sins.

             — Ну? — змеиный взгляд задерживается на пухлых ангельских пальцах. Азирафаэль готов поклясться, что даже кипяток через керамику не обжигает так сильно, как адское, пожирающее, пламя глаз Кроули сквозь, тонированные, солнечные очки. — Что-нибудь случилось, когда ты не отправил им отчет?              Ангел не знает, что его сейчас больше злит, раздражает выводит из себя — ехидно-саркастическая манера разговора демона или то, как он вальяжно развалился на его диване. Но Азирафаэль не делает замечание и не заостряет на этом внимание, только добродушно улыбается, обдумывая заданный вопрос.              Стоит ли Кроули знать о ярких черных перьях, которые пробились после того случая? Стоит ли ему знать о выговоре, который ему сделал архангел Михаил? Стоит ли ему вообще отвечать на этот вопрос?              — Ничего не произошло. Все в порядке, — уверенно заявляет ангел, скрещивая пальцы за спиной.              Чашка, которую Кроули подносит к губам, останавливается на полпути. Кажется, что змеиные щелочки вытягиваются еще больше [становятся почти миллиметровыми], когда дьявольская ухмылка расползается на губах.              — Сатана. — Его голос безумно низкий, а ноздри расширяются, когда он втягивает воздух в легкие и прикрывает глаза. — Сделай это еще раз.              Азирафаэль хмурится, не понимая и убирая чашку с горячим напитком куда подальше. Чувствует, что сейчас уж точно будет не до него.              — Сделать что?              — Солги мне.              Чашка исчезает из рук демона, а очки соскальзывают на переносицу. Он приближается к нему, склоняясь над столом. Азирафаэлю становится интересно, что горячее ад или взгляд, которым на него сейчас смотрит Кроули. [Ответ очевиден].              — Я не врал — я сказал правду. Если ты вдруг забыл, то ангелы не лгут, Кроули.              Тягучая смесь лжи и его имени, соскальзываящая с нежного языка, лучшее, что он когда-либо слышал за свои бесчисленные годы. Хочется ещё [все]. Хочется красть ложь с ангельского языка также легко и умело, как зрелые плоды с древа познания.              Где-то в глубине глотки Кроули рождается рык. Животный, звериный и опасный. [Дьявольский].              — Еще. — просит требует он.              Ангельские щеки предательски краснеют, а губы сжимаются в тонкую линию. Конечно, он же демон. Он может чувствовать порок также легко и умело, как Азирафаэль добрые намерения.              — Как она пахнет? Ложь, — поясняет он, когда Кроули не сводит с него непонимающего взгляда. — Как пахнет ложь?              — Отвратно, — признается демон, пока пламя все ещё пылает в змеиных глазах. Кажется, что если протянуть руку и коснуться его, то можно обжечься сгореть до тла.              Жёлтый — цвет самого горячего пламени, лжи и искушения.              — Как именно?              — У смертных ужасно: гнилью и отбросами, — морщится демон, откидываясь в кресле, словно это действительно самое ужасное, что он когда-либо испытывал. Азирафаэль, наконец-то, выдыхает. — Но ангельская [твоя] отдает азиатскими сладостями и искушением. Волшебно.              Азирафаэль кивает, соглашаясь, будто понимает, каково это искушать или соблазнять кого-то. Ангелы не знают какие запахи у пороков и грехопадений.              Они лишь направляют, не искушают. Этим и остальным занимаются демоны.              Падение, искушение для них только тёмные кляксы [порочные метки] на белоснежных крыльях. Но это никак не сказывается на ощущениях.              — Что в итоге случилось? — вновь интересуется Кроули, поправляя солнцезащитные очки.              — Ничего важного, — в очередной раз отмахивается ангел.              Кроули натянуто ухмыляется, вдыхает густой аромат искушения и лжи, вьющийся вокруг Азирафаэля и позволяет ангелу обмануть самого себя и его.