, как ни странно, довольно привычно. Отдает зажигалку, благодарно кивая. Какое-то время они молчат. – Вы скучаете по нему? Чуя даже не сразу понимает, о ком этот вопрос. Потом вспоминает, что наставником этого гениального мальца был Дазай, и тихо, хрипло смеется: – Нет, конечно. Этот ублюдок только меня раздражал. Серые глаза вспыхивают болью и удивлением на секунду, потом Рюуноске отворачивается, стряхивает с сигареты столбик пепла: – Да… понимаю. Накахара внезапно припоминает про нездоровую привязанность ученика к своему учителю и прикусывает язык. А дальше просто смотрит и смотрит на облака, которые сменяют цвет с оранжевого на сизый. Чуя как-то не задумывался раньше, что по такой сволочи, как Дазай, кто-то может тосковать. Он тушит сигарету об окрашенный розовым светом бетон и встает, отряхиваясь. Ему действительно не приходило в голову все это время, что Дазая, как бы… больше нет. Нигде и никогда. Чуя привык за годы знакомства к его исчезновениям, переменам настроения, просто командировкам и настоящим пряткам – попробуй выследи напарника и любовника, который хитер, как черт, и умен безмерно, так что способен замести любой след. Чуя смотрит, как волны лижут ступени у самых ботинок Акутагавы, а потом разворачивается и уходит. Рабочий день на сегодня окончен. Можно просто забыться и отдохнуть. – Он дорожил Вами. Накахара оборачивается на неожиданную реплику и видит, как привычная картина мира рушится на глазах: жестокий демон мафии сжался в комок, обхватив колени, уткнувшись в них лбом, так что волосы закрыли лицо. Чуя ощущает неловкость, и это чувство для него непривычно – и неприятно. – Кхм. Да? Хорошо. Я учту. Накахара спешит уйти от этой странной, сюрреалистичной ситуации. Туда, где спокойно и тихо, где знакомое пространство родной квартиры, где нет таких необычных вещей, как плечи одного из самых смертоносных боссов мафии, подрагивающие от рыданий. Он опрокидывает в себя стакан за стаканом – а опьянеть не получается. Листает новостную ленту в телефоне и не может собрать символы в понятные слова, преобразовать их в доступную информацию. Мир вокруг кажется зыбким. Ощутимо знобит, но, когда Чуя прикладывает ладонь ко лбу, он не может сказать наверняка, жар у него или нет. В шкафчике над ванной аптечка – все, что только можно применить в экстренной ситуации, там точно имеется. Движимый этой мыслью, Накахара по стенке идет туда, открывает зеркальную дверцу, шарит по коробкам, вываливая часть медикаментов на пол. Ему все хуже с каждой минутой – простудился где-то, не иначе, – но он наконец-то отыскивает градусник в этом ворохе бинтов, пластырей и антисептиков. Сует его под мышку, а сам изучает свое отражение в зеркале, показывает ему язык, осматривает горло – вроде не такое и красное. Взгляд падает на пластмассовый стаканчик на полке, в котором стоят две зубные щетки. Его и Дазая. Внезапно накативший приступ тошноты не получается усмирить. Чуя наклоняется и его тошнит прямо в раковину. Сначала вином, потом горькой желчью, и рвота не приносит никакого облегчения. Все тело ломает, корчит, Накахара, все еще сжимающий под мышкой градусник, прополоскав рот и напившись воды прямо из крана, плетется в спальню, щелкает выключателем ночника. Достает градусник, щурится, пытаясь различить цифры на маленьком дисплее через жар и спутанное сознание. «39,4°С» – значится на нем, Чуя смутно соображает, что среди лекарств в шкафчике должно быть и жаропонижающее, но встать и пройти такой долгий путь снова нет сил. Он сильнее укутывается в теплое одеяло, ощущая, как его трясет в ознобе, пока температура продолжает расти. Сквозь пелену бреда пробивается ощущение: кто-то кладет ему на лоб прохладную ладонь, которая заставляет головную боль отступить. Через ресницы он видит силуэт на фоне потолка, освещенного одним только ночником. Карие глаза смотрят обеспокоенно, мягкие губы двигаются, произносят что-то. Чуя протягивает руку и касается мягких, волнистых темных волос: – Дазай… Голос подводит, так что имя похоже на невнятный хрип. Накахара закрывает глаза, не в силах больше бороться со сном, и только успевает ощутить, как лба касаются прохладные в сравнении с его горячим телом губы.