Комический вернисаж

Двери в последний зал выставки были почему-то закрыты, но Евлампия Гавриловна легко открыла массивные деревянные створки, украшенные причудливым растительным орнаментом, который складывался в изображение двух полуобнажённых молодых людей в коронах, которые с какой-то стати занимались армреслингом. «Что за дичь?» — промелькнуло в голове мужчины, похожего на голливудского актёра. Группа вошла в довольно просторный зал, который отчего-то напоминал своими белыми стенами и кафельным полом операционную или что-то в этом роде. Стены были пусты, зато посередине стоял какой-то довольно высокий и широкий прямоугольник, на который было накинуто чёрное покрывало. — Перед вами последнее и, не побоюсь сказать, лучшее произведение Константина Железнова. Его magnum opus¹, — Евлампия Гавриловна произнесла это, пребывая в благоговейном трепете. Она непроизвольно протянула руку к материи, но затем остановила себя и обернулась. — Молодой человек, вы мне не поможете? — она обратилась к человеку без прошлого, который стоял немного впереди и с интересом рассматривал странную инсталляцию и гадал, что ещё придумал этот Железнов. Поняв, что обращаются к нему, молодой мужчина рассеянно посмотрел на экскурсовода. Она жестом указала на дальний угол, а сама же она схватилась руками за чёрный атла́с и начала аккуратно стаскивать его. Мужчина последовал её примеру. Инсталляцией оказались два дверных блока, между которыми было большое зеркало в человеческий рост. На левой, добротной деревянной, с красивой кованной ручкой, двери висела табличка «Судья Железнов Константин Евгеньевич», а на правой — обычной, с длинной горизонтальной ручкой типа «Антипаника», предназначенной для эвакуационных выходов, красовался «План эвакуации», а чуть выше — табличка с бегущим человечком и надписью «Запасный выход». Наш герой недоумённо рассматривал ближайшую к нему дверь, а точнее «План», согласно которому путь к спасению лежал через… Николая Белкина. Ну кто бы сомневался — всюду он. Мужчина сделал несколько шагов, чтобы получше рассмотреть, что написано на другой двери, и завис — он увидел своё отражение. Из зеркала, какие обычно устанавливают в примерочных больших торговых центров, на него смотрел… Константин Евгеньевич Железнов. Это не было картиной — Железнов в точности повторял все движения неизвестного. У мужчины сначала родилась идея, что это какое-то синтезированное компьютером изображение, которое всего лишь повторяет его движения, но она разбилась о тот факт, что в этом же зеркале отражались остальные, выжидающе смотрящие на нашего героя. Старшая девочка даже подбежала к зеркалу и стала красоваться, разглаживая своё платье. Мужчина ничего не понимал. Он стал озираться по сторонам, ища поддержки, ну, или хотя бы логичного объяснения происходящего тут. Но остальные молчали и наблюдали за ним, в том числе и Евлампия Гавриловна. Она словно обратилась в восковую статую из музея мадам Тюссо. Мужчина потрогал свою лицо — отражение сделало тоже самое; затем он запустил руки в волосы — послушное отражение незамедлительно повторило тоже самое. Значит, единственным разумным выводом из всего этого является лишь то, что он — и есть тот самый Константин Евгеньевич Железнов, насильник малолетних, сексуальный извращенец, спящий со своим родным отцом и тем самым доведший свою мать до смерти. Поток воспоминаний с оглушительным грохотом обрушился на него, лишь неимоверная выдержка и самообладание не позволили Константину завопить, он только тихо простонал, сжав зубы и кулаки до боли. «Это неправда, это не может быть правдой, — металась в нём спасительная мысль, но холодный рассудок хлестнул наотмашь: — Ты — тот, кто ты есть! Ты — Константин Железнов и этого не изменить!» Приказав себе выйти из оцепенения и не вести себя как истеричная баба, Костя обернулся на своих спутников — он узнал их всех. Вот, перед ним стоит его отец и любовник, а это Света — его молодая жена и старшая сестра его любимого Ника, который тоже тут был и с любовью смотрел на своего историка, насильника и безумно любимого мужа, держа под руку Яну — одноклассницу и мать своего будущего ребёнка. А вот перевернувший его жизнь неожиданным появлением сын Иван со своей Миланой и мамой Таней. А вот Рома и Юля Сказкины. А у ног взрослых копошатся его сёстры, Колькин сын и сын Яны — всё дружное, счастливое семейство Железновых—Белкиных—Сказкиных—Алениных—Филипповых… Да, они уже давно все перемешались в единое целое, и сам чёрт ногу сломит, разбираясь во всех их взаимоотношениях. Эта идиллия была одновременно так хороша, но и так болезненна, ведь здесь не было ещё одного очень важного для Кости человека — здесь не было его горячо любимой мамы… — К чему весь этот цирк? — вдруг спросил он, обращаясь к каждому и ни к кому конкретно. Члены его семьи лишь стояли и улыбались. — Погодите… Я же должен был быть в больнице… Ранение… — Железнов непроизвольно схватился за место огнестрельной раны, но там ничего не было, даже боли. — Вы правы, Константин, — неожиданно ожила статуя, превращаясь вновь в Евлампию Гавриловну. — Вы сейчас в коме, а это всё — порождение вашего подсознания. — Порождение подсознания?.. — на удивление Железнов совершенно не был озадачен или поражён, он всего лишь принял это к сведению. — Простите, а вы тогда кто? — без обиняков спросил он у экскурсовода. — А вы меня так и не вспомнили, Константин Евгеньевич? — женщина была немного разочарована. — А если так: «Железнов, Прохоров, ещё раз заговорите на моём уроке без разрешения — выставлю за дверь!», — произнесла женщина суровым тоном на повышенных тонах. — Вы… Вы… Я вспомнил! Вы — моя классная руководительница Евлампия Гавриловна Вилкина. Женщина удовлетворённо кивнула. — Простите, запамятовал. — Константин улыбнулся, а затем спросил: — А что вы тут делаете? — Правда, он тут же осознал всю нелепость этого вопроса. — Константин, ну, это нужно спросить у вас, что в вашем подсознании делаю я, — произнесла бывшая классная, слегка изогнув губы в улыбке, что для Вилкиной было равнозначно весёлому смеху. Насколько её помнил Железнов ещё со школы, Евлампия Гавриловна никогда полноценно не улыбалась, она могла, не прерываясь целый урок, диктовать новый материал по отечественной истории, она даже могла повысить голос на учеников, когда те её доводили, но, по большей части, она была холодна, властна и надменна. Но почему-то именно эта черта её характера так импонировала Железнову, хотя и бесила не меньше. А ещё она была единственная, кто не стелился перед богатенькими родителями и всегда оценивала знания учеников, а не толщину кошельков их родителей, но и знания она вдалбливала монотонно и методично, никому не давая поблажек. Может быть, именно из-за Евлампии Гавриловны Костя и стал историком? — Я, конечно, понимаю, что из моих уст это прозвучит глупо, но я до сих пор не понимаю, что всё это значит? — Железнов указал на инсталляцию посередине зала. Он обернулся, чтобы ещё раз посмотреть на любимого Белкина, но в зале больше никого не было, кроме него и классной руководительницы. Он ощутил потерю и тоску. — Это место вашего выбора. Помните, как в сказке: «Направо пойдёшь — счастье найдёшь, налево пойдёшь — коня потеряешь, прямо пойдёшь — и коня потеряешь, и голову сложишь»? Только тут два пути. Этот, — она указала на дубовую дверь с табличкой «Судья Железнов Константин Евгеньевич», — приведёт вас на самый суровый суд — суд, где вы сами себя приговорите к высшей мере наказания, а этот, — Евлампия Гавриловна указала на запасный выход, — ведёт вас наружу, где вас будет ждать любящая семья и, в первую очередь, Николай Белкин. Константин вновь посмотрел на себя в зеркало. Кого он там увидел? Там по-прежнему находился убийца собственной матери, извращенец, соблазнивший отца, насильник… Этот моральный урод заслуживает самой жестокой кары. Мужчина поднял голову вверх и впился пальцами в свои волосы. Ему безумно хотелось кричать, крушить, причинять боль… Но это было бесполезно — он Железнов, и он ответит за всё… Сам!.. — Значит, говорите, «к высшей мере наказания», — медленно произнёс он, немного придя в себя. Он вновь посмотрел на себя и стал размеренно приводить себя в порядок — не может же он явиться на свой собственный суд в неподобающем виде. До этого безучастная Евлампия Гавриловна безэмоционально произнесла: — Боюсь, «высшей мерой» может быть не лёгкая, быстрая смерть, на которую вы так рассчитываете, а, например, то, что всю оставшуюся жизнь вы проведёте как человек-«овощ» — подключённым к аппаратам поддержания жизнедеятельности. — Я подписал нужные бумаги и, в случае чего, меня не будут реанимировать, — в Железнове проснулся дух противоречий. — Вы это серьёзно? — Вилкина выказала удивление лишь слегка приподнятой бровью. — Ваш отец не допустит этого. — Он мне обещал, — Константин внимательно посмотрел на дверь, ведущую на суд, а затем на Евлампию Гавриловну. Она не осталась в долгу и тоже смотрела на него испытующе. — Он мне обещал, — повторил Железнов, но уже скорее для убеждения самого себя. Получилось плохо, самым предательским образом перед его глазами пронеслась картина осунувшегося, небритого отца, который уже несколько лет тратит все свои средства, чтобы найти способ вывести сына из комы, а рядом бледной копией самого себя находится его великолепный Бельчонок, превратившийся в спившегося человека, угробившего свой бизнес и прозябающего на мелкие подачки от Железнова-старшего. Константин замотал головой. «Нет!.. Нет!.. Они сильные! Они этого не допустят! Они поймут, что так будет лучше! Лучше для нас всех!» — ужасающая мысль не желала покидать его голову, она цеплялась своими мерзкими коготками за его душу, вонзая мелкие острые зубки в его разум. Скалясь в хищной ухмылке, она прорычала: «Всё так и будет! Ты же знаешь это… Не отрицай…». — Нет! Они сильные. Иначе бы я их не выбрал! — вскричал Железнов и сделал решительный шаг в сторону двери суда, стараясь растоптать эту мерзкую тварь своего малодушия. Тварь билась своими кожистыми крыльями об пол и, мерзко шкрябая коготками о кафель, затихала. Он чуть было не сбил с ног Евлампию Гавриловну, которая по-прежнему стояла рядом с дверью. Она сделала шаг в сторону, пропуская Константина вперёд. — А как же ваши дети: Иван и трое ещё нерождённых близнецов? Они-то чем заслужили, что вы их бросаете? — о, лучше бы классуха произнесла это истеря или с мольбой в голосе, но она сказала это холодно, рационально и логично. А такое просто так не отметёшь, списав на повышенную женскую эмоциональность. — У Ивана есть мама, да и близнецы не пропадут — им достанется приличная сумма денег. — Железнов вновь пытался убедить себя, что это правильно, но тварь вновь ожила, превратившись в ящерицу. Рептилия в мгновение ока оказалась на его спине, обхватывая Костино горло, и стала шипеть, косаясь языком левого уха: «Откупитс-са хочеш-шь?.. Не выйдет… Ты уш-ше лиш-шил одного ребёнка матери… хочеш-шь лиш-шить сразу троих — отс-са?». Тварь явно изгалялась, вольготно разместившись на непроизвольно поникших плечах. Константин мысленно ухватил чешуйчатое тело, с усилием оторвал от себя. Сомнение в правильности своего поступка цеплялось длинными когтями, разрывая одежду. Но Железнов всё же смог сбросить тварь на пол. Внутри себя он кричал: «Да я заслужил это, тем, что не только убил свою мать, но и причинил вред ни в чём неповинной Женевьеве!!!». Железнов вновь сделал шаг, топча ненавистное создание. Нужно сделать всего лишь ещё один шаг и открыть эту проклятую дверь. Так почему же ноги его не слушаются? — Ну, а как же Николай? — непоколебимое спокойствие, логика и трезвый расчёт — вот, что всегда отличало Евлампию Гавриловну от других. — А что Николай? — губы Железнова затряслись, а голос сорвался. «Ну, нет, хватит бабских эмоций», — приказал он сам себе. — Он уже большой мальчик. Он справится. — Блядь, как же это неубедительно прозвучало. Его косячный Бельчонок, который за обликом успешного бизнесмена, отца семейства и взрослого мужчины до сих пор скрывает того самого нагловатого, прячущего за напускной дерзостью свою ранимость Колю Белкина — ученика Медведковской школы, по уши втюрившегося в своего классного руководителя… Его Бельчонок, который безумно любит его, и которого любит сам Константин… Огромная чёрная змея, размером с гигантскую анаконду, обхватила всё тело Железнова по рукам и ногам. Её раззявленная пасть могла запросто проглотить Костю со всеми потрохами. «Ты уш-ше с-столько рас-с брос-сал его, причиняя боль, — шипела тварь, источая смрад и капая ядом, разъедающим кафель. — Хочеш-шь вновь брос-сить его?.. Теперь уже нас-совс-сем…» «Мы расставались по его вине», — прохрипел Константин. Пресмыкающееся засмеялось. «Ты же с-сам в это не вериш-шь! — морда твари была напротив лица Железнова. Пылающие огнём змеиные глаза старались прожечь беспомощного пленника насквозь. — Ты вос-спитал его таким… Ты с-сделал его пос-слуш-шной игруш-шкой, теш-ша с-своё с-самолюбие… Неуш-шели ты думаеш-шь, что это прош-шло даром для его пс-сихики?!» — Змея облизала лицо Железнова, оставляя противную липкую слизь, отчего на коже тут же образовались гнойные волдыри. «Он сам этого хотел!» — прохрипел Железнов и с неимоверным усилием разжал мертвенную хватку. Ползучий гад не сдавался, хотя немного ослабил свои кольца, давая Железнову вздохнуть полной грудью. Костя закашлялся. «Романтичный юнес-с хотел любви, а получил униш-шение и реалис-сацию твоих с-садис-ских наклоннос-стей, — змей ликовал, покачиваясь из стороны в сторону. — Хорош-ший выбор, не правда ли?» «Коля сам сделал его. Сам!!! Если бы он хотел, он бы не остался со мной!!!» — Железнов кричал, сбрасывая мерзкое животное с себя. «Ну, да, конеш-шно, — змей смеялся и покачивался в дьявольском танце, скручиваясь в невообразимые фигуры. — Мог ли он покинуть с-своего ис-сторика? Вот в чём вопрос-с-с?..» — Железнов схватил гада в районе головы и стал душить его двумя руками. Он кричал, впав в безумство: — Я не держал его!!! Да, признаю, я ломал его под себя, но если бы он не был сильной личностью, я бы не выбрал его!!! — он кричал уже не внутри себя, а во весь голос. — Поэтому он справится!!! Я знаю!!! Силы быстро покидали Железнова, но страх за Николая Белкина не сдавался — да, он уменьшался в размере, но не умирал. — В крайнем случае, у него есть Вейн. Он не даст Коле совершить ошибку, — обессиленные пальцы самопроизвольно разжались, и анаконда, превратившаяся в чёрного аспида, юркнула в сторону, а затем обвила кованую ручку двери суда. — Ты готов отдать его другому? А как же: «Ты навс-сегда в ответе с-са вс-сех, кого прируш-шил», — шипел аспид, зорко наблюдая за Константином. — Как же ты достал меня! Почему бы вам всем не оставить меня в покое! — сам не зная на кого, кричал Железнов. — То, что я сделал с Колей — это ещё одна моя вина, без меня он добьётся большего! Никто больше не будет ему мешать! Я не буду ему мешать!!! — До чего же вы докатились, Железнов, — с раздражением произнесла Евлампия Гавриловна. — Почему вы кричите? Вспомните: «Юпитер, ты сердишься — значит, ты не прав». Константин наконец-то пришёл в себя. И действительно, он не узнавал себя, своего поведения. Неужели всё то, что так долго он скрывал в себе, все его страхи, все его насильно запрятанные в подсознание мысли наконец-то дали о себе знать в виде этой непозволительной истерики? — Прошу меня простить, Евлампия Гавриловна, — успокаиваясь, произнёс Железнов. — Вы правы. По ходу, на меня что-то нашло. — Он не хотел оправдываться, но из подсознания вместе со взрывом эмоций наружу вылез и ученик Костя Железнов. Вот уж чего совсем от себя не ожидал Константин, так это последнего. Всё, он успокоился. Он вновь Константин Евгеньевич Железнов — генеральный директор «Армады», сильный и рассудительный мужчина тридцати трёх лет и, по совместительству, хозяин мира. Железнов сделал последний шаг и протянул руку к двери. Змея юркнула по его руке и, обвив туловище, словно домашняя зверушка положила голову ему на грудь. Константин не испугался, а лишь невозмутимо открыл дверь. Он, конечно же, не надеялся увидеть за ней горящих костров, котлов с грешниками и Сатану, восседающего на троне, но, может быть, что-то на подобии суда инквизиции во главе с Торквемадой больше бы соответствовало настроению Константина, чем совершенно обычный зал судебных заседаний, который можно найти в любом уголовном или гражданском суде в России: ряд скамеек, клетка для подсудимого, президиум для судьи и рабочее место секретаря. Разве что вместо двуглавого орла висела фотография его матери. — Константин, вы уверены в своём выборе? — неожиданно спросила Евлампия Гавриловна всё тем же рассудительным, совершенно не выказывающим никаких эмоций тоном. — Разумеется, я всё обдумал и принял решение, — спокойно ответил Железнов. — То есть вы всё-таки хотите избежать своего наказания? Вопрос был полностью неожиданным для Константина. Он ещё раз посмотрел на табличку с надписью, оглядел зал судебных заседаний, убеждаясь, что он не ошибся дверью, а затем посмотрел на Евлампию Гавриловну. — Я отправляюсь на суд как раз, чтобы принять моё наказание, — решительно ответит Константин. — Быструю смерть? А мне кажется, вы просто хотите побыстрее отделаться от чувства вины, потому что боитесь, что не справитесь с ним. — Он боитс-са, — вторил Вилкиной аспид. — И он с-снает это. Вот сейчас Железнов точно ничего не понимал. В его голове совершенно не было решения этой дилеммы: получить наказание в виде жизни или избежать его, малодушно умерев. Что-что, а такого выбора, да хотя бы близкого по значимости, Костя ещё никогда не делал. Его решительность давала сбой. Что это: довод разума или инстинкт самосохранения? Ответственность за близких или усталость от непосильной ноши? — Но ведь она меня не простила, — потухшим голосом сказал Железнов. — А вы? Вы сами себя простили? — поистине же ледяным тоном произносила это учитель истории. — Нет, мне нет прощения. Я плохой сын, — Костя решил перечить, хотя понимал, что выглядит сейчас глупо и по-детски. — И вы решили остаться таким навсегда? — слова Евлампии Гавриловны холодными стальными шипами впились в мозг. «Выбор… Блядский выбор… Почему всё так сложно?! Я всего лишь хочу умереть и искупить свою вину… Бля-я-ядь!!!» — рассудок Железнова бунтовал. Эмоции… Почему он испытывает столько ненужных эмоций?.. Всегда нужно быть рациональным и доверять доводам разума. — Ну, хорошо. Что мы имеем? — начал тихо рассуждать Константин. — С одной стороны, мы имеем моё чувство вины, а с другой… С другой, у меня есть обязательства… перед Ником, перед отцом, сёстрами, Иваном, нерожденными близнецами, коллективом «Армады» и «КостяНики», уймой знакомых и незнакомых людей… Сука, теперь я как Буриданов осёл. Это сравнение немного развеселило Костю. Он в нерешительности стоял по-прежнему на пороге. Его торс был опоясан чёрной змеёй, которая как ни в чём ни бывало мирно спала на его груди. Кажется, когда вскрылся гнойный нарыв подавленных эмоций, рассуждать стало легче. — С отцом и детьми всё более-менее понятно — за ними есть кому присмотреть, но Ник, — Костя вздохнул. — Ник, чего доброго, последует за мной. Этой дурацкой Белке хватит — точнее, не хватит — ума сделать подобную глупость. Железнов хотел было начать злиться на Белкина, но его порыв предвосхитило шипение: — А с-с-сам ты бы с-смог переш-шить, ес-сли бы тогда Николай рас-сбился? «Змеюка подколодная», — в сердцах выругался Железнов про себя. Он до сих пор не знал ответа на этот вопрос. Сколько раз Костя спрашивал себя и каждый раз всё сводилось к тому, что он боялся дать ответ, а лишь лукавил, упирая на то, что всё обошлось, а поэтому теперь бессмысленно гадать и что-то придумывать. Только вот получалось, что если уж он, его величество Железнов, не знал, переживёт ли он потерю любимого, то Белкин точно суициднётся на нервах. Константин надеялся, что с Николаем сейчас кто-то есть, кто-то его поддерживает, да пусть это даже будет вездесущий Дима Вейн со своей навязчивой любовью, лишь бы Ник не совершил непоправимого. А ещё он боялся, что Белкин расскажет правду, особенно Женьке. Хотя после разговора с отцом у Кости появилось смутное подозрение, что болтливый Никуся уже это сделал. Ну, ничего, он с этим разберётся потом… Стоп… Что значит «потом»? У него не будет никаких «потом»… Или?.. Кажется, он прошёл круг в своих размышлениях и вновь вернулся к вопросу выбора. Он посмотрел на Евлампию Гавриловну, которая с невозмутимостью мраморной статуи стояла, сложив руки на груди. Её взгляд, буквально кричащий «Не разочаруйте меня!», так и буравил Костю. — Ты с-с-сабыл о с-с-сестре? — прошипел аспид и сладко зевнул. — Я о ней помню, — с лёгким раздражением произнёс Костя. — Ей нужна мать, а не брат-убийца. — Но, к сожалению, есть только вы. — Железнову показалось или в голосе Евлампии Гавриловны промелькнуло сочувствие. Косте хотелось волком выть, но это бесполезно. Всё бесполезно… Он посмотрел в судебный зал, откуда он бы больше не вышел, а, значит… Он не знал, что это бы значило для него самого, но вот, что это значило бы для других, он точно представлял… Он — Железнов… Эгоист… Бери выше — эгоцентрист, уверенный, что Вселенная вращается вокруг него… Избалованный мальчик, которому всё доставалось на раз-два… И вот теперь он должен решить… Решить, в первую очередь, для себя: сможет ли он пожертвовать собой… и выжить… Ему казалось, что это полный бред… В войну люди бросались на амбразуру, подрывали себя, останавливая немецкие танки, — погибали, спасая своих товарищей по оружию… А ему, Константину Железнову, нужно всего лишь пожертвовать своей душой, отдав её на растерзание чувству вины, — выжить, выйти из комы, выздороветь и продолжить быть на людях мудаком, а в одиночестве — винить и изъедать себя изнутри. Это же так просто?.. Или всё же нет?.. Константин смотрел на большой портрет своей матери — она была здесь молода. Её лицо озаряла улыбка… Но вот глаза… Глаза были печальны… А, может быть, это только его выдумка?.. Железнов изучал большое чёрно-белое фото, стараясь запомнить маму до мельчайших подробностей. Аспид незаметно скользнул вверх, и невообразимая тоска строгим, шипастым ошейником раба сковала Костино горло — достойная плата за запретную страсть… …Наконец-то он решился… Он должен заплатить сполна… …Шаг… Ещё один… Другой… Третий… Четвёртый… Пятый… Железнов обернулся и посмотрел на Евлампию Гавриловну, которая уже, наверное, приросла к своему месту. Её лицо, как обычно, ничего не выражало. — Евлампия Гавриловна, простите меня, — произнёс Константин. Она удивлённо выгнула левую бровь. — Это я вам в седьмом классе залил клеем сумку. — И зачем же вы это сделали, Константин? — спросила учитель. В её тоне скользило разочарование. — Потому что я — избалованный мудак, — Костя самодовольно улыбнулся и… толкнул ручку запасного выхода. Дверь легко открылась. Пахнуло свежестью и, как ни странно, мужским парфюмом, которым пользовался Белкин. Костя не спутал бы его ни с чьим другим. Он пошёл по длинному коридору, освещённому мертвенным светом нескольких люминесцентных ламп. Одна из них мигала в конце коридора, издавая характерный звук. Подойдя к дальней двери, Костя с усилием её открыл. Коридор залился тихим, тёплым светом, как от настольной лампы. Железнов переступил через порог и… …Он открыл глаза. Он лежал в палате. В полумраке мерно попискивали приборы. Стояли капельницы. А ещё, сидя на стуле и положив голову на Костины ноги, мирно спал его Бельчонок…