Bidrod Mistaka

На некоторое время сессии прекращаются: у них слишком много работы. Запись, минуса, хореография, заявки на фестивали и (Маттиас очень колеблется в этот момент, но все остальные считают, что это нужно) — та песня на Евровидение. Ко всему ещё надо встречаться с дизайнерами и доделывать костюмы, надо репетировать, надо дописывать новое. Маттиас все чаще остаётся ночевать в студии — до позднего вечера они работают с Эйнаром или Клеменсом, а ночью он пишет-пишет-пишет, подгоняет свои стихи под минуса, пробует, как они ложатся, чтобы утром можно было показать ребятам варианты. Сначала эти ночные посиделки проходят под диетическую колу, потом — под энергетики, потому что нехватка сна накапливается. Сегодня он чувствует себя измотанным и добавляет к обычному набору пару банок пива — может быть, если расслабиться, работа пойдет немного лучше? Мысли не дают ему покоя. Деньги на группу он попросил у отца, и тот потребовал взамен полный контроль над ними. Маттиас тянул, как мог, но сейчас вопрос встал ребром. Он знает, что вынужден будет согласиться, и это лишь дело времени. От этого знания тошно. — Мне не нравится, что с тобой происходит, — Сольбьорт неслышно подходит сзади, кладет прохладные ладони ему на плечи. Маттиас дёргается от неожиданности, роняет ручку. — А подкрадываться обязательно? Я думал, ты уже ушла, — если бы он не был таким усталым, это звучало бы возмущенно. Его грустное одиночество нарушили, и это удивительно неприятно. — Я и собиралась, телефон забыла, — она убирает руки, садится рядом. Перебирает исписанные листы. Хмурится, ловя обрывки слов. «Отвращение», «дёшево продался», «умрешь в одиночестве». «Только не читай их, — молится он про себя, — пожалуйста, только не читай этот пиздец.» Маттиас чувствует себя как в мышеловке. Он слишком много вложил себя, чтобы Соль не разобралась в том, что происходит, а раньше, чем-то, во что он влип, разрушит все. Ещё есть шанс это остановить. Маттиас не хочет говорить ей, лучше решить все самому и сказать потом. Он должен найти выход. — Посмотри на меня, — просит она. Он отводит взгляд в сторону. — Матти, — Соль проводит по его щеке, мягко прихватывает за подбородок, заставляет поднять голову, — посмотри на меня. У него такие усталые глаза, что ей становится страшно. Сольбьорт отпускает его, пытаясь понять, что лучше сделать. Просто отправить спать? Обнять? Поговорить? Она долго молчит, пытается найти такой вопрос, который вскроет одним движением. Не получается, все, что приходит в голову, неправильное, а он опять замкнутый и отстраненный — поди пробейся. — Скажи мне честно, что с тобой происходит, — как всегда мягко. Маттиас давно уже знает, как обманчива мягкость Соль. Она как будто опутывает тебя в шелковые ленты, нежные, лёгкие, а потом одно неповиновение — и они превращаются в сталь, затягиваются, как удавка, казнят. И эта казнь от ее рук станет лаской. Невозможно отделить одно от другого, жесткость выплавляется в нежность, как лента Мёбиуса. — Я… Я не знаю, я просто чувствую, что должен делать больше, чтобы все получилось. — Мы и так работаем целыми днями. Если ты не будешь спать, лучше не станет. Особенно так, как ты это делаешь сейчас, — Соль берет со стола пустую банку из-под энергетика, и выразительно кидает ее в корзину на другой стороне комнаты. — Я не хочу спать, — признается он неловко. — Мне тяжело даётся проводить столько времени с людьми, а это хорошая возможность побыть одному. Кроме того, так я не отнимаю время от репетиций и групповой работы. А дома Клем, и я его очень люблю, но… Она ждёт, пока он закончит, но Маттиас просто тяжело вздыхает. Он чувствует себя Иудой, и не может об этом сказать. Ему надо отменить казнь. — Это все бессмысленно, — говорит он после длинной паузы. — Мы просто опозоримся на всю страну, а то и на весь мир, и только. Никто не услышит того, что мы хотим сказать. И мои слова, они не о том, они пустые, понимаешь? — Ты опять, — укоряет его Соль. — Мы делаем достаточно, чтобы все прошло хорошо. Наша цель — не выиграть, всего лишь заявить о себе. — Но и этого не получится, если мы будем посмешищем. — Ты слишком переживаешь. У нас были концерты, … — В маленьких полупустых клубах, — перебивает ее Маттиас. — В убыток или в ноль. — Прекрати. Так. Себя. Вести. Она встаёт, и подтягивает его к себе за кольцо на ошейнике. — На колени, — командует Соль, не отпуская его, и Матти слушается — чуть медленно, но ее все устраивает. Это не сессия, она даже не собирается делать ему больно. Сольбьорт обходит его, плавно и неслышно, как большая кошка. — Ошейник будет мешать сейчас, — расстегивает ремешок, отбрасывает его. — Завтра ты наденешь его снова. Горло кажется неловко, непривычно свободным — давление на шее уже стало константой в этом новом мире, без него Маттиас чувствует себя небезопасно. Как будто бы у него отобрали точку опоры. Сольбьорт встаёт у него за спиной, кладет руки ему на шею, безошибочно находит сонную артерию — пульсирующий островок. — Повторяй, — требует она, — Каждый заслуживает любви и заботы. — Что? Нет, всё-таки иногда Соль хочется менять свои решения на ходу. Например, вот сейчас она бы ему врезала, если бы только не то, что она собирается делать дальше. — Повторяй. — Каждый заслуживает любви и заботы, — говорит Маттиас неуверенно. — Каждый заслуживает любви и свободы. Каждый — только не он. Сольбьорт медленно начинает сжимать его горло, придавливая сонную артерию. — Каждый заслуживает, — в глазах у него темнеет, и закончить фразу уже не получается. Маттиас проваливается в кроличью нору, и летит глубоко, и видит страшное, но не успевает это запомнить, а потом оказывается в солёном и теплом море, где покой и тишина. «Ты заслуживаешь любви и заботы, » — шепчут ему волны. Соль осторожно подхватывает его, сразу же, как только он теряет сознание, и отпускает на пол, укладывает головой себе на колени. — Ты заслуживаешь любви и заботы, милый, — говорит она ему, пока он в отключке. — Тебе надо отдохнуть и поспать. Твое тело нуждается во сне. И перебирает волосы, гладит по голове. Маттиас открывает глаза секунд через тридцать. — Как ты, Матти? — спрашивает Сольбьорт, продолжая гладить его. — Я видел море, — отзывается тихо. Тело тяжёлое, мысли странные, но он чувствует себя бодрее, чем прежде. Хочется вскочить и делать что-то, и в то же время полежать ещё, и спать? Он не может понять. — Хорошо, — говорит она. — Побудь так. Они сидят так ещё пару минут. — Спать хочется, — признается Маттиас. — Мне, наверно, надо отдохнуть. Сольбьорт усмехается. Именно то, чего она добивалась — мысль кажется ему естественной, как будто он пришел к ней сам. Этот способ она использует только в крайних случаях (часто такое делать вредно), и пока что он ее не подводил. — Я отвезу тебя домой, — тоном, не подразумевающим возражений. Маттиас вырубается, стоит голове коснуться подушки.

***

В последнее время дома он не спит по ночам, потому что немного занят. Потому что по ночам Клеменс приходит к нему в кровать и доводит его до исступления, затыкая рот поцелуями — тихо, Матти, соседи услышат. Он такой горячий, и глаза у него в эти моменты темные-темные. Они просто не могут остановиться, проваливаясь друг в друга. В конце концов, Соль ставит точку в недосыпах после одной из репетиций, на которой оба были сонные и сильно тупили. Клем несколько раз подряд ошибся в одном и том же месте, потом ошибся Маттиас, потом ещё раз — уже в другом. — Соберитесь уже, один чертов раз от начала до конца спеть, — недовольно бурчит Эйнар. Они начинают заново, и Клем опять ошибается. — Так дело не пойдет, — говорит Сольбьорт. — Давайте перерыв на 10 минут. Кто хочет, может пойти покурить. Клеменс, Маттиас, вы не хотите объяснить, что на вас сегодня нашло? Маттиас думает про то, что под водолазкой он весь в засосах. И что делиться этим со всей группой ему совершенно не хочется. Клеменс, похоже, чувствует то же самое, потому что он молчит. — Не ведите себя, как дети, — Астрос прихватывает Клеменса за ошейник, Сольбьорт — Маттиаса. — О, что это тут у нас? Она чуть сдвигает ворот водолазки, обнажая потемневшие багровые отметины. — Матти, что мешало тебе сказать, что вы бурно проводите время? Маттиасу стыдно. — Я не привык делиться со всеми такими вещами. Сольбьорт явно веселит этот ответ. — Даже с семьёй? — спрашивает она. — С такой, как наша, где хрен что скроешь? — Такой семьи у меня раньше не было, — признает он. — Если вы не можете уравновесить свои желания с работой так, чтобы одно другому не мешало, то у меня для вас плохие новости. Я запрещаю вам трогать друг друга и кого-либо другого до следующей сессии. Не в счёт только репетиции с хореографией, но и тут не увлекайтесь. Я все вижу. Клеменс хочет возразить, но видит ее тяжёлый взгляд и замолкает на полуслове. Запрет действует на них как ушат холодной воды, и репетиция заканчивается куда более продуктивно и сосредоточенно. Она заставляет их прогнать песню ещё раз пять, пока все не получается идеально.

***

— Я правильно понимаю, что она запретила вообще любые прикосновения? — уныло спрашивает Клем, прикуривая на ходу. — Да. — И как это проверить? — усмехается он. — Вот потрогаю я тебя сейчас рукой, и что тогда? — И ты сможешь соврать, если тебя спросят? — просто спрашивает Маттиас. — Я не смогу. Клеменс только тяжело вздыхает. Неделя проходит сложно. Маттиас постоянно отвлекается на свой тактильный голод — он привык за это время получать столько всего, от невесомой ласки до самых жестких ударов, что день без прикосновений переживается как пытка, и на следующий все становится только хуже. Присутствие Клема в одной квартире с ним не делает все проще. Маттиас чувствует себя голодным львом, перед которым ходит лань, грациозная и недоступная. В конце концов он сосредотачивается на работе, иначе это все просто невыносимо. Общаться просто, как обычно, ему тоже сложно — он разговаривает и залипает на губы, руки, шею, ему хочется провести рукой по спине и прикусить мочку уха — он уже знает, что Клему это нравится. Маттиас трясет головой и возвращается к делам: смета сама себя не сделает.

***

Они ждут следующей репетиции с гораздо большим нетерпением, чем обычно. Во-первых, это первый раз, когда они будут в действительно большом пространстве — им дали стадион на несколько часов, во-вторых, национальный отбор близится, и они вроде как есть в списке, и даже клип уже готов, в-третьих, черт возьми, хореография. Хореографию у них делают девочки с Андреаном, и, как будто назло, они ставят номер так, чтобы они с Клемом нигде не касались друг друга. Черт возьми, зачем они только включили эти стоны как часть вокала? От каждого Маттиаса продирает горячей волной, оседающей внизу живота. Он пропускает момент, когда должен был вступать. — Сосредоточься, — одергивает его Астрос. — Ты опять не здесь, сколько можно. Кстати, ты только что заработал ещё неделю воздержания. Андреан понимающе хмыкает. Маттиас моргает. Огромный пустой стадион выглядит пугающе, на секунду ему кажется, что на каждом сиденье есть человек, и вся эта толпа смотрит на них. В горле пересыхает. Астрос подходит сзади, запускает руку в волосы и оттягивает его на себя за пряди на затылке. Это мучительно нежно и почти больно, но это прикосновение, и ему хочется следовать за рукой, скулить и ластиться, как щенку. — Все будет хорошо, Матти, мы тут одни, мы просто пробуем площадку, — она ерошит ему волосы и отпускает. Этого слишком мало, он еле удерживает себя в руках, чтобы не броситься к ней. Больше всего сейчас Маттиасу хочется, чтобы его кто-то крепко обнял и не отпускал. Он дёргает плечами, будто зябнет, и обнимает себя сам. Это не помогает. Тем не менее, волнение пропадает, и свою программу они откатывают чисто. Девочки заставляют их повторять и повторять снова, поправляют движения. Когда Астрос заставляет Клема чуть больше прогнуться в спине, он вздрагивает от ее руки. Маттиас старается просто стоять впереди и не оглядываться, но оказывается, что ему по плану надо отходить назад, и он вынужден смотреть на это дефиле, и выглядит все это, конечно, охерительно, но ему очень тяжело. Все это только раздразнивает, не приносит никакого облегчения. Свободное время для сессии есть только в воскресенье, но, как назло, в этот раз родители предлагают устроить семейный обед. — Идите, — настаивает Соль, — Маттиас все равно проштрафился. Она видит, насколько они расстроены этой новостью, но ей кажется, что так даже лучше.

***

Время с семьёй они проводят как на иголках. Они садятся напротив друг друга. Маттиас смотрит на брата, и щеки его горят. — Что с тобой? — спрашивает его мама. — Наверно, это от вина, я давно не пил, — неловко врёт он. Клеменс подмигивает ему, заставляя покраснеть ещё больше. — За детей! — говорит отец Клема, все чокаются, и Маттиасу в этом момент хочется провалиться под землю. Если бы они только знали. Но родители гордятся ими, и никто даже не догадывается. Маттиас старается смотреть на родителей и в свою тарелку, но взгляд все равно останавливается на Клеменсе, а тот облизывает губы, темные от вина, и выглядит абсолютно бессовестно. После обеда отец просит его задержаться. — Странный выбор аксессуара, — кивает на ошейник. — Часть нового имиджа, — пожимает плечами Маттиас, — пытаюсь свыкнуться с образом. — Ты начал работать над компанией? — Да. — Но юристы говорят, что ты с ними не связывался. — Я должен обсудить это с остальными членами группы. — Ты имеешь в виду, поставить их в известность? Когда ты планируешь выйти в плюс? У Маттиаса нет таких ответов на эти вопросы, которые могли бы его успокоить. — Я дал тебе эти деньги, потому что верю, что ты делаешь на них большое дело и не промотаешь их. Но чем дольше ты уходишь от разговоров, тем больше я сомневаюсь. — Я не подведу тебя, — обещает он. — Надеюсь, — ставит точку отец.

***

Вторая неделя даётся легче, и до пятницы получается дотянуть без происшествий. Пока Маттиас ночью не слышит (конечно же случайно, ведь что он мог забыть рядом с кроватью в комнате брата ночью), как Клеменс дрочит, тихонечко постанывая. Он нависает над ним, даже не пытаясь сопротивляться порыву, и видит эти глаза, этот темный блудный взгляд, который заставляет его поперхнуться на вдохе. Клеменс лежит практически под ним, и они все ещё не соприкасаются, но это так близко, что сердце пропускает удар. — Давай, — почти рычит Матти, — не останавливайся. Клеменс дрочит себе под ним, и стонет ему в лицо, и сам себе заживает рот рукой, и взгляд его ясно говорит: я хотел бы, чтобы это была твоя рука. Чтобы это был ты. Он такой горячий, от его тела Маттиас плавится, воздух между ними накален и искрит. Они все ещё ни разу не коснулись друг друга. — Пока я не скажу, — говорит ему Маттиас. Клеменс стонет все громче, бедра вскидывает, приходится встать на колени и выпрямиться, чтобы случайно не нарушить запрет. — Пожалуйста, Матти, я сейчас, — шепчет он. — Ещё, — одними губами. Рука движется по члену, он замедляет темп, губу закусывает. — Пожа-алуйста, а-ах, черт, Матти, пожалуйста, — его уже потряхивает. Маттиас молчит, и Клему приходится пережать основание члена пальцами, чтобы не сорваться. Ему так сладко, так охуительно, так горячо, он балансирует на грани оргазма, это пытка растянутым мучительным удовольствием. Клеменс облизывает пересохшие губы, смотрит расфокусированным взглядом. Маттиас такой холодный над ним, такой неприступный, так близко и так далеко. Такой красивый. — Возьми себя за волосы и потяни назад, — приказывает он, и Клеменс подчиняется. Резкий выдох как будто сам по себе. Он представляет себе, что за волосы его тянет Матти, и эта мысль отзывается болезненной истомой в паху. Несколько быстрых фрикций — и он снова на грани. — Терпи, — шепчет Маттиас, — не смей. Клему кажется, что он сгорает в огне. Ему горячо и больно от возбуждения, он всхлипывает, когда снова касается члена. Медленно движется вверх, и вниз, и снова вверх. Цунами снова захлёстывает его, все ближе, все невыносимее. Это слишком много для него одного. — Ма-атти, — скулит он. — Посмотри на меня, — так спокойно. Клем ерзает, поднимает на него затуманенный взгляд, почти ничего не видя перед собой. Маттиас придвигается ближе к его лицу, снова нависая над ним, и выдыхает ему в губы: — Кончай. Этот мимолётный поток жаркого воздуха кажется ему самым сильным, что с ним когда-либо делали. Клеменсу хватает ещё раз толкнуться в руку, чтобы выгнуться в оргазменной судороге, изливаясь брату на живот. — Боже, — выдыхает он сбивчиво, — черт, Матти, ты меня угробишь так. Какой же ты охуительный. Спасибо. — Спокойной ночи, — усмехается Маттиас. Ему странно хорошо, и он наконец-то чувствует себя сытым. Этого почти хватает, чтобы не думать.