Nova Roma

День последний пришёл царству дарданскому! Были мы троянцами, был Илион, Громкая слава тевкров была, — но всё жестокий Юпитер Отдал врагам; у греков в руках пылающий город! В крепости конь одного за другим выпускает аргивян, И победитель Синон, ликуя, град полнит пожаром… — Публий Вергилий Марон. «Энеида», II, 325.

Принимая глупые местные реверансы от девушек на высоком крыльце, молодой римлянин, шаркая кальцеями, вышел из дворца на свежий воздух. — Господин иноземец, вы случайно не заблудились? — поигрывая губами, буквально сразу произнесла какая-то подошедшая к нему особа. — Хотите, я помогу вам? Он промолчал, игнорируя её. Голова всё ещё гудела и ходила ходуном, и общаться в данный момент он совершенно ни с кем не желал. Легат и сам не понимал, на кого он в данный момент злился, то ли на себя из-за глупой мимолётной слабости и выпитого, то ли на всех местных, которые уже давно сидели у него в горле. Сегодня он наконец-то не выдержал и сорвался. — Может, вам составить компанию? — проговорила ещё одна. — Я очень даже могу! Кинув раздражённый взгляд на обеих девушек, Лабиен процедил сквозь зубы. — Лучше идите к своим отцам и мужьям, — коротко бросил он, решая уйти от них подальше и спуститься с крыльца по мраморным ступеням. Женский смех за спиной был ему отличным ответом на его слова. Им было смешно. Молодому человеку казалось, что его просто окружало море легкомысленной и простодушной толпы, жаждущей лишь веселья. Увы, сегодняшней ночью он совершенно не разделял всех этих настроений. Его мысли всецело занимали другие переживания. Переживания, которые он пытался уже давно подавить… Он тревожился за восстания в Иллирии и Паннонии, он переживал за возглавленное Арминием восстание в Германии. Его снова волновала судьба Рима и его границ. Надежда на возвращение таяла с каждым пробившим здесь днём. Они размышляли и составляли планы на будущее, но втайне от всех Лабиен каждый день надеялся, что они всё-таки вернутся назад. Ему очень не хотелось оставаться здесь навсегда. Исчезновение трёх легионов и до десятка когорт ауксилии могло открыть мятежным германцам путь через Рейн. Лабиен просто не хотел представлять, какие нынешняя ситуация в Германии и на границе могла принять катастрофические последствия для его Отечества. Если они исчезли, то разбросанные по всем германским землям крепости и недавно выведенные колонии были в очень большой опасности, не только они, но и даже границе по Рейну и самой Галлии грозила не меньшая угроза. Над всем делом их дедов нависли чёрные тучи, поблёскивающие в глазах легата настоящей бурей. Дело его деда, Луция Эггия Катула, сражавшегося восемь долгих лет и завоевавшего с Цезарем земли Галлии, пребывало в опасности. Не удержать то, что добыто кровью и потом предков, по мнению легата, было настоящим кощунством и предательством. Пребывая в тяжёлых раздумьях и ступая по дорожке между разнообразной растительностью, молодой человек только сейчас смог заметить, насколько был невероятен дворцовый сад магистра Валисара. Садовники и слуги по-настоящему постарались на славу. Ухоженные дорожки, фонтаны и аккуратно подстриженная живая изгородь в холодных лучах полной луны казались какими-то игрушечными и ненастоящими. Клумб и вовсе не было. Цветы на первый взгляд росли то тут, то там без всякого порядка. Но так только могло показаться. На самом деле у садовников была очень хитрая схема посадки всех растений. Однако разгадать её для выпившего в данный момент римлянина составляло непосильную задачу. Здесь рос и вечнозелёный кустарник букс, именуемый местными самишаном, чем-то напоминавшим персидский вариант названия этого растения — самшит. На глаза попадалось и множество фиалок и лилий, но как эти цветы именовались здесь, Лабиен не знал, предполагая, что и они имели другие названия, совсем отличные от так привычных для него. Красные крупные цветы, похожие чем-то на восточные тюльпаны, попадались довольно часто. Их бутоны, закрывшиеся на ночь до наступления дня, казались легату какими-то отчуждёнными и от этого делались ещё удивительней. Словно очень красивая, но гордая и неприступная женщина. Чего было много в саду, так это, бесспорно, сирени. Римлянин краешком губ невесело улыбнулся в пустоту: прораставшая балканская сирень так и была сиренью. Хоть что-то оставалось прежним… Немного залюбовавшись открывшимся видом на регулярный верхний сад, Лабиен не заметил, насколько отдалился от дворца. Мерцавшие в ночи огоньки стали лишь мелкими живыми точками. В саду всюду пахло цветущей сиренью… сладкой и дурманящей… По-своему, как считал римлянин, этому растению очень подходило данное наименование, ибо названа она была греками в честь прекрасной нимфы Сиринги, обитавшей когда-то в Аркадии, которой хотел овладеть сам рогатый бог Пан. При виде неожиданно возникшей откуда-то скамьи на его пути ноги легата сами подкосились, и он, выдыхая холодный ночной воздух, прямо рухнул на неё, откидываясь на спинку. В саду магистра и правда было очень неплохо. Это место, пусть и в свете теней и игравшей луны, напомнило Лабиену другое, похожее на него. В его памяти мгновенно всплыл туманный образ одного далёкого дня. Если закрыть глаза, легат мог бы сейчас представить, что находится в прекрасных садах самого Саллюстия… — Здравствуйте, дядя… — замялся мальчик и, немного подумав, произнёс. — Дядя Цезарь? Мужчина, посмеиваясь и улыбаясь, отрицательно помотал головой. — Дядя Август? — повторил попытку он. В тот же момент принцепс подозрительно посмотрел на стоявшего с мальчуганом его отца. — Луций, чему ты его вообще научил? Может, он у тебя уже маршировать умеет? — откровенно забавлялся принцепс. Мужчина в белоснежной тоге улыбнулся. — Ещё не умеет, — подняв палец, произнёс он. — Но совсем скоро научится! Оба мужчины засмеялись. Хлопавший глазами в тот момент ребёнок с детским интересом и непониманием переводил очи с отца на Цезаря. Заметив смущение мальчика, сидевший на ложе в саду мужчина снова ободряюще ему улыбнулся. — Для тебя, маленький Луций-младший, я могу быть дядей Октавианом или дядей Гаем, — сказал он, а после посмотрел на его отца. — У тебя славный сын, Луций. — Благодарю, мой принцепс, — с почтением ответил мужчина. — Что же, — хлопнув себя по ноге, проговорил старик. — Луций-младший, пойди познакомься и поиграйся с моими внуками. Нам с твоим отцом предстоит многое обсудить. Отец подтолкнул его в направлении бегавших по саду детей. — Иди, сын, а мне нужно поговорить. Он, улыбнувшись отцу и дяде Гаю, довольно кивнул. Краем уха, направляясь к двум игравшим мальчуганам и девочке, мальчик услышал начало разговора отца с мужчиной. — По какой причине вы хотели видеть меня, Цезарь? — Будешь финики? — Пожалуй, откажусь. — Почему ты всегда отказываешься? — Просто как-то неудобно… — видно, засмущался его отец. — Да бери, не стесняйся, — хохотнул старик, подвигая блюдце. — Так о чём вы хотели поговорить? — О твоём новом назначении. — Куда? — Панноний мой друг, Паннония… отправишься вместе с Агриппой… Это было в Саллюстиевых садах… Человеческая память — дивная сила, всегда казалось Лабиену. Самые обыденные вещи или предметы могли впоследствии напомнить и отобразить в памяти те яркие события или людей, которые вроде бы должны были давно забыться. Он хорошо помнил тот день, когда впервые встретился с человеком, возглавившим после долгих и кровавых десятилетий Республику. Его воспевали божественным, однако он увидел всего лишь весёлого старика лет пятидесяти, который очень любил финики, а ещё играть в кости на деньги и шутить. Он был практически незаметным, совершенно никаким не величественным, как о нём говорили на форумах. Совершенно не таким, каким его изображали на серебряных денариях и золотых ауреях. Вечно молодой на изваяниях, Цезарь Август оказался обычным тщедушным человечком. Невысокого роста, с небольшими руками, мелкими зубами, со светло-синими глазами и светлыми волосами, цвет которых со временем потерял свой прежний золотистый блеск и начал обращаться в посеребрённую седину. Даже его нос был никаким не ровным, как любил воспевать Гомер у своих героев, а имел изъян в виде небольшой горбинки. Впервые увидев его, Лабиен в детстве слегка разочаровался, так как представлял себе настоящего героя, сравнимого разве что с самим Энеем. Только в будущем, немного повзрослев, он наконец-то понял, как же сильно заблуждался. Ведь героями были не те, кто благовиден с виду, а те, у кого были благовидны и широки сами поступки и помыслы. С той поры много воды утекло. Внучка Августа Випсания Агриппина превратилась в настоящую красавицу, выйдя впоследствии замуж за Германика. Луций Випсаниан умер в расцвете сил в восемнадцатилетнем возрасте при подозрительных обстоятельствах. Среди немногочисленных внуков Августа, с которыми был знаком Лабиен, оставался в живых ещё Агриппа Постум, над которым нависала тень мстительной жены принцепса Ливии. Жизнь двигалась своим черёдом, как и судьбы людей. Молодой человек глубоко вздохнул, оглядывая росшую подле скамьи сирень. Ему бы хотелось снова оказаться в Саллюстиевых садах. Он так и не сводил Аврелию туда… Лабиен скучал по дому… его мечтой было зайти в Курию Сената вместе с отцом. Заседать вместе с самим принцепсом. И всё же… он не мог без Отечества. Будь он сейчас в Риме, он мог бы после своего легатства и квестуры попробоваться на выборах в эдилы. А дальше… ещё каких-то десять лет, и заветная должность претора. Претор самого Рима, что может быть почётней? Добавь несколько лет, и можно уже попытать счастье в консульстве. Вот именно это было самой сокровенной его мечтой. Консул и собственное имя, выбитое в перечне множеств на мраморной стеле на форуме перед Курией Сената. Кто-то из потомков, подойдя к ней и решившись прочесть её, мог бы произнести его имя вслух… От глубокой досады и злости молодой римлянин стиснул зубы, но после расцепил, вдыхая и выдыхая холодный ночной воздух. Его волновало лишь одно: «Для чего теперь жить? Что делать дальше?». Задача его народа состояла в усмирении, управлении и направлении народов. Пусть и мечом, но его Отечество сумело водворить единый закон и мир на землях, где раньше никогда не прекращались войны и раздоры. Не это ли было доказательством извечных рассуждений Лабиена? Римский мир принудил сосуществовать людей, и только глупцы противились этому. Молодой человек, конечно, понимал в некотором роде наивную идеалистичность своих убеждений, которые он во многом приобрёл благодаря произведениям Вергилия и воспитанию его деда и отца. Но ему хотелось в это верить, и он в это верил. Именно подобного рода мысли всегда подпитывали и придавали ему сил. Но сейчас… Сейчас все они шли непонятно к чему. Колдовство, захват города, земля воинам — всё это выглядело для Лабиена полной чушью и дурманным сном. Откровенно говоря, он сильно сомневался, что под рукой Вара им удастся надолго закрепиться в землях Ройны. Сам легат даже не представлял, с чего им начинать. Всё-таки, как бы то ни было, они были на порядок трусливее и бесталантливее, чем их предки, основавшие Рим, а после и саму Республику. У них не было ни Ромула, ни Брута с Публиколой, ни Цезаря Августа. От лесов Германии до нильского низовья — пепел погибших римских воинов был везде и всюду. Всё было ради Рима, всё ради эфемерной мечты в один город. Пускай кто-то и говорил, что это всё случилось от алчности или жажды богатства, но Рим сумел стать миром. Для Лабиена — этот эфемерный город и был миром… И что же ему отныне делать, коль этого самого мира больше нет? Молодой человек, вздрагивая, неожиданно услышал шаги со стороны, откуда он пришёл. Посмотрев в сторону сверкавшего в огнях дворца, легат заметил идущую по направлению к нему фигуру. Понимая, что время уединения закончилось, Лабиен огорчительно прицокнул языком и выдохнул сквозь зубы. В глазах больше не мутилось, однако его мысли всё ещё текли медленно и вязко, а сам он был не слишком расположен к долгим разговорам. Человек, заметив его, что-то вроде проговорил, но Лабиен не расслышал произнесённых слов. Голос явно принадлежал женщине. Через несколько секунд фигура стала отчётливей, и легат только тогда смог рассмотреть того, кого совершенно здесь не ожидал… Он мгновенно её узнал — невозможно было не узнать. Молодая спутница Пенимиона, одетая в тёмно-синий наряд, именуемый местными платьем, с высокой талией, довольно сильно выделялась на фоне других во время пира. Пускай она и выглядела куда скромнее, чем большинство женщин, так как на ней не было никаких украшений, а валисарки так и сверкали золотом, серебром и самоцветами, она отличалась среди них всех кое-чем другим… Цветом глаз. Посреди сада цветущей сирени и под взглядом этих цепких глаз, взиравших из темноты, молодому человеку сразу стало как-то не по себе. Глаза цвета глициния и сирени… таковые вообще могут существовать? «Откуда она здесь взялась?» — раздосадовано подумал, отворачиваясь, легат. Несколько затяжных минут, и девушка подошла к скамье, но Лабиен, не поведя и бровью, продолжил смотреть перед собой. Он, конечно, мог спросить, чего ей надобно, однако посчитал, что раз именно она подошла к нему, то пусть и говорит, ибо он в её обществе в данный момент был совершенно не заинтересован. Наступившая тишина, несмотря на чаяния молодого легата, после остановки шагов не продлилась долго. Он услышал спокойный и тихий голос рядом с собой. — Как вам здесь дышится? — вполголоса, но достаточно уверенно спросили его. — Вам стало лучше? Он медленно повернул голову к ночной незнакомке. Вблизи она оказалась девчушкой лет восемнадцати-двадцати и производила не такое трепетное впечатление, как издалека. Белокожая, как будто из мрамора, с лёгкой усмешкой и холодными глазами, отражающими её настоящий внутренний уклад. Лабиен даже не представлял, что ей могло понадобиться от него. Приняв вид, как будто только её заметил, он обыденным голосом ответил: — Просто отлично. Что вы здесь делаете, госпожа… — буквально сразу запнулся легат, так как не знал её имени. — Мы не были представлены для знакомства, — припомнил он. Как мог судить Лабиен по невозмутимому лицу девицы, данный факт не слишком её расстроил. — Да, — спокойно ответила девушка. — Потому как вы опоздали на приветственное мероприятие, которое было перед самим банкетом, — ловко подметила она причину их незнакомства. — Так вы… — протяжно начал Лабиен. — Эйрилис Пенимион, — моментально прозвучал ему ответ. — Дочь дважды триарха Волантиса Донифоса Пенимиона. Вы с ним, кстати, недавно уже имели возможность познакомиться и поговорить. На долю мгновения римлянин опешил; она была дочерью того, с кем недавно легат по пьяной дурости спровоцировал спор. С другой стороны, он приблизительно и предполагал именно такую связь между ними, так как замужние женщины не вплетали в волосы ленту. Выйдя из раздумий, римлянин заговорил: — Приятно познакомиться, молодая госпожа. Я… Она заговорила на упреждение. — Можете не представляться, господин Лабиен. Я знаю — кто вы. Впрочем, теперь все знают — кто вы. Римлянин понял, на что она намекнула. Однако ему не слишком понравилось, что она его перебила. — «Имя — это сила», — развёл руками Лабиен. — Не во всех случаях, не во всех… — достаточно туманно ответила она. — Я присяду? — попросила она позволения, кивнув на скамью. Лабиен, ничего не отвечая, лишь молча передвинулся с середины скамьи на самый её край. Девушка, немного постояв и поняв, что больше никаких слов приглашения от него не последует, соблюдая местный этикет, слегка приподняла в стороны платье ниже талии, а после присела на противоположную от него сторону биселлиума. — Так что вы здесь делаете? — решил не тянуть, а спросить сразу наиболее интересующую для себя вещь римлянин. На вопрос легата волантийка лукаво улыбнулась. — То же, что и вы. Ускользнула подышать воздухом, а потом наткнулась на вас. Хотя мне казалось, что если я вас и застану, то, скорее всего, где-то лежащим на лужайке под деревом. — На лужайке? — переспросил Лабиен. Он буквально ощутил, что это был явный ответный укол с её стороны на его грубые манеры. Но кто бы говорил о грубости, излучая саму наглость? — Вы так неуверенно ушли после разговора с моим отцом. Между прочим, он интересовался о вас у вашего командира. — И что с того? — отмахнулся легат. Момент эффекта исчез, а заискивать перед ней он был не намерен. Что-то в её голосе — некая тонкая смешинка — заставило его заподозрить, что она попросту пришла посмеяться над ним. Местные женщины, как и римлянки, видно, очень любили развлечения и потехи. — Не знаю, — тихо произнесла Пенимион. — Просто мой отец не привык к таким обращенным на себя взглядам. Я даже на секунду усомнилась, кто именно был в помещении главным. Мало кто осмеливался открыто дерзить ему. Лабиен горько усмехнулся: — Всё бывает впервые: дерзость и поражения в том числе. — Вы абсолютно правы, — на удивление римлянина согласилась с ним девушка. — Мне вот интересно, почему у вас такое хмурое и одновременно чем-то недовольное выражение лица? — неожиданно вслед спросила она. Лабиен нахмурил брови. Эта девчушка смеётся над ним? Римлянина это немного злило, что она, вот так просто придя, без усилий решила навязать ему глупую и бестолковую болтовню. Возмутившийся легат незамедлительно встретился с ней глазами. Она всё это время внимательно следила за ним… — А вот сейчас вы стали сердиты, — улыбнувшись, заметила она. — Да неужели? — с искоркой раздражения произнёс легат. Говорил он специально надменно и немного грубо, чтобы она потеряла к нему интерес. У римлянина сейчас не было ни малейшего желания вести беседу. Выпитое вино всё ещё немного ударяло в голову, и, честно говоря, легат не отказался бы хорошенько вздремнуть. На его грубоватый тон девушка, как ожидал Лабиен, не разозлилась, как ранее её отец, а лишь едва заметно усмехнулась краешком губ. — Скажите что-нибудь на своём родном языке, — попросила девица, полностью проигнорировав его тон и демонстративно зачесав прядь за ухо. Римлянин отвернулся и, не проронив ни слова, молчал. На ум ничего не приходило, да ему и не хотелось потакать её просьбам. — Ну, не будьте таким злым, господин Лабиен. На этот раз её тон был без насмешек и вполне искренним, а свет от полной луны поигрывал в её пурпурных глазах волшебными искорками. И как ни стремился Лабиен поддерживать в себе холодность, он всё-таки не смог отказать. Женщины… они умеют добиваться своего. После небольших раздумий и тяжёлого вздоха легат всё же заговорил: — Aequum est neminem, cum alterius detrimento et injuria fieri locupletiorem, — с трудом сейчас припоминая, процитировал выдержку из частного права Лабиен. — Вы удовлетворены, госпожа? Задумавшаяся собеседница ничего ему не ответила. Как видел римлянин, она была слишком занята размышлением над прозвучавшими словами. — Detrimento, — попыталась шёпотом повторить вслед за легатом одно из сказанных им слов девушка. — Плавный и мягкий язык, очень красивый, но что вы только что сказали? — спросила она, снова глянув на него. Снова вздох, и римлянин начал перевод. — «Справедливость требует, чтобы никто не обогащался незаконно и в ущерб другому лицу». Это понятие из права и законов моего Отечества. Внимательно прислушивающаяся к его словам девушка огорчённо произнесла. — Нет, к сожалению, мне не доводилось слышать раньше ваш язык. Но могу сказать, что он довольно мелодичен, в отличие от режущего высокого валирийского или его низких наречий. На таком языке любая песня, наверное, будет сладка как мёд. Лабиен решил промолчать, не делая замечаний, однако он был, в целом, согласен с ней. Немножко, но ему пришлось по душе, что она лишь с одного предложения смогла оценить красоту и достоинства родной латыни легата. Карбон всегда, не стесняясь, называл местные языки грубым собачьим лаем. В некоторой степени молодой офицер в этом был с ним согласен. Только сейчас он смог заметить, что глаза его собеседницы были будто уставшие от чтения, а само её лицо всем своим видом демонстрировало спокойную отчуждённость. Римлянину не составило труда прийти к выводу, что она, прочитав сотни книг, возможно, считает себя знающей всё на свете. — Так с каких это неизведанных земель вы пришли сюда? — с небольшим прищуром задала она очередной вопрос, отвлекая тем самым легата от раздумий. Лабиен не был удивлён, почему-то он предвидел и ожидал именно этого вопроса. Ему сегодня уже успели задать его. Не скрывая своего отношения к заданному вопросу, римлянин недовольно покривил лицом. — Вы ведь сидели за одним столом с моим командиром? Почему не задали этот вопрос ему? Лицо волантийки осталось непроницаемым. — А я и задавала, и он дал ответ, а теперь мне хочется услышать его и от вас. Легат вновь вздохнул. — Из-за Рассветных гор, — лаконично ответил он, придерживаясь легенды и приказа. Девушка, огорчённая слишком кратким ответом, хмыкнула. — Мне кажется, — проговорила она, сделав небольшую паузу. — Вы оба лжёте. Глаза Лабиена на мгновение расширились. Её ответ по-настоящему застал его врасплох. «Марс-хранитель бы побрал эту женщину! Она видит всё…» — подумал он, покраснев. Неужели он не сможет говорить с ней, не прибегнув к откровенному вранью? Отведя взгляд, но на самом деле не переставая следить за ней краем глаза, легат, придавая спокойствия в голос, спросил: — Отчего вы так решили, госпожа? Эйрилис Пенимион хитро улыбнулась. Её улыбка не понравилась молодому офицеру. Она сказала ему прямо в лицо то, что думала. — Как вам сказать… — произнесла девушка, а после небольшой паузы продолжила. — Я просто сопоставила логические выводы и озвучила их вслух. Дальше вы просто подтвердили их своей реакцией. Самый простой способ из всех возможных. Ваш командир, потеряв бдительность, сперва тоже попался. Я прочла много трудов по географии и видела великое множество карт, но ни в одном источнике нет ни малейшего упоминания о Риме или вашем народе. Странно, не находите? Лабиен после сказанных слов напрягся и посерьёзнел. Девчушка оказалась не такой, какой римлянин сначала посчитал её. — Юная госпожа… — придав серьёзности в голос, тактично начал Лабиен, но его снова прервали. — Я не насколько юна, как вам могло показаться. Вот вам, допустим, сколько? — Двадцать пять, — с сухотой дал он ответ. Пенимион после небольших дум сама себе кивнула. — Нет, всё же вы немножко старше… «Колдунья какая-то, что ли?» — не сдержавшись, икнул легат, смотря на девушку исподлобья. Это вызвало у неё новую усмешку. — Вы так странно на меня смотрите, как будто я колдунья какая-то? Вот на этом римлянин отвернулся и уставился себе под ноги, решая не смотреть ей больше в глаза. Или Лабиен попался на настоящую ведьму, или он просто всё ещё слишком пьян. Немного приведя мысли в нужное русло, он проговорил: — Ваши глаза и цвет волос очень… — Лабиен немного замялся, подбирая правильное слово. — Необычны… — Впервые слышу такое от мужчины. И что в нём такого необычного? Римлянин хотел хмыкнуть, но сдержался. Девушка, скорее всего, могла расценить его слова как какой-то глупый комплимент. — У меня дома такой цвет глаз и волос не распространён. Честно признаться, я впервые вижу его в жизни. В особенности цвет глаз. — У вас дома? — обратила внимание девица на первое предложение легата. Глаза девушки будто загорелись. Лабиену было не сложно понять, что её целиком обуяло любопытство. Видал он таких особ, они всегда представлялись невероятно докучливыми своими расспросами. — Вам кажутся странными мои глаза, а мне вот ваше имя. Луций Эггий Лабиен — что это значит? Луций — это имя, Эггий — я предполагаю, это ваш дом, а что означает Лабиен? — Личное прозвище, — буркнул легат. — А как оно вам… Римлянин метнул в неё недовольный взгляд. На полуслове девушка замолкла, встретившись с прищуренными и гневливыми глазами Лабиена. Она всё поняла без слов. Собеседнику надоело отвечать на её вопросы. Сжав губы в тонкую полосу, дочка посланника посмотрела на колышущиеся по ветру ветви сирени. Молодой человек был удовлетворён затихшим разговором и успокоившейся на время приставучей девушкой. Наступила минутка драгоценной тишины. Лабиену так хотелось встать и уйти подальше, но сделай он это прямо сейчас, то выглядел бы очень бестактным. Впрочем, с другой стороны, куда уже более бестактно после того, что он недавно учудил? Ему хотелось уйти, но он всё же по-прежнему почему-то сидел на скамье. Данное место было по-настоящему завораживающим, и будь он здесь в одиночестве, то непременно уснул бы. Глубоко вздохнув в четвёртый раз, римлянин решил подниматься и уходить. С него хватит этого вечера и сопутствующих ему глупых расспросов и вопросов. Буквально перед тем как подняться, он вновь услышал тихий голос рядом с собой. — Вы, вполне вероятно, задаётесь вопросом, что я здесь делаю, не так ли? Подавив жгучий порыв ретироваться, молодой офицер, всё-таки оставшись на скамье, сохранил молчание. Он решил подождать её настоящего ответа. — Мне стало неинтересно там находиться. Разговоры пошли сплошь о войне… Римлянин, откровенно говоря, был разочарован прозвучавшим ответом, так как она попросту ответила то, что уже говорила. На этот раз Лабиен, не сдерживаясь, громко хмыкнул и с насмешкой проговорил. — Ну конечно, что же может знать Марс о прелестях Венеры? «Тот, кто знает, всегда поймёт, тот, кто не знает, никогда», — самодовольно подумал в тот момент офицер. — Марс и Венера… — как будто нарочно, снова не обратив внимания на перчивший остротой голос римлянина, повторила вслед заинтересовавшаяся девица. — Это ваши боги или герои, я права? — спросила она, подвинувшись немного в сторону легата. Римлянин с подозрением покосился на девушку. Она была и правда чрезвычайно проницательной… даже уж слишком проницательной, но в то же время по-своему близорукой, так как совершенно не замечала или попросту не хотела замечать настроение собеседника. — Вы угадали, это бог войны и богиня любви моего народа, — спокойно подтвердил он, отодвинувшись ещё. Ещё чуть-чуть, и он точно грохнется. Лицо Пенимион на мгновение снова приняло усердную задумчивость. После небольшой заминки и раздумий она резко изрекла: — Если это так, то, думаю, они должны много знать друг о друге… — очень неожиданно для римлянина произнесла она. — Если, конечно, я правильно растолковала ваш посыл. Прозвучавший ответ, а если быть точнее, само его содержание, вызвал нескрываемое замешательство у Лабиена. Не могла же она знать легенду о римских богах? Как думалось легату, это было совершенно невозможным. Уперев требовательный взгляд в волантийку, он понадеялся, что она продолжит мысль. Заинтересованный взгляд римлянина не скрылся от неё, и на красных губах появилась лукавая усмешка. — Я вижу, вы смогли слегка заинтересоваться? — подняла она тонкую бровь. — Давайте так, сначала вы расскажите мне о Марсе и Венере и что имели в виду, а затем я расскажу вам об удивившем вас моём ответе. Только вот это, и после я непременно отстану от вас. Смеривший девушку осторожным и недоверчивым взглядом римлянин попытался понять скрытый подвох в её словах. Откровенно говоря, легату и правда было очень любопытно, как она смогла разгадать то, что может знать только римлянин или грек. С другой стороны, он также хотел поскорее увести разговор из неприятных для себя тем. О богах, подумалось офицеру, было говорить предпочтительней, чем о себе. К тому же всплеск неожиданной настойчивости мог ослабнуть только так. Всё-таки ему нужно было уйти раньше, сразу, при первой возникшей возможности… — Я расскажу очень вкратце и без подробностей, — согласился Лабиен после небольших раздумий и принятого решения. — И пожалуйста, не перебивайте меня. Девушка с удовлетворением на лице благодарно кивнула. — Конечно, господин Лабиен, конечно… Получив положительный ответ, легат на секунду прикрыл веки и принялся формулировать мысли, с чего ему лучше начать. Молодому офицеру казалась немного забавной вся эта глупая ситуация. И как он вообще дошёл до неё? «Податлив как жертвенный бычок», — недовольно подумал он и в то же время заговорил: — Не буду говорить вам о пантеоне, а сразу перейду к заинтересовавшим вас богам. Марс, как я уже говорил, бог войны, хранитель нашего Отечества и покровитель нашей военной силы. У нас довольно часто принято его именовать просто — «Отцом», в то же время Венера является богиней красоты, любви и процветания, и её часто именуют «Матерью-прародительницей», так как некоторые из знатных семейств даже возводят к ней свою родословную. Они противоположные по аспектам боги… — А сколько в вашем пантеоне всего божеств? — послышался направленный к нему вопрос. Ноздри Лабиена вздулись. — Извиняюсь, — осеклась она и, виновато улыбнувшись, добавила. — Прошу, продолжайте. Легату надоело вздыхать — это было бессмысленным, и он просто продолжил. — По легендам говорится, что Марс, после того как ему отказала Минерва, — Лабиен на этом сделал небольшую паузу, чтобы пояснить. — Минерва — это богиня мудрости и покровительница ремесленников… — римлянин, возвращаясь к рассказу, кашлянул в кулак. — Так вот, она отказала в ухаживаниях Марсу, и он переключил своё внимание на Венеру и в конце-то концов таки добился её симпатии. Проблема была лишь в одном… — Она была чьей-то супругой? — проницательно выдала волантийка, и когда глаза легата метнулись на неё, она поспешно пробормотала. — Это немного предсказуемо просто… Римлянин промолчал, а затем вновь заговорил: — Да, «юная» госпожа, — специально использовал не пришедшиеся ранее по душе девице обращение офицер. — Вы всё верно предположили, Венера изменила своему мужу, богу-кузнецу Вулкану, с Марсом. Сам бог войны был предусмотрителен и, опасаясь, что кто-нибудь из богов увидит их вместе, обычно при посещении Венеры повелевал своему слуге Алектриону стоять на страже. Однако, невзирая на проявленную предосторожность, в один из подобных визитов его слуга уснул на рассвете, и бог света Аполлон увидел прощальные ласки любовников. Он незамедлительно оповестил об измене Вулкана, но тот был очень сдержан и рассудителен, а потому не помчался к любовникам, а выковал тонкую, но прочную золотую сеть, которую незаметно прикрепил к подножию кровати, опустив с потолка. В один из дней он объявил жене, что отправляется надолго по одному важному делу. Как только Вулкан ушёл из дому, Венера послала за Марсом. К большой неожиданности любовников, рано утром они обнаружили, что попались в ловушку и лежат, опутанные сетью. В тот же миг явился и сам Вулкан, и приглашённые им боги, чтобы посмеяться над непутевыми любовниками. Марс всё-таки получил свободу благодаря морскому богу Нептуну, пообещавшему Вулкану устроить так, что Марс заплатит выкуп за освобождение. Прервавшись на несколько секунд, легат украдкой посмотрел на девушку. Она внимательно наблюдала за ним, не спуская глаз и прислушиваясь к словам. Лабиену, что греха таить, это польстило. Римлянин уже давно не говорил с людьми о других вещах, кроме войны, политики или насущных дел, сопутствующих данным ремёслам. Когда-то давно, вот так, ещё в детстве, его отец так же по вечерам рассказывал ему легенды, мифы и истории о героях. — Так что же было дальше? — с блестевшими глазами спросили его. — Ах да, — оторвался Лабиен от раздумий. — Марс поклялся, что отомстит Алектриону. Он превратил его в петуха и заставил каждое утро возвещать о появлении солнца. Продолжившаяся и не утихшая любовная связь между Марсом и Венерой в итоге породила множество детей, среди которых можно отметить: Амура — бога влечения, Антероса — которому досталась страсть и ненависть, и Гармонию — согласие между людьми. Когда они вместе, лязг оружия затихает. Марс среди всех богов наиболее выделяется своей силой, ибо он делает людей сильнее, однако Венера господствует над ним, так как не даёт ему проявить свои недобрые свойства. Она господствует над Марсом и смиряет его, Марс же никогда не господствует над Венерой. Венера — это любовь, обезоруживающая войну, мир; усмиряющая раздор гармония, включающая в себя согласие и взаимопонимание. Два начала. Прародителем нашего народа считают героя Энея, который был сыном богини любви, а вот основатели нашего Отечества произошли уже от Марса. Правильный ответ на мой заданный вам риторический вопрос был: больше, чем кто-либо другой. Война знает прелести любви, ведь порой одно не может быть без другого. — Любовь и война… — произнесла высоким и чистым голосом Пенимион. — Символично… — подвела она итог. — Всегда любила символическую аллегорию. Так вы говорите, ваш народ пошёл от единственного героя Энея? — Не совсем, — отрицательно покачал головой легат. — Я бы вам рассказал вкратце о мифе или лучше продекламировал поэму Энеиду, но на всё это уйдёт не единый час. К тому же, если говорить о самой поэме, то я не смогу вот так сходу её перевести для вас. Это очень хлопотный труд на целые месяцы или даже лета. — Понимаю, — кивнула волантийка. — Но неужели там всё не так просто с событиями? — Там много событий, предшествующих путешествию Энея, без которых будет сложно понять целостность… — запнулся Лабиен, так как позабыл слово на местном языке. — Я всё поняла, не беспокойтесь, — мягко улыбнулась девушка. — С виду маленький фрагмент несёт в себе большой объём, однако даже он является лишь частью объёмной мозаики, верно? — более завуалированно ответила она вместо легата. — Да, госпожа, — немного замявшись, ответил римлянин. — Можно и так сказать… — Вы знаете, очень интересная трактовка… — забавно прикусив верхнюю губу, произнесла в задумчивости девица. — У нас просто есть схожий миф со схожими по аспектам богами. Я сначала не придала значения вашим словам, но когда вы только упомянули о двух богах, я сразу же основательно призадумалась… Молодой легат удивлённо уставился на девушку. — Так ваш ответ… вы расскажете мне? Полные девичьи губы растянулись в улыбке, и она вдруг тихо рассмеялась лёгким, серебристым смехом, таким неожиданным, что при других обстоятельствах Лабиен бы это, возможно, оценил; отныне же он лишь напрягся ещё сильней. Он снова, как болван, попал в искусно расставленную ею ловушку? Это было её игрой? — Вы ведь куда-то спешили, я же видела? — иронично проговорила она. — Что-то резко и непредвиденно изменилось? — Но я ведь вам рассказал… — в голосе Лабиена проскользнула нескрываемая нотка обиды. — Мы ведь договаривались с вами, разве нет? Ему самому стало интересно, есть ли схожая легенда у валирийцев. Он снова повёлся и допустил слабость… Девушка в очередной раз хитро усмехнулась, а после демонстративно снисходительно вздохнула. — Хорошо, уговор есть уговор. Не обижайтесь, я просто решила вас немного поддеть. Возможно, вам уже доводилось слышать, что в нынешний момент многие начали верить в Рглора, но старые семьи, ведущие своё происхождение от Фригольда, всё ещё поклоняются старым богам древней Валирии. Конечно, пускай и в очень видоизменённом виде. Урракс и Сиракс — бог войны и богиня любви в пантеоне валирийцев. В общем, главное, что вам стоит знать, так это то, что в нашем пантеоне, в отличие от вашего, нет определённого бога войны. — Сов… — хотел уточнить слушавший легат. — Не перебивайте! — мгновенно осекли Лабиена поднятым тонким пальчиком. — Так вы говорили мне? — римлянин лишь прикрыл рот, не в силах что-либо возразить, и белоснежное лицо собеседницы озарило удовлетворение. — Сейчас я поясню. Есть так называемые Гонцы Войны — полубоги, каждый из которых отвечает за свой вид войны — война ради богатства, война на уничтожение и тому подобные. И был среди них один особый Гонец — Урракс, что отвечал за особую войну — справедливую. Как я уже сказала, Урракс был не самым обычным Гонцом, отчего другие ему подобные, кои в большинстве своём были созданы для разрушений, и недолюбливали своего брата. Но история начинается не с него, а с «юной» и прекрасной, — передразнивая легата, выделила бесившее её обращение волантийка, — богини новой жизни и любви Сиракс. Однажды стало ей скучно, и решила она, что ей так же, как и большинству, нужен муж. Созвала она множество различных богов и малых божеств и потребовала от них исполнить самую лучшую песню на свете. Победитель получал её как жену, проигравший же уходил ни с чем. — Забавно… — не удержался от короткого комментария Лабиен. — Я тоже так считаю, — прервавшись на секунду, согласилась с ним Пенимион, а затем продолжила рассказ. — Множество дней различные мужи приходили к ней на её гору, дабы впечатлить её, но ни одна песня не заставила её ничего почувствовать. Так продолжалось долго, пока к ней не явился сам Урракс, кой прослышал о желании богини и решил от скуки испытать себя. В общем, когда дошла до нашего Гонца очередь, он, вместо того чтобы петь те самые слащавые песни о любви и обожании, которые уже так наскучили Сиракс, исполнил другую. Она была о жизни, о счастье, о том, как узурпаторы поглощают всё это, и том, как народ, восставая из пепла, идёт в свой величайший бой, дабы отстоять своё право на жизнь. Сия песня так поразила юную богиню, что та тотчас же признала его своим мужем. Их жизнь была действительно счастливой, хоть и короткой. Они всё время проводили вместе, даря друг другу наслаждение и умиротворение. Однако долго так не могло продолжаться. Остальные Гонцы Войны, окончательно убедившись, что их Брат отступил от Миссии, решили его убить. Они подгадали момент, когда тот будет один, и напали на него. И хоть Урракс и был невероятно силён, но даже он не мог противостоять всем Гонцам одновременно, а потому неминуемо пал. Сиракс впала в долгий траур по своему мужу, и мать её Мираксес горевала вместе с ней, от чего жизнь на земле угасала, и земля не плодоносила, но как только они смогли отойти от траура, то всё вмиг стало таким же, каким и было. С тех пор так и повелось — почти весь год Сиракс следит за жизнью на земле и несёт свой долг, а оставшееся время вместе со своей матерью пускается в траур по своему мужу. После окончания пересказа легенды внимательно слушавший девушку римлянин наконец-то выдохнул. — Довольно трагично… а ещё, должен признаться, вы лучший рассказчик, чем я… — подведя итог, едва выдавил из себя Лабиен, признавая тем самым в этом талант девушки. Волантийка от этого лишь больше зардела. — Это ваш первый комплимент мне за всю нашу долгую беседу, — улыбаясь, незамедлительно отозвалась она. Он готов был поспорить, что такой довольной и широкой женской улыбки ему ещё не доводилось видеть в своей жизни. «Как мало кому-то надо для счастья…» — поразился в мыслях молодой офицер, глядя на неё со снисходительностью старика. Разговор с подобным собеседником по-своему начинал ему казаться забавным, но уж слишком выматывающим. Со стороны дворца слышался мужской крик и весёлый женский смех. Они сидели на главной тропинке, идущей от дворца в сад, а потому им были довольно хорошо видны фигуры гостей, развлекающихся вдалеке, возле фонтана. Там шло веселье, но здесь, где сидели они, царила настоящая темнота. Скрывшаяся за облаками луна вмиг утратила весь свой былой свет, лишь слабо мерцая через небольшие лазейки. От этого становилось как будто холоднее. Он заметил, как девушка немного поёжилась. Лабиену, в отличие от неё, напротив, было довольно тепло, и он совершенно не чувствовал никакого дискомфорта. Всё-таки тёплая и толстая тога довольно неплохо защищала офицера от прохлады летней ночи, к тому же ночи Африки и Германии давно успели обтесать его тело. Не так давно, в одну из подобных ночей, он, будучи трибуном Третьего Августового легиона, маршировал к оазису в пустынных землях гетулов. Ему тогда было двадцать один. Всюду были лишь камни и песок, но он в те минуты отчётливо знал, куда и для чего шёл. Только сейчас мужчина понял, что в то время у него была самая понятная дорога из всех. Дорога, которой следовали многие до него и которой будут следовать многие после него. Мысли Лабиена начали тяжелеть и в мрачном водовороте снова возвратились к Риму и семье. Он любил тишину, но не такую, когда ум начинает съедать сам себя. Пенимион чуть подвинулась, чтобы посмотреть на замолчавшего и помрачневшего римлянина не искоса, а прямиком в лицо. И он в ту же секунду впервые уловил её запах — свежий цитрус с загадочной сладкой ноткой мёда или чего-то схожего. Этот запах на мгновение смог перебить даже цветущую сирень. — Ваши глаза… я всегда узнаю этот отблеск, — с участием в голосе произнесла девушка. — Вас что-то точит, как вода камень… вы скучаете по своей отчизне, я права? Перестав смотреть пред собой, Лабиен устало прикрыл глаза. — Да, — не стал отрицать он. — Очень… Почему-то он не увидел смысла ей врать в этом. — Каков он… Рим? — шёпотом спросила она. Они договаривались, что вопросов больше не будет, но язык римлянина заговорил сам по себе. — Белый как облака… — так же перейдя на шёпот, произнёс легат. — На семи холмах… всюду мрамор и яркая зелень… золотые крыши храмов, сверкая, отражают само солнце, заливая всё светом, а в центре стоит белая колонна, и от неё во все стороны начинаются дороги… во весь мир… — Там, наверное, очень красиво? — Безумно, госпожа… — меланхолично и с тоской протянул Лабиен. — Безумно… — Простите меня за следующий вопрос, но… скажите мне, с чего начинается ваша отчизна? В тот же миг как прозвучал её вопрос, стоявшая перед глазами мужчины картина пропала, и он вновь распахнул веки. Задумчиво оглядев серьёзное лицо девушки, римлянин уставился перед собой. Вопрос такого содержания Лабиен уж точно не мог ожидать. Она снова любознательно лезла не в своё дело, однако в этот раз он почему-то уже и не злился на неё. Возможно, их разговор стал более приятным? Или, возможно, он попросту не видел смысла злиться на того, кто игнорирует все знаки недовольства. В голове римлянина эхом отразился заданный волантийкой вопрос. «С чего начинается Рим?» — сам себе повторил его Лабиен. Он никогда не задавался подобным вопросом. И что он должен был ответить? Братоубийство — Рим начинался с братской крови на земле. Лабиен всегда знал, что это было не самым лучшим началом, ведь это предопределило жестокую и порой кровавую натуру самих римлян. Вечная борьба, вечное состязание братьев. Они всегда брали силой, и вот в этом никоим образом не отличались от варваров. Но что поделать, если весь мир зиждился на насилии? Никто никогда не оценит слабость… Размышляя над вопросом, офицер, судя по своей собеседнице, пришёл к выводу, что он мог иметь и иной подразумеваемый смысл: «С чего начался Рим, или лучше перефразировать — что главное в Риме и что главное для римлян? С чего он и они начинаются?». Молодого человека неожиданно осенило. Если поставить вопрос именно таким образом, то ответ может быть только один… Верный ответ всегда перед глазами, всегда там, где всё начинается. Началом всего не есть государство, а есть племя. Лабиен понял, что смотреть нужно глубже и дальше братоубийства и основания города. По правде говоря, он был достаточно восхищён подобным вопросом со стороны волантийки. Единственный вопрос и ответ, могли дать разумному человеку представление о народе и рассказать лучше тысячи рассказов и объяснений. — Рим начинается с родных пенатов и отца фамилии, — твёрдо ответил римлянин, развенчав тишину. Он был уверен в своём ответе. Другого попросту не могло существовать. — Пенаты? — непонимающе повторила оживившаяся девушка. — Боги-хранители и покровители домашнего очага, — пояснил ей легат. На краткое мгновение она вновь прикусила верхнюю губу. — Там, где есть очаг, там и есть семья… — задумчиво произнесла она. — Мудро… — Да, — кивнул Лабиен и решил, что нужно разъяснить. — Pia sarcina — «дорогая сердцу ноша», в пример можно привести Энея, который вынес из горящего города на плечах своего отца Анхиза. Пенимион едва слышно хмыкнула. — Возвращаемся к тому, что должно быть в начале — Эней? Родоначальник вашего народа? Почему-то легату захотелось рассказать ей. Он сам не заметил, как стал слишком разговорчивым. Может, причиной этого была ещё не вышедшая из него выпивка? А может, они просто говорили на любимую тему для дискуссии. Горделивая римская нотка тоже могла сыграть в этом определённую роль. Спроси Лабиена о римских богах или героях, и его уже точно будет сложно заткнуть. Его слушали, не задавая лишних вопросов, а он просто говорил. Такая расстановка его больше устраивала. — Как же вам рассказать кратко, чтобы вы поняли… — раздумывая, нахмурил лоб легат. — Как хотите, я буду рада любому виду, — заверили его. Лабиен, сжав и разжав губы, заговорил: — Эней… — начал он и, когда поймал мысль до конца, продолжил более уверенно. — Эней был участником одной войны, и, когда город, который он оборонял, пал, он с частью местных жителей не сдался, а занял один из кварталов, успешно продолжая оборонять его от врага. Впечатлённые данным поступком, его противники предложили ему и его людям покинуть город, взяв с собой столько, сколько они смогут унести. Предложение было принято. Все защитники в итоге кинулись за драгоценностями, так как жизнь без них равнозначна нищенству. В то время как остальные выносили с собой драгоценности, Эней, не взяв ничего из злата или серебра, вынес на своей спине немощного и престарелого отца. — Отец фамилии… — поняла, к чему пример, девушка. Лабиен, в очередной раз поразившись её уму, лишь молча кивнул и продолжил. — Враги были очень поражены благородством этого поступка и в конечном счете разрешили только ему повторно вернуться в город и взять с собой на этот раз что-то из сокровищ города. — И?.. — Эней вернулся в город, но, снова не взяв ничего из драгоценностей, вышел с отеческими пенатами, которые были покровителями домашнего очага. Волантийка глубоко вздохнула. — Будущее… он был очень мудр и благороден… даже не верится, что такие люди могут существовать… Лабиен печально хмыкнул. — В особенности в наше время коварства и наживы, — подметил он, а затем добавил с сожалением. — К несчастью, от них остались лишь туманные образы. — Вы правы, — улыбнувшись, согласилась девушка. — Но покуда есть подобные образы, покуда и будет существовать стремление к ним. Они… — начала она и, прервавшись, посмотрела на вновь засверкавшую ярким белым светом серебристую луну. — Как полная луна в самую темень, могут на мгновение выплыть из пелены и осветить нам трудный, но правильный путь. Он никогда не даст тепла, но может дать дорогу к нему. Если в человеческом сердце есть хоть малая толика искры, этого будет вполне достаточно для огня. Римлянин был по-настоящему изумлён, но попытался скрыть замешательство, уткнувшись глазами под ноги. — «Пусть дождь будет лить всю ночь без конца, но день — прояснится для призвания», — слегка улыбнувшись, тихо проговорил словами Вергилия молодой офицер. Волантийка ответно улыбнулась: римлянин сумел передать её слова лишь одним изречением. — Хороший афоризм, — похвалила она. — Немногие могут стойко держаться прежнего пути при невзгодах. Я заметила за время нашей беседы, что вы уже неплохо способны говорить на нашем языке и к тому же переводить изречения на него? — Есть такое, — вяло усмехнулся краем губ Лабиен. — Просто… я в свободное время, бывает, перевожу изречения с родного языка на ваш и наоборот. Это очень помогает дополнительно попрактиковаться, так как приходится размышлять и подбирать схожие слова… — хмурясь, забыл, как хотел окончить, римлянин. Губы Пенимион тронула улыбка. — Слова по смыслу, — подняв указательный палец, снова окончила за него девушка. — Я тоже люблю подобное дело. Отец говорит, что это всё глупости и пустая трата времени, но я недавно взялась за перевод древнеройнарского сказания о принце-герое Гарине на высокий валирийский. — Мне доводилось слышать о нём. Так вы… — Немного учила язык ройнаров, сначала лишь как забаву, сейчас же подступилась более плодотворно. В нынешний момент его используют разве что в науках. Ройнары были учёней даже самих валирийцев, представляете? Например, в астрономии, счёте чисел, лечении хворей и недугов им попросту не было равных! — с пылкостью повысила в конце голос волантийка. Поражённый Лабиен только и смог, что открыть рот. Он не ожидал подобного от показавшейся ему сдержанной и местами надменной собеседницы. Заметив реакцию офицера и что слишком пылко разошлась, девушка, будто поражённая молнией, затихла и отвернулась в сторону. «Неужели смущение?» — промелькнула догадка у легата в голове. Если это было правдой, то он увидел её слабость… как, впрочем, она его. Пылкость, спрятанная за отчуждённостью и колючей усмешкой. Установилось очередное молчание. В этот раз очень своевременное и по-своему безмятежное. Лабиен, оглядев тихий цветущий сад сирени, поднял взор к звёздам. Они были такими же, как и дома, но всё равно другими и чуждыми. На здешнем небе не было ни единого знакомого созвездия. Ни Цезарева Козерога, ни сверкающей ярче других Девы, за которой укрылась Церера. Всё такое незнакомое, а от этого постороннее и далёкое… Незаметно скосив глаза на притихшую собеседницу, молодой человек увидел, как та задумчиво глядит в изменчивое ночное небо. С её лица пропало озорство и любопытство. Теперь он видел лишь сухую маску и непонятную застывшую тоску. Необычные глаза, волосы цвета серебра с отливом золота, тонкие скулы, белая кожа… кто-то непременно сравнил бы её красоту с Венерой. Такую девушку легат, по правде говоря, видел впервые. Она была до невероятности проницательной, любопытной, и что самое главное — раздражающей. Сейчас, когда она пребывала в задумчивости, ему показалось, что это всё было секундным горением свечи, которая в мгновение потухла, оставив лишь расплавленный воск. Живые и яркие когда-то глаза цвета пурпура потеряли весь свой прежний блеск и запал. Молодому римлянину это было знакомо: она не живёт, а существует короткими вспышками. Лабиену вдруг пришло осознание всей их встречи, и стало как-то неловко за свою начальную грубость по отношению к ней. Она, бесспорно, была слишком навязчивой и раздражающей, но после подобного разговора римлянин почувствовал себя немного виноватым. Их начавшаяся беседа сначала надоедала ему, но после он смог узнать кое-что довольно интересное для себя о здешних богах. Марс и Венера — Урракс и Сиракс. Ему определённо нужно будет когда-нибудь вникнуть в местный пантеон глубже, чтобы понять, с каким народом он имеет дело. Похожесть богов и мифов сумела достаточно удивить и заинтересовать молодого офицера. — Красивый цвет, правда? — неожиданно нарушая гармонию тишины, достаточно тихо проговорила Пенимион. — Вы о сирени? — окинув глазом сирень вокруг, спросил легат. Девушка задумчиво кивнула. — Это Волантийская сирень. Она цветёт ровно четырнадцать дней… коротко, но очень ярко и душисто… — Да, невероятно красивый цвет, — сам того не понимая, почему-то согласился Лабиен. Ухо легата уловило смешок. — Жаль, конечно, мне так и не удалось разговорить вас полностью на правду… — Правду? — мгновенно повернув в её сторону голову, спросил озадаченный римлянин. Они снова встретились взглядом… — Вы были самым выпившим из всех ваших соотечественников. Понимаете? Сперва Лабиен ничего не понял, но когда смысл сказанных слов понемногу дошёл до него, он впервые за разговор, не сдерживаясь, засмеялся. Громко и заливисто, так, как недавно смеялся на пиру Мартелл, пытаясь перетянуть к себе внимание от легата. Он оказался целиком прав, она представлялась очень любопытной особой, которая даже не постеснялась улизнуть с пира, чтобы догнать его и наедине пьяного расспросить. Вот такой была настоящая причина её пребывания здесь… — Понимаю… — отсмеявшись, протянул легат. — Самый пьяный — значит самый болтливый? На её щеках появились ямочки от улыбки, и она театрально помотала головой в разные стороны. — Да-да, эти коварные женщины и их не менее коварные улыбки. Крутят мужами, как хотят, проклятые порождения вулканов. «Какой соблазн, какой искус, слаб кайвассный король пред королевой», — как будто продекламировала строки из чего-то девица. Было хотевший что-то ответить римлянин застыл на полуслове. — В особенности в дурмане… — Женщины лукавы, — пожав плечами, произнесла как ни в чём не бывало девушка. — Что с них взять, не правда ли? Он понял, что данный вопрос был риторическим и его требуется оставить без ответа. Со стороны дворца послышался новый окрик, на этот раз до боли знакомый Лабиену и направленный в их сторону. Римлянин и волантийка, синхронно обернувшись, заметили блиставшего нарядом, как солнце, одного дорнийца. Лабиен вмиг понял: им пора закругляться. — Ваш друг? — спросила она. — Знакомый, — поправил её легат. — А мне вот показалось — друг и собутыльник. Римлянин не стал с ней спорить. Девица в тот же момент довольно шустро поднялась. Молодой офицер успел даже немного подивиться её скорости. — Пожалуй, нам следует на этом закончить, — вдруг проговорила она. — Оказалось, вы не простой солдафон и надменный гордец, хотя почему-то хотите именно таким показаться. Несмотря на некоторые подводные камни, мне было довольно приятно с вами вести беседу. Надеюсь, мы ещё встретимся и обязательно поговорим, господин Лабиен. «Надменный гордец? Вот как я выгляжу…» — подумал офицер. — Буду с нетерпением этого ждать, молодая госпожа, — коротко, но пытаясь в этот раз быть вежливым, ответил ей Лабиен. — Впрочем, зная, что ваш отец приметил меня… — сделав небольшую паузу, он вслед добавил. — Можно уповать только на богов. Пенимион при упоминании отца натянуто улыбнулась. — Мир повинуется не богам, а случайности, — проведя пальцем по верху скамьи, изрекла она. — Знайте это, и возможно, мы ещё поговорим. Хочу вам также дать совет — держитесь от господина Мартелла подальше. Он ещё тот похотливый бесстыдник, будет очень прискорбно, если вы окажетесь под его дурным влиянием. Услышав подобного рода рекомендацию, легат семнадцатого засмеялся. — Спасибо за совет, госпожа. Я приму его к сведению и учту. Усмехнувшись напоследок, она бойко направилась по тропинке в сторону дворца, навстречу Мартеллу. Не пройдя и десятка шагов, её тихая поступь резко стихла, и она остановилась. Пенимион обратилась к римлянину. — Кстати, я сегодня краем глаза видела ваше войско, — неожиданно произнесла она. — Внушает уважение — такой силой, наверное, можно покорить любой город… Как только прозвучали последние её слова, Лабиена будто обдало ледяной водой, и он внутренне похолодел. Он ослышался? Нет, не могло такого быть. Однако дальше ничего не последовало. — Госпожа… — приглушённо вырвалось у него. — Приятного вечера, господин легат, и меньше пейте, вам это совершенно ни к лицу, ни к разуму, — развернувшись на месте, как ни в чём не бывало проговорила девица, снова направившись к дворцу. — Госпожа! — окрикнул её Лабиен, и как только она услышала и обернулась, он по какой-то причине сказал ей. — В следующий раз я расскажу вам поучительную басню о Прометее и двух человеческих суммах. Дочь посланника склонила голову. — Прометей… — попробовала на языке имя титана девушка. — Благозвучное имя, — одобрительно покивала она и затем резко спросила. — Могу я поинтересоваться заранее, каков у неё будет моральный вывод? Почему-то он знал, что она заинтересуется. Возможно, мудрость Эзопа ей тоже придётся по душе? — Человеческое любопытство, — позволил себе усмешку римлянин. На губах девицы появилась ответная лукавая усмешка. — Я поняла, — кивнула она. — Буду ждать. Лабиен улыбнулся ей. Девушка, повернувшись, бесшумно как тень, теперь уж точно направилась к дворцу. С её отдалением легат как-то враз ощутил небольшую и знобящую ночную прохладу. Его руки и голени были не прикрыты. Интересно, им действительно удастся ещё раз поговорить? Было бы забавно. Сколько возникло вопросов, и ни единого ответа. Последние слова волантийки никак не покидали мысли Лабиена. Совпадение? Послышалось? А если нет? Не лучше ли было ему прямо сейчас догнать её и… Пока он думал, подошёл и сам Оберин. Римский офицер внимательно следил за встречей волантийки и дорнийца на дорожке. — Госпожа Пенимион, — послышался голос Мартелла. — Ваш отец уже обыскался вас. — Ох, я немного заблудилась в саду, впервые просто здесь. Спасибо, что сообщили, я как раз уже направлялась к нему. — Так, может быть… я провожу вас? Чтобы вы снова не заблудились? — улыбаясь, сделал он ей предложение. — Господин Мартелл… — подойдя к нему вплотную, сказала девушка. — Так, может быть… — повторила она за дорнийцем, а затем в ту же секунду следующими же своими колкими словами развенчала его улыбку. — Вы не будете так приторно сладко улыбаться мне? Боюсь, что вы ещё сглазите меня, а я не люблю сладкое, несварение желудка на ночь — не лучшее развлечение, — со смешком ответила девица, обойдя стороной Оберина, как обычное препятствие, и продолжив свой путь. Поражённый дорниец, застыв на месте, поглядывал некоторое время удаляющейся волантийке в спину. Придя в себя, он озадаченно посмотрел на легата. На его недоумение сидевший и наблюдавший за данной сценой Лабиен лишь едко улыбнулся, пожимая плечами. Эта девушка буквально видела всех насквозь, и Оберин, как ожидалось, не стал исключением. Лабиен выдохнул. За время разговора с дочкой Пенимиона он успел порядком протрезветь. С подобной особой вряд ли можно было потерять бдительность и расслабиться. Может, он встретил вещунью? Дорниец подошёл к скамье, и римлянин обратил на него внимание. Он увидел довольное лицо Оберина, которое выглядело как у иудея, обвесившего ловкостью рук доверчивого грека на абаке. — Ну, ты даёшь… — посмеиваясь, проговорил Мартелл. — Я его везде ищу, а он… — Что? — Просто… как тебе это удаётся? — развёл он руками. — Не знаю, может, мне тоже ходить всегда, как ты, с серьёзной миной, будто сейчас кого-то убью? Я вижу, в твоём случае это реально работает. Все женщины после твоего ухода только и говорили о грубом, но донельзя отважном чужеземце! Как же я тебе завидую… — огорчённо проговорил он, а потом, будто прозревая, оглянулся в сторону недавно ушедшей девушки. — Хотя, знаешь, если старый Пенимион узнает, что ты здесь в саду, при свете луны, щебетал о чём-то с его драгоценной дочуркой… — прикусив нижнюю губу, в предвкушении протянул дорниец, погрозив ему указательным пальцем. — Плевать, — прикрывая глаза, грубо ответил римлянин. — Каков храбрец! — задорно произнёс дорниец. — Чувствую, из нас двоих получится отменная команда! — предвкушая, оценил он. — Ты ещё скажи, что мы похожи, — иронично проговорил легат, расплющив веки. — Да нет, — отрицательно мотнул головой Мартелл. — Но противоположности всегда притягиваются. Весёлый и хмурый в том числе. Впрочем, я ещё и красивый… — играя бровями, шутливо ответил наёмник. Лабиен громко хмыкнул, подвергая тем самым его утверждение спорности. — Но обратили-то внимание на меня? Дорниец скривил лицо. — Проклятье, — выругался он и кивнул. — Хорошо, будем считать, что у нас обоих есть невероятные достоинства. Мартелл без позволения смачно плюхнулся на скамью рядом с Лабиеном. — Что ты здесь вообще делаешь? — поинтересовался легат у него. — Я ведь уже отвечал, — хмыкнул Оберин, сложив руки на животе. — Тебя искал, ты ушёл подышать свежим воздухом и пропал почти на несколько часов. Мы-то пить начинали вдвоём, и я как бы в ответе за тебя. Ну как, тебе стало лучше? — лукаво улыбаясь, спросил Мартелл. — Ага, намного, — без тени улыбки скупо ответил римлянин. Наёмник, глубоко вдохнув цветочный воздух, громко выдохнул. — Друг мой, не журись, не повезло с ней, так не повезло. Пойдём лучше ещё немного выпьем здесь, а после отправимся по трактирам, найдём красавиц на ночь. Ну так что, согласен? Наш новый знакомый из Квохора предлагал ещё выпить в более приватной обстановке. Говорит, что он просто восхищён твоей прямотой и отвагой. Это ж надо было… попробовать дерзить самому дважды триарху Волантиса? Лабиен от слов дорнийца сжал челюсть. Ему не нравились все эти глупые намёки наёмника. Завтра утром, или даже сегодня, он был уверен, что его ещё ожидала очень долгая выволочка от пропретора и других легатов. Он мог лишь понадеяться, что это всё будет завтра. Этой ночью у офицера уже не имелось никаких сил. Комедия жизни на сегодня для него была сыграна, уставший актёр снимает маску Сизифа, не получив достойных оваций. Завтра будет новый день, новое представление. — Знаешь что? — устало произнёс римлянин. — Да-да? — Иди в задницу к ослу. — Как грубо… — скорчив обиженную рожицу, пробормотал Мартелл, но после уже снисходительно добавил. — Впрочем, я не в обиде на тебя. Душевные вы парни, римляне, и нравитесь мне за это. Что на уме, то и на языке, я такой же, — понимающе покивал он. Лабиен по-прежнему поражался неунывающему наёмнику. И как у него это выходит? — Я пошёл спать в лагерь, — поднимаясь, сказал легат. — Когда-нибудь в другой раз. Не обижайся, Оберин, я и правда сейчас здесь попросту усну. — Ладно-ладно, — помахал ладонью дорниец. — Я всё понимаю. Жаль, конечно, в другой раз, так в другой раз… впрочем, у меня вскоре будет компания не хуже… — многозначительно закончил он, кивая в сторону дворца. Обратив свой взор за кивком наёмника, Лабиен заприметил спешащую в их сторону какую-ту фигуру. Очень знакомую фигуру, женскую, которую он точно видел сегодня за главным столом. На секунду легату подумалось, что это опять дочь посланника, однако из-за более высокого роста этот вариант пришлось отмести. Фигура тем временем быстро приближалась к ним. Лабиен пристальней вгляделся в силуэт. «Зелёное платье?» — задался он вопросом, когда немного различил наряд. Таково было только у одной особы… Глаза Лабиена поползли на лоб, когда он понял, кем она может быть. Обернувшись назад к дорнийцу, он увидел предвкушающую ухмылку на его лице — он уже давно заметил незваного гостя. — Ой, дружище, прошу прощения, но сейчас у меня будет свидание под луной и сиренью. Надеюсь, ты меня понимаешь? — Случайно не с дочерью магистра Нектогоса? — прищурился легат. Теперь Лабиен начал понимать, что дорниец искал не его, а место для уединения. Тогда для чего недавно предлагал вместе пойти по трактирам? Хитрый дорниец, у которого подготовлено и припасено три плана заранее… — Кто знает, дочь магистра Нектогоса… — протянул дорниец. — Дочь посланника Пенимиона… — оглядев сверху вниз Лабиена, с ещё большей улыбкой заговорчески протянул он. — Увы, этой изменчивой ночью мало кто способен разобрать чужие лица. Она невероятна в своей красе… Молодой легат лишь тяжело вздохнул. — Удачи, — махнув на него рукой, пожелал, уходя прочь, Лабиен. Ему было по-настоящему тяжело разбираться во всём этом. Не его забота. — Спасибо! И ещё… — начал Оберин и после понизил голос. — Я ведь надеюсь, вы ничего не видели, господин Лабиен? Римлянин, притормозив и остановившись, обернулся вполоборота. — Господин Лабиен ничего не видел. Он был слишком пьян для этого. — Спасибо, Луций. — Не за что, Оберин. Звучно отбивая пятками кальцей по брусчатке, офицер зашагал в сторону светящихся огней дворца. Он прошёл, может, шагов двадцать, как мимо него, поднимая подол платья, будто вихрем пронеслась девушка. Он правильно угадал личность особы — это была дочь магистра Нектогоса. Через несколько секунд, краем уха, медленно шедший офицер услышал позади далёкий шелест кустарника и листвы. Как он мог предположить, дорниец потянул дочь магистра в кусты позади скамьи. Они пошли вглубь сада… Покачав головой, легат оглядел пышные и дурманящие ветви с бутонами. На его губах сама по себе явилась усмешка, и он прошептал: — Душистая, однако, сирень в здешнем саду… в Риме такую не сыщешь…

***

Он вернулся в лагерь далеко за полночь и буквально сразу ушёл в залы к Сомнусу. Никто не смог ему помешать, ни кашляющие стражи, ни регулярные смены караулов. Лабиен привык к жизни в лагере. Всегда кто-то ходил, всегда кто-то говорил, даже ночью, с течением времени он стал рассматривать данные звуки как материнскую колыбель, дарящую чувство умиротворения и защищённости. Он был среди своих соотечественников и воинов. Что могло ему угрожать и нести опасность? Лабиена разбудили еле слышные шаги, тихое шорканье офицерских кальцей с металлическими набойниками по камню, наложенному от грязи пред его палаткой. Этот звук принадлежал не легионеру и не центуриону, это был человек в ранге минимум префекта или трибуна. Он хорошо различал, как стучали солдатские калиги, подбитые гвоздями, а как кальцеи офицера с металлической сплошной подошвой. Послышался звук откидывающегося в сторону подола шатра, однако легат не повёл и ухом. Царство Сомнуса было слишком сильно в это время, как и его абсолютная власть. — Господин легат, просыпайтесь! — послышался над ухом Лабиена до боли знакомый голос. Молодой командир лишь сильнее зажмурился. Он понадеялся, что злой лемур уйдёт прочь, однако этого, к сожалению, не случилось. Голос вторил. — Господин Лабиен, у нас тревога! — опять, к большому неудовольствию офицера, разразился он. Как офицер смог определить по голосу, разорявшимся над ним человеком, скорее всего, был его старший трибун. Звуков буцин не было слышно, а потому Лабиен, всё ещё не размыкая веки, зло прикрикнул на Севера. — Какая ещё нахрен тревога?! Совсем сдурел?! Он вроде как услышал множество голосов за шатром и топот солдатских калиг. Показалось? — Я не шучу! Лабиен резко вскочил с ложа, вглядываясь в темноту. В его шатре горели несколько факелов и почти затухшая жаровня, этого было достаточно лишь для того, чтобы видеть нечёткий силуэт человека. Несколько раз зажмурив и разжмурив глаза, он смог наконец-то вглядеться в трибуна. Лицо Юния Севера было вспотевшим и разгорячённым. Сам старший трибун был без панциря и шлема, лишь в одной тунике, но с поддоспешником. — Что случилось? — потирая глаза, спросил заспанный Лабиен. Очи его трибуна буквально сразу сказали легату о срочности дела. — Несколько минут назад прискакал на лошади наёмник с важной новостью. Услышав ответ, молодой человек наморщил лоб. Связь с его побудкой он не увидел, а потому решил уточнить. — Какой наёмник? Какая новость? О чём ты вообще? Трибун нахмурился, будто вспоминая человека. — Загорелый дорниец… — припомнив, проговорил он. — Или как его там… Лабиен хоть и туго соображал, но сразу понял, что речь, вероятно, шла об Оберине. Сколько ещё дорнийцев мог знать он или трибун? — И что? — спросил он, потирая переносицу. Север сглотнул и изрёк: — Магистр города убит, — моментально ошарашил его своим ответом трибун. Легат почувствовал, как неосознанно приоткрылся собственный рот. «Нектогоса убили?» — эхом прошёлся в голове Лабиена вопрос. На несколько секунд легат завис, совершенно не понимая, что происходит. Время для него будто застыло, и он просто сидел на кровати, тараща глаза на Севера. Кто вообще мог додуматься убить магистра города в его резиденции при посланниках из Квохора и Волантиса? Лабиену показалось это полнейшей глупостью. Он внимательно оглядел трибуна — не пьян ли он часом — и лишь тогда, когда убедился в собранности взгляда парня, задал ему самый главный вопрос. — Кто убил? — Не знаю, — замотал головой Север. — Дорниец был с круглыми глазами и спешил как помешанный. Он ничего внятного мне не сказал. Будто в подтверждение слов трибуна, на улице опять прогромыхала сотня шагов воинов — это была центурия. А подобное было красноречивей всех слов. Лабиен, вскочив с кушетки, сразу понёсся к амуниции, лежащей на деревянной раме в углу. Первым под руку ему попался поддоспешник. Шлема почему-то не было на месте. — Где он сейчас? — накидывая через голову льняной поддоспешник с птеругами, в спешке спросил Лабиен. — Проклятье, Эвтик, тяни свою задницу сюда и мой шлем заодно! Эвтик! Лабиен упёр требовательный взгляд в немного растерявшегося трибуна, чтобы тот продолжал. — Как только прискакал, буквально сразу кинулся в шатёр к пропретору. Я его и проводил в шатёр командующего. — Пропретор что-то говорил? — Сказал собрать у него в ставке всех офицеров и немедленно выводить когорты на плацы. За палаткой послышались торопливые шаги, и в проёме появился взволнованный слуга с отполированным шлемом под боком. — Что же, проклятье, происходит?.. — задумчиво пробормотал Лабиен и, увидев явившегося на свой зов раба, произнёс. — Чего уставился? Почему не разбудил меня? — Я… Легат перебил его. — Хватит стоять, лучше займись делом и помоги мне с панцирем!