Жарче, чем солнце

Когда становится совсем жарко, Чуя просыпается, откидывает одеяло, поднимает голову с подушки. В комнате светло, через тюль пробивается солнце. Горло саднит, голову будто сжали в тисках да так и оставили на всю ночь, а тело горит. Он расстегивает рубашку, пальцы плохо слушаются после сна. Чую не покидает смутное ощущение: вчера, когда он слег, случилось что-то хорошее, что-то, что обрадовало его, но ему так сложно вспомнить… – Дазай! Голос пропал, имя вырывается из гортани сипящим шепотом. Накахара прокашливается, но тщетно – это не приносит никаких результатов, он все еще ощущает неприятный комок в горле, только саднить начинает сильнее. Чуя обводит взглядом комнату – он один. Ни вещей, ни одежды, ничего, что могло бы подтвердить, что ему это не привиделось в лихорадочном бреду. «Дазая больше нет, он умер и все на этом», – повторяет себе Чуя, снимая мокрую рубашку и проводя ладонью по покрытому испариной лбу. Паршиво. Что за заразу нужно было подцепить, чтобы эта сволочь начала ему мерещиться? Он переворачивает подушку сухой стороной вверх, падает на нее и уже нажимает на кнопку вызова, чтобы набрать Мори-сану и сообщить, что временно выпал из жизни мафии. Вспоминает про отсутствие голоса, сбрасывает. Печатает сообщение – хвала Т9, что исправляет его промахи мимо кнопок. Голова гудит, а еще Чуя едва не падает, когда встает, чтобы натянуть висящую на спинке стула домашнюю футболку и приползти в ванную. Там он подбирает разбросанные накануне лекарства, запихивает их в шкафчик, среди них находит порошок от простуды, кладет его в карман. Взгляд снова цепляется за стаканчик с этими, мать их черт побери, щетками. Кривится от досады, тянется, чтоб забрать щетку Дазая и выбросить ее в мусорное ведро в кухне. Но передумывает в последний момент, отдергивает пальцы, и это заставляет злиться на себя еще сильнее. Этот ведь идиот сумел проявить крайнюю степень эгоизма и бросить его – на этот раз точно навсегда. Так почему же Чуя не может даже выбросить его блядскую зубную щетку?.. Его снова начинает знобить. Накахара разворачивается – слишком резко, так что приходится ухватиться рукой за дверной косяк, – и направляется в сторону кухни. Там набирает воды в чайник, ставит на плиту. Придвигает ближе табуретку, чтобы просмотреть верхние полки шкафов. Когда-то давно, еще до первого предательства Дазая, Чуя тоже слег с тяжелым гриппом. Тогда его ломало даже сильнее, чем сейчас, он и встать толком не мог, а Осаму суетился рядом, проявляя несвойственную ему обычно бытовую заботу: измерял полубессознательному Чуе температуру каждый час, пичкал таблетками и поил чаем, таким вкусным. Он, кажется, клал туда малиновое варенье? Узкая ступня соскальзывает с табуретки, Накахара едва не падает, хватаясь за ручку шкафчика и громко матерясь. Удерживает равновесие, передвигает банки на полке в поисках нужной. И находит ее пустой. На дне остатки розоватого и густого – наберется едва ли на ложку. Чуя бросает банку в раковину, садится на пол и закрывает лицо руками. Где этот ублюдок, когда он так нужен? Бьет кулаком по полу, потом еще раз, ощущая боль в запястье, шипя сквозь зубы. Чайник начинает свистеть на огне, отвлекая его от злости и боли. Накахара достает две чашки, в одну бросает чай, в другую – содержимое пакетика с жаропонижающим, наливает в обе кипяток до середины. А потом приносит бутылку коньяка. Дождавшись, пока заварится чай, щедро плещет его в чашку, отчего напиток становится еще более темным. На пятый день Накахару будит звонок в дверь. За все это время температура спадала до нормы лишь дважды, и он ощущает себя ужасно измученным, так что сначала решает и вовсе не открывать. Но гость оказывается весьма настойчив. Через несколько минут Чуя сдается, завернувшись в одеяло, шлепает босыми ногами в коридор и открывает дверь. За ней Хиротсу. Как всегда, подтянутый и собранный, лицо излучает сдержанную вежливость. Интересуется: – Могу ли я зайти? – Заходи, – хрипло отвечает Чуя, тут же закашливаясь, пропуская его внутрь. Похоже, работа нашла его даже во время болезни. Проводит его в гостиную, кивает в сторону кресла, даже не предлагая чай, мечтая, чтобы тот ушел поскорее, оставив ему возможность просто оставаться в темноте и тишине, не думать ни о чем и ничего не вспоминать. Хиротсу же садится в кресло, закидывая ногу на ногу, достает из портсигара сигарету, вдыхает ее запах: – Накахара-сан, Босс просил Вас явиться к нему незамедлительно. Чуя хмурится: – Боюсь, я сейчас не в лучшем состоянии. – Он сказал, что это дело исключительной важности, не терпящее отлагательств, – в голосе чувствуется нажим. – Речь идет об угрозе самому существованию Портовой мафии. Он приказал Вам явиться в течение часа. Чуя недовольно цыкает, поднимаясь с дивана: – Подожди меня здесь. На то, чтоб принять душ и одеться, уходит минут пятнадцать. На то, чтоб заставить себя протянуть руку и взять из стаканчика свою щетку, красную, не задерживаясь взглядом на второй, желтой, уходит еще минут пять. Чуя быстро чистит зубы, брызгает туалетной водой на лацкан пиджака. Его все еще немного пошатывает, но он надевает шляпу в прихожей и следует за Хиротсу в припаркованную у подъезда машину. Дневной свет больно бьет по глазам, а мышцы бедер ноют, когда Чуя шагает в сторону своего дома. Да, он сам предпочел пешую прогулку поездке с водителем, но это было нужно лишь чтобы успокоиться. Его гнев истаял за первые двадцать минут ходьбы, так что теперь ему просто хочется прилечь прямо на асфальт. Угроза существованию мафии? Ха. Элис-чан пропала и Мори-сан подозревал похищение? Ха-ха. Она просто уснула в чулане, пока играла в прятки с телохранителем? Твою-то мать. Иногда серьезная, опасная организация больше походила на цирк с конями. Хотя от Чуи не укрылось то, насколько оценивающе, внимательно смотрел на него Босс. Явно пытался вычислить, насколько все худо. Даже спросил, останется ли Накахара в мафии. Но что за черт? Он всего лишь простыл. Еще один идиот, считающий, что Чуя станет убиваться по Осаму. Дичь какая. Краем глаза Чуя ловит слева в толпе встречного потока людей темные вьющиеся волосы, резко разворачивается, потрясенный. И тут же бросается следом, пробираясь через толпу. Это определенно был придурок-скумбрия! Перепутать невозможно. Накахара и до этого подозревал, что тот не мог позволить смерти сцапать себя так просто, почти уверен же был, что тому нужно надежно скрыться, возможно, даже по приказу агентства, подстроив свою смерть, не сказав ничего даже Чуе, чтобы не нарушить конспирацию. Он знал! Сердце захлестывает неуместная радость. Вот он уже почти настигает высокого брюнета в плаще, тянет за рукав: – Дазай! Ублюдок, я так и думал!.. Осекается. Обернувшийся к нему мужчина вопросительно глядит сверху вниз. И это не Дазай. Совершенно точно. Не похож даже ни капли и старше лет на двадцать. Чуя отпускает его рукав. – Прошу прощения. Обознался. Разворачивается и спешит прочь. И кажется, асфальт проваливается под его ногами. В квартире полумрак и тишина, прохладно – приятный контраст с шумной душной улицей, но Накахара ощущает, что устал от этих стен. Он никогда еще не проводил здесь столько времени в одиночестве. Сует градусник под мышку и закрывает глаза, стараясь дышать глубоко и спокойно, но все равно чувствует себя на грани нервного срыва. Сегодня он… буквально погнался за чужим человеком на улице, ликуя от одной возможности, что это может быть Дазай? О черт. Черт. Черт. Твою ж мать. Откуда-то из середины грудной клетки вылупляется боль, расползается по всему телу, заставляя сердце сбиться с ритма, а пальцы сжаться в кулаки. Как он справился с тоской, когда Осаму ушел из мафии? Кажется, он тогда жил лишь жаждой набить ему морду при встрече. Но что делать сейчас? Термометр пищит, Чуя смотрит на экран – наконец-то норма. Выбирается из-под одеяла и идет в кухню за чаем, попутно решает прихватить какую-нибудь книгу из гостиной и пачку сигарет, брошенную там же. За балконной дверью – прохладный вечер. Солнце уже садится, Чуя неожиданно решает выйти на балкон, чтобы немного развеяться. Там стоит пара плетеных кресел и стол, на котором горшок с алоэ, часть листьев засохла, превратившись в колючие коричневатые палки. Чуя еще помнит, как Дазай, сияющий и страшно довольный, притащил домой этот куст: «Ты знал, что алоэ на языке цветов означает горечь и траур?» – «Как на языке цветов сказать: “Прекрати тащить в мой дом всякую бесполезную фигню”?» Они тогда спорили недолго: Накахару, тогда много работавшего, почти не видевшего Дазая целую неделю, куда больше интересовало, как шустрее расстегнуть пуговицы на его рубашке. Чтоб стянуть ее, усадив Осаму к себе на колени, прижаться кожей к коже, оставить укус под ключицей и с нажимом провести пальцами по его спине, ощущая, как партнера пробирает дрожь. А не какое-то там алоэ. Утром он переставил горшок на балкон, чтоб не занимал в комнате место, а Дазай продолжал заботиться о растении, пока не… Чуя опускается на холодную плитку балкона, становится на колени перед столом, на котором стоит полумертвый цветок. Воспоминания пронзают болью – и сладостью. Ему вдруг безумно начинает хотеться спасти, защитить хоть что-то, что связано с человеком, занимавшим все его внимание почти половину жизни. Он внезапно отчаянно не хочет отпускать; одной рукой обламывает с алоэ иссохшие стебли, другой вытирает слезы. Потом приносит из кухни воду в чашке, поливает растение, протирает влажной тряпкой листья, покрытые пылью. И не перестает ощущать тупую, ноющую боль, словно ему вмазали битой по сердцу, а он будто живет в замедленной съемке, пока мир вокруг движется с обычной скоростью, так что до него дошло лишь сейчас.