Nova Roma

Лови момент и как можно меньше верь будущему.

— Квинт Гораций Флакк.

На сегодня их поход был окончен. Синхронный резкий звук тубы и буцины разнёсся над равниной, возвещая о завершении марша. К этому времени солнце уже начало клониться к горизонту и жар после полуденного зноя наконец-то стал спадать. Наступал вечер. Благодаря близости реки, откуда тянуло приятной освежающей прохладой, дышать стало значительно легче. Вся колонна, от авангарда до хвоста, быстро сошла с дороги и двинулась к реке. Они намеренно увеличили длину перехода на час, чтобы достичь благоприятного для разбивки лагеря места. Этим участком была выбрана свободная от зарослей площадка у реки, там, где меньше всего камыша, ровно под высоким и крутым холмом. На вершине этого холма громоздились руины какой-то древней башни. Самой башни почти не осталось — лишь фундамент и стены, возвышавшиеся всего на несколько пертик, но тем не менее они создавали заметный ориентир. Выбор подобного места для ночлега исходил из чисто прагматичных соображений: холм и река могли прикрыть лагерь от возможной атаки врага, по крайней мере с двух направлений, что уменьшало количество секторов для обороны. Вторым не менее значимым фактором служил сам холм, на вершине которого они решили устроить наблюдательный пункт, чтобы знать, что происходит в округе. Достигнув искомого места, Лабиен и Вала, не теряя ни минуты, отдали своим парням приказ окапываться. Вскоре у них закипела привычная, отлаженная работа по сооружению временного лагеря. Легионеры зазвенели шанцевым инструментом: долабрами, мотыгами и лопатами. Одни воины под надзором опционов и центурионов кинулись копать ров и громоздить вал, отмеряя периметр каструма; другие, вооружившись пилами, отправились в ближайшие заросли акации, чтобы добыть частокол для укрепления земляного вала. Пока милиты копали и ставили палатки, на плечах фрументариев лежало довольствие. Оставив большую часть телег в возводимом лагере, они, взяв несколько фургонов, немедленно отправились по наводке разведчиков Постума за провизией в окрестные деревни. Через каких-то пару часов их каструм начал обретать форму: квадратный периметр с чёткими улицами и рядами палаток. Когда с разбивкой лагеря было покончено, офицеры дали всем команду привести себя в порядок и приступать к готовке ужина. Дальше в каждом контубернии решение принимали самостоятельно: кто будет мыться, а кто готовить. Не везло лишь тем, кому выпал жребий стоять на страже. К этому моменту как раз успели вернуться посланные за провизией фрументарии, сумевшие восполнить у местных запас питьевой воды, а также закупить капусты, лука, моркови и кукурузы. Последняя не была похожа ни на пшеницу, ни на ячмень, не была она и овощем, ибо росла на высоких древоподобных кустах, но местные почему-то причисляли её к злакам. Римляне давно познакомились с этим растением, причём им было хорошо известно со слов Оберина, что «кукуруза» выращивалась и на его родине в Вестеросе. Увидев початки кукурузы, только на этот раз с зерном чёрного цвета, у Карбона моментально загорелись глаза. Он самым первым выхватил их из фургона и принялся вертеть и рассматривать, бубня что-то себе под нос. Лабиен, находясь в ту минуту неподалёку, сразу поймал себя на мысли: будь Катон Цензор жив и повстречай он на своём пути Децима Нония Карбона, то у них непременно родилась бы беседа о выращивании капусты, которая легко бы превзошла любой из диалогов Платона и Сократа. Сколько бы лет под Орлом ни минуло, Карбон по состоянию своей души оставался всё тем же ребёнком деревни, ценящим землю и плоды труда. Его заветная мечта о собственной винодельне, видимо, как подозревал Лабиен, и проистекала от этого. Фрументарии быстро раздали провиант. На ужин у них была чечевица, солонина и добытые свежие овощи в дополнение к остаткам тех, что запас Лабиен перед выступлением из Валисара. Стоит отметить: качество последних успело порядком упасть из-за жары. Помимо выданных продуктов, у всех был ещё личный паёк, состоящий из солёного сала, масла, чеснока, орехов, лепёшек и сыра. На основе всего этого и должен был состояться их ужин. В целом это был очень питательный набор продуктов. Плодородная земля Ройны и её население обеспечивали им отличную фуражировку. Впрочем, не обошлось у них и без эксцессов… Каких именно? Донифос Пенимион напрочь отказался есть выданную в руки его слуг чечевицу, заявив, что её едят нищие и рабы. От солонины он тоже отказался, потребовав себе и дочери на стол пшеницу, птицу и яблоки. Первое у них нашлось в обозе, а вот второе и третье — нет. Самым смешным во всей этой ситуации было то, что он уже не в первый раз посылал своих слуг с этими проблемами именно к Лабиену, будто тому нечем больше заняться. Нумоний Вала, которого Пенимион совсем не замечал, только посмеивался над этим, шутя, что Лабиен явно понравился волантийцу. От всех этих капризов Пенимиона у легата возникло жгучее желание всё же осуществить слова Карбона и дать эмиссару пинка под зад, отправив его обратно в Волантис пешком. Увы, он был вынужден пресечь этот порыв. В конце концов, Лабиену пришлось во второй раз отправить фрументариев по деревням, чтобы те достали требуемое. Отдав приказ, легат взял с собой одного раба и отправился на омовение к реке. Здесь, у воды, сразу ощущался прохладный воздух и характерный запах плодородного ила. Лабиен, как и все, провонял и был липким от пота после марша. Он с большим облегчением снял с себя анатомическую лорику, разделся и шагнул в воду. Отмель за день хорошо прогрелась, поэтому вода была не холодной, а приятно освежающей. Мужчина ощутил, как река моментально остудила его напряжённое тело. Раб немедля начал процедуру мытья. Сначала он нанёс на тело Лабиена пахучее масло, втирая его в кожу. Затем, пока легат наслаждался массажем, смыл масло вместе со всей налипшей грязью изогнутым стригилем. После этого раб взялся за голову, тщательно промывая волосы легата мылом из золы и жира. Вслед за ним шумной толпой в воду ввалились легионеры. Сначала они тёрли друг друга, а потом тоже намазывали масло на себя и соскабливали его железными скребками. Неподалёку от них, на кромке воды, стирали одежду служанки дома Пенимиона. Вскоре кто-то из воинов, дурачась, начал громко зазывать их к себе поплескаться. Лабиен, пока раб массировал ему голову, бросил стоявшему рядом опциону шутливую команду: «Утихомирь этих ослов! Наподдай им по задницам!». Опцион моментально среагировал, натянул мокрое полотенце и с хохотом принялся «карать» провинившихся, стегая их по голым ягодицам. Легионеры орали, прикрывали задницы и в панике кидались прочь. Наблюдая за этой сценой, Лабиен зычно смеялся во весь голос, пока раб ополаскивал его чистой водой из амфоры. Глядевшие на это волантийки на берегу лишь качали головами, что-то бурно обсуждая между собой. Присутствие женщин в лагере Лабиен не одобрял, но признавал: давно у них не было таких хороших дней. Этот вынужденный беспорядок сейчас не казался столь уж ужасным. После омовения и наведения порядка на реке Лабиен, свежий и чистый, вернулся в лагерь. Его ужин уже был готов. Эвтик приготовил для него дымящуюся густую похлёбку. Офицеры из его легиона — Карбон, Север, Марцелл, — а также центурионы центурий Первой когорты сидели в кругу на раскладных стульях, с аппетитом вкушая еду прямо из мисок. Увидев Лабиена, они дружно зашумели и приготовили ему место. Легат на мгновение замялся, так как планировал провести ужин с Валой, но, увидев радушие своих парней, быстро отринул эту идею. Здесь, среди них, он чувствовал себя уютней. — Прошу, господин, я старался изо всех сил, — произнёс Эвтик, осторожно поднося Эггию свежеприготовленное блюдо. — Чую, пахнет неплохо. Давай попробуем, что ты приготовил, — сказал легат мужчине, с шумом опустившись на стул. Грек шустро подал ему миску: перед его взором предстала вязкая сырная похлёбка из чечевицы, капусты, лука и солонины. Поверх неё был виден тмин и укроп. Зачерпнув стряпню бронзовой ложкой и попробовав её, Лабиен расплылся в улыбке. — Ну как? — замялся вольноотпущенник. — Эвтик… — умышленно туманно протянул Лабиен. — Ты превзошёл себя. Пойди, тоже поешь. Насыпь и себе миску этого совершенства. Грек, облегчённо выдохнув, сразу устремился к котелку. Лабиен, с аппетитом начав уплетать стряпню Эвтика, мог лишь диву даваться, как тому удалось так хорошо потушить мясо. Не зря отец передал грека ему в подспорье. Он ел, аж причмокивая, заедая варево салатом из нашинкованной моркови с редисом, обильно сдобренным оливковым маслом. Утомлённые дневным переходом офицеры не хуже милитов отбивали ложками по мискам, не глядя, каша там была или суп. В разгар трапезы Лабиен внезапно приметил на себе чужой пристальный взгляд. Он поднял голову и увидел Эйлирис, сидевшую на другой стороне претория. Она находилась среди своих служанок, под большим отцовским шатром. На секунду ему показалось, что они встретились взглядами. Как только это произошло, волантийка моментально опустила глаза, сделав вид, что занята ужином. Легат, присмотревшись к ней, заметил, что, в отличие от своего отца, который всё ещё ждал птицу, она уже ела. Правда, не чечевицу, а полбу, но с солониной и кукурузой. Хмыкнув, Лабиен облизал ложку и бросил её в миску, опустив ту на землю подле себя. Усевшись поудобней, он принялся попивать из приготовленной Эвтиком фляги свежую винную поску. Заметив его переглядывание с Пенимион, Карбон подвинул свой стул поближе к легату. Наклонившись к уху Лабиена, он тихо, чтобы другие офицеры не слышали, заговорил: — Дружище, я заметил, что за время нашего ужина она уже не первый раз на тебя смотрит. Так и прожигает взглядом, — с хитрой, чуть плутовской улыбкой произнёс примипил. Лабиен сделал большой глоток, оставшись абсолютно бесстрастным. — Разве? — невозмутимо, глядя перед собой, ответил он. — Я лично не заметил… — Конечно! Уверяю тебя. Я ведь не слепой. Мне по званию положено быть внимательным, — Карбон понизил голос ещё ниже, нарочито коснувшись плеча Лабиена. — Я слышал, что вы с доминой Пенимион хорошо общаетесь. Мой уход в саду тогда, когда я оставил вас наедине, принёс плоды, да? Лабиен невольно резко повернул голову на Карбона: его спокойствие было нарушено. Примипил, довольный своей догадкой и тем, какую сумел вызвать реакцию, лишь улыбнулся во весь рот. — Мы просто иногда обсуждаем с ней литературу. Ничего большего, — невозмутимо ответил он. — Ты сам знаешь, что у нас в легионе трудно найти собеседников по этой части. — Я об этом и говорю! — воскликнул Карбон, ничуть не смутившись. — Господин легат, чего вам с нами, дураками, задницу просиживать? Позовите благородную домину на прогулку. Она умная девчонка и по характеру похожа на римлянку. Ты книжки любишь читать. Она любит их читать. Ты книжки пишешь. Она пишет. Ты болтаешь замысловато. Она болтает замысловато. Понимаешь, о чём я? — энергично выговорил примипил, которого начало заносить. — Сегодня неподходящий вечер, — покачал головой Лабиен. — Да и скоро мы всё равно расстанемся. — Да ладно тебе, — хохотнул Карбон, но тут же прикрыл рот рукой. — Она ведь тебе понравилась. Это главное. Понравилась ведь? Я прав? Лабиен отвернулся от примипила, чувствуя, как внутри него нарастает ком раздражения. Карбон, этот настырный сын Этрурии, всегда любил поговорить по душам. Нравилась ли ему Пенимион? Легат не мог отрицать ни привлекательности Эйлирис, ни её ума, но… этого «но» было слишком много. — Да, нравится, но как человек, — уклончиво признался Лабиен. — Но к чему ты спрашиваешь? Тебе ведь известно: у меня есть невеста. — Есть, — кивнул Карбон, став необычайно серьёзным. — Только вот уже почти год прошёл, как мы тут, и непонятно, сколько ещё пройдёт. Вдруг нам придётся жить с волантийцами? Ты всё о своей Аврелии думаешь. Но её здесь нет. Ты не думал, что, возможно, мы никогда не… — Карбон. Достаточно, — мгновенно похолодел Лабиен. — Я не желаю об этом говорить. Его приятель уловил намёк. Стихнув, он отвернулся, развязал кисет и принялся хрустеть орешками, запивая их поской из фляги. Их молчание долго не продлилось. Через некоторое время Карбон, неловко вынув из кожаного мешочка горсть миндаля и фисташек, протянул Лабиену пригоршню лакомства. — Извини, — тихо сказал центурион. — Будешь? Это селорисские, особо крупные. Лабиен долго не думал. Весь его гнев быстро улетучился. — Давай, — взял он горсть и закинул одну миндалину в рот. Наступил краткий, но приятный момент. Они оба начали смачно хрустеть орешками. — Эх… вот бы и на меня обратила внимание какая-нибудь хорошенькая домина. Я был бы счастлив, — со вздохом мечтательно произнёс Карбон, хрустя скорлупой фисташки. — Для чего? Ты задумался о зажжении пламени в храме Юноны? — двинул бровью Лабиен. — Все, кому пошёл четвёртый десяток, задумываются о зажжении пламени в храме Юноны, — усмехнулся примипил. — Я уже не в том возрасте, чтобы радоваться шлюхам. Хотелось бы и собственную Регину иметь. Наши, увы, из колонисток разобраны. Чувствую я, если дело так пойдёт, то придётся искать такую среди местных. Впрочем, я не против. Они хотя бы следят за собой и подмышки бреют, а не как эти вечно волосатые германки. Здешние женщины прямо отмечены прядями Венеры, — задорно рассмеялся Карбон и бросил цепкий взгляд на другую сторону претория, где среди офицерских шатров волантийки готовили старшему Пенимиону ужин. Пока они говорили, Юний Север рассказывал всем остальным офицерам о нытье оставшегося в Валисаре Гасты, на которого была сброшена вся работа по управлению легионом. Во время этого рассказа к ним из сумерек, будто лемуры, вынырнули две грязные фигуры. Первая принадлежала центуриону эксплораторов, Сексту Аннию Постуму, а вторая — Марку Кокцею, центуриону фрументариев. Оба офицера, встав перед сидящим Лабиеном, мгновенно вытянулись. — Ну что? Достали яблоки? Поймали какого-нибудь жирного голубя для наших гостей? — закрепив флягу на цингулуме, с усмешкой вопросил Лабиен у Кокцея, сложив руки на груди. На его вопрос центурион фрументариев лишь устало вздохнул. — Да, мы всё достали, господин легат. Буквально только что передали волантийцам. Их желания удовлетворены, — без тени восторга отчитался центурион. — Получилось по мешку яблок, персиков и груш. Кур вышло целых три десятка. Местные жутко хохотали над нами, когда мы их ловили. — Я бы хотел на это посмотреть! — весело отозвался Карбон, прикладываясь к фляге. — Волантиец хотя бы не заставил твоих ребят ощипывать кур? — покачал головой Лабиен. Услышав лязг со стороны обоза, где была их ауксилия, он на секунду отвлёкся и бросил туда мимолётный взгляд. — Хвала богам, нет. Господин легат, разрешите мне и моим парням привести себя в порядок и поужинать? У Лабиена больше не было задач для фрументариев, а потому он ответил Кокцею скупым положительным кивком. Центурион с облегчением расправил плечи. Пожелав всем хорошего вечера, он удалился на помывку. Вслед за ним взор легата пал на Постума. В отличие от Кокцея, начальник эксплораторов, несмотря на целый день на ногах, выглядел собранным, словно хищник перед началом охоты. — Докладывай, Постум. Что у нас происходит в округе? — Тишина, мой господин. Врагов нет. Вокруг нашего каструма на пять миль расположено около шестнадцати деревень. Большие лесные массивы отсутствуют. Есть только ивы под дорогой и небольшие рощицы акации подле воды, — чётко и по делу проговорил центурион эксплораторов. Лабиен принял доклад Постума очередным кивком. Он верил словам разведчика Семнадцатого легиона как своим: надёжнее человека было не сыскать. Половина успеха ночной атаки на лагерь кочевников, которую они совершили, лежала на плечах Постума и его людей. — Что по высоте? Караул на ней поставлен? — задрал Лабиен голову вверх, глядя на высившийся тенью над ними поросший акацией холм. — Поставлен, благо никакой «Синей смерти» там не растёт, — был краток центурион. — Хорошо. Легату Нумонию доложили? На этом вопросе Постум перед ответом выдержал несвойственную для себя паузу. — Он отошёл ко сну, господин легат. Лицо Лабиена осталось бесстрастным, но ему так и хотелось цокнуть языком. Вала постоянно давал Эггию, как младшему, советы, однако сам их зачастую не придерживался. То, что он ложился спать, когда большая часть воинов ещё стояла на ногах, было плохим примером. Лабиен чувствовал, что жизнь без надзора Рима размягчает их. У них и так по лагерю шастали женщины. Для полного счастья не хватало лишь превратиться в толпу восточных холуев, махающих при любом случае пальмовыми ветвями. Поставив пометку поговорить с коллегой, Лабиен решил сосредоточиться на другом. Люди Постума были глазами и ушами легиона, но они использовались не только в этой роли… — Постум, пусть твои парни присматривают за нашими дорогими гостями. Это касается также Мартелла. Чем он, кстати, сейчас занимается? Я давно что-то его не видел… — вдруг задался вопросом легат. — Господин Мартелл тренируется, — моментально ответил Постум и кивнул в сторону обоза. — Этот шум от него. — Оберин тренируется? — удивлённо приподнялась бровь у Лабиена. — У этого дорнийца и правда шило в заднице. Может, пойдём посмотрим? — привлекая к себе внимание, предложил Карбон. Лабиен, задумавшись, с интересом отнёсся к предложению Карбона.

***

Когда тяжесть в их животах немного улетучилась, они с Карбоном поднялись. Отходить ко сну сразу после ужина было вредно, да и им пока что не хотелось. Поэтому оба офицера двинулись из претория к обозу и к кварталу ауксилии, чтобы проведать не явившегося на трапезу Мартелла. Их лагерь кипел движением. Необжитое ранее место рядом с рекой приобрело вид настоящего живого городка. Все, кроме стражи, ужинали или готовились к ночи. Повсюду слышался шелест полируемых доспехов, звяканье ложек и обрывки шуток. Многие, видя проходящих Лабиена и Карбона, замирали на секунду и здоровались. Каждый легион включал в себя около тысячи или полутора тысяч различных принципалов и иммунов, что занимались обслуживанием, разведкой, инженерией, медициной, логистикой и канцелярией. Некоторые из них, такие как эксплораторы и фрументарии, не находились в штате ни одной боевой когорты и были отдельными подразделениями со своими центурионами, занятыми только собственными задачами. Эти команды, а также ауксилия, всегда размещались в каструме отдельно от легионеров. Вскоре они вышли на широкую площадку обоза. Здесь стояли повозки с провизией и снаряжением. Слева и справа от них были размещены два палаточных квартала фрументариев и наёмников, а также обширная конная стоянка. Эта часть лагеря мало отличалась от других, но людей было меньше. На отдельном от палаток пространстве, недалеко от земляной насыпи, как и говорил Постум, было видно движение. Принц Дорна сражался со своим капитаном, Беном Пламмом. Его поединок был быстрым и изящным. Оберин двигался с отточенной змеиной точностью. Он не тратил силы на грубую силу, а скорее танцевал вокруг своего противника, заставляя Пламма двигаться. Лабиен был впечатлён его стилем боя. Каждое движение дорнийца было финтом, призванным обмануть. Он наносил мечом короткие, колющие удары, медленно, но верно истощая и подавляя Бурого Бена. Лабиен и Карбон подошли как раз в тот момент, когда Оберин провёл неожиданное движение ногой, словно грозясь ударить Пламма, но это оказалось сплошным обманом. Всего в два хода он сместился вбок, подбил меч противника снизу и обезоружил его. Бен Пламм, тяжело дыша, признал поражение. Мартелл, лёгкий, будто не приложивший усилий к этому спаррингу, взмахнул мечом и повернулся, заметив римлян. — Легат Лабиен, центурион Карбон! Неужели вы решили покинуть сытую компанию и прийти сюда насладиться истинным искусством боя?! — задорно воскликнул дорниец, вытирая пот с загорелого лба. — Скорее, мы пришли посмотреть на искусство обмана, — усмехнулся Карбон. — Чем могу быть вам полезен, дорогие друзья? — ничуть не смутившись, засиял Оберин улыбкой. — У нас небольшой обход лагеря, а тебя не было на общем ужине, — спокойно ответил Лабиен, подходя к Мартеллу. — Вот мы и пришли проверить, куда ты подевался. Мы уже было подумали, не сбежал ли ты в деревню за какой-то юбкой. — Я? Да сбежал? Вы слишком преувеличиваете мой пыл. Что же касается того, почему я не присоединился к вам, то это очевидно. Увы, не все из ваших рады меня видеть за одним столом. — Вздор. Ты всегда можешь подсесть к нам с Карбоном, — заметил Лабиен. — Ох, моё сердце тронуто, — рассмеялся Оберин, театрально прижав руку к груди. — Я всегда знал, что вы меня любите! На слова дорнийца Лабиен лишь молча переглянулся с Карбоном. В действительности правда состояла в том, что они просто хотели, чтобы Мартелл всегда был на виду. — Ты и взаправду житель пустыни. Неужто сегодняшний марш и солнце тебя ничуть не вымотали? — кивнул легат, указав на тренировочный меч дорнийца. — После долгой езды и плотного ужина я всегда разминаюсь, — ухмыльнулся Мартелл, после чего глянул на Пламма, севшего на стул попить воды. — Бен, ну что, может, повторим? Кряжистый мужчина, который был ещё смуглее самого дорнийца, моментально скривился. — Да иди ты в дупло Железноствола, Оберин. С меня достаточно. За роль соломенного чучела я не получаю от тебя надбавки! — грубо высказался Пламм, потирая своё ушибленное колено. Мартелл удручённо и с досадой вздохнул. Тяжёлые думы нахмурили его чёрные брови, но продержались они в таком положении недолго. Забавно попрыгав на месте, будто пытаясь выплеснуть куда-то энергию, Оберин вдруг улыбнулся и окинул Лабиена задорным взглядом. — Лорд-легат, а вы случайно не желаете составить мне компанию и утрясти ужин? Я был бы очень рад нашему спаррингу! Вы, римляне, хорошо ходите строем, но какие из вас бойцы? — кинул он в конце небольшую шпильку, видимо, за сегодняшний смех Лабиена вместе с Пенимионом. Лабиен удивился и опешил от внезапности предложения Оберина. В этот момент без тени раздумий Карбон широкой тенью шагнул вперёд, его лицо загорелось чудовищной радостью. — Optime! Я с радостью приму твоё предложение, дорниец! — с энтузиазмом воскликнул он. Лабиен тотчас поднял руку, остановив своего друга. Легат молча осмотрел улыбающегося Оберина, чувствуя, что этот хитрый дорниец что-то задумал. Впрочем, он и сам задумался над этим вдруг поступившим ему предложением. Последний настоящий бой Лабиена, в котором он участвовал, был ещё в лесу, против германцев, напавших на их колонну. С того времени Эггий, конечно, иногда тренировался с мечом и копьём, чтобы совсем не обрюзгнуть на посту магистра Валисара, но это были лишь рутинные упражнения для поддержания скорее формы, чем навыков. С этой точки зрения, Мартелл был настоящим и живым противником, что было идеальным шансом, если учесть, что их, возможно, могла ждать война. Размышляя об удобстве момента, Лабиен огляделся вокруг, оценив количество посторонних глаз. Воины Оберина, изредка проходившие мимо, совсем не обращали на них внимания. Легат понял: подобные постоянные тренировки Мартелла были для них серой обыденностью. — Карбон, ты будешь после меня, — коротко сказал Лабиен. — Отлично, мне не помешает чему-то научиться. Меч и щит — это выбор civium Romanorum. Оберин, ты уступишь мне в праве оружия? — Конечно, — без возражений кивнул Мартелл. — Бен, дай господину Лабиену свой тренировочный меч. Я сейчас принесу нам два больших щита. Пока Оберин отлучился за щитами, Лабиен начал готовиться. Он расстегнул фибулу на своём белоснежном сагуме, аккуратно сложил его и передал Карбону. За плащом последовали фляга и ножны с боевым мечом, который так ему полюбился. Спустя минуту Лабиен остался лишь в одной сенаторской тунике, подпоясанной армейским цингулумом, и бриджах-феминалиях. Подойдя к Пламму, легат взял у того затупленный, в зазубринах, меч. Он был скорее палицей из стали, чем оружием, но идеально подходил для спарринга, поскольку по весу и балансу соответствовал настоящему мечу. — Господин Лабиен, мой вам совет: наблюдайте за его ногами. Этот дорнийский хрен скачет не хуже обезьяны. Оберина не просто так называют «Змеем», — тихо дал совет Бен Пламм, когда легат принялся репетировать с мечом движения, чтобы привыкнуть к его весу и длине. Лабиен со всей серьёзностью кивнул Пламму. Он не собирался недооценивать Мартелла, особенно после того сюрприза, преподнесённого им германцами. Едва Лабиен закончил упражняться с мечом, Оберин вернулся. Он нёс два круглых щита, каждый из которых был обит кожей. Подойдя к римлянину, он передал один легату, а другой оставил себе. Щит, что достался Лабиену, напоминал по весу, диаметру и исполнению круглую кавалерийскую парму и был вполне знаком легату. В целом пехотный скутум был даже тяжелее. Лабиен быстро примерил парму к предплечью, ощущая знакомый вес. — Ты готов, римлянин? — с ноткой нетерпения в голосе спросил Оберин. — Я родился готовым, дорниец, — сухо ответил Лабиен. Карбон и Пламм, молча разойдясь, освободили для них площадку. Лабиен внимательно окинул взглядом своего противника и тут же отметил хитрый тактический ход. Мартелл занял позицию строго напротив заходящего золотистого солнца, и выбор этот играл ему на руку лишь сильнее из-за ярко-жёлтого хитона, накинутого на его голое тело. К своему приятному осознанию, Лабиен был знаком с этим приёмом. Именно так, используя свет и тень, несколько раз поступали с ним гладиаторы, которых отец нанимал для его обучения в юности. Неумёхой Лабиен себя не считал, но, сравнивая движения Оберина с собственными, он трезво осознавал разницу. В чистом фехтовании, в скорости и, главное, в отточенности движений Мартелл, как было видно по его тренировке с Пламмом, был сильнее Луция. Ему оставалось полагаться только на холодный ум, защиту и собственный опыт. Первым шаг к началу сделал Оберин. Он не стал ждать. Дорниец, горящий от пламени, мгновенно взорвался, сократив дистанцию между ними за два широких, пружинистых шага. Он был чистой энергией. Его меч свистнул в воздухе так резко, что Лабиен почувствовал тревожный холодок. Первый удар, короткий и яростный, пришёлся вверх, целясь Лабиену в шею. Легат инстинктивно вскинул круглую парму: сталь со скрежетом встретилась с деревом и кожей, и по руке римлянина пробежала острая вибрация. Не успел Лабиен выдохнуть, как последовал второй удар — низкий, вёрткий и подлый, направленный в подколенное сухожилие. Лабиену хватило доли секунды, чтобы опустить край щита и заблокировать клинок, который едва не чиркнул по феминалиям. — Бар-р, — выдохнул Лабиен, отводя вражеский клинок и используя инерцию атаки Мартелла. Он, следуя классической школе «лудус», сделал выпад щитом в щит противника, а затем нанёс два коротких и быстрых колющих удара по корпусу. Лабиен вложил в них всю силу своего плеча, ожидая, что дорниец будет дезорганизован. Но Мартелл не стал принимать ни один из ударов на щит. Он просто уклонился, словно действительно был змеёй. Его тело ловко согнулось в поясе, а ноги, будто крылья, сместили его с линии атаки. Выпады Лабиена прошли мимо цели, взрезая сухой воздух со свистом разочарования. Оберин разорвал дистанцию, с ухмылкой принявшись оглядывать легата. Лабиен был занят тем же. Он встал в защитную стойку, обдумывая произошедшее. Он почти пропустил два удара и ни разу не попал по противнику. Скорость Мартелла и правда была феноменальной. Его стиль невольно напомнил легату «фракийца» — гладиатора, который полагался на скорость и мастерство владения длинным мечом для нанесения точных, широких ударов. Их техника была агрессивной, быстрой и ориентированной на атаки по конечностям, голеням и открытым участкам тела. Лабиен скоро пришёл к выводу: их бой был хоть и далёким, но отголоском схватки фракийца и мурмиллона. Однако Лабиен не был кряжистым мурмиллоном вроде Бена Пламма. По росту и весу он был ближе к Мартеллу, но, как показал первый обмен, не дотягивал до его впечатляющей манёвренности. Пытаться одолеть дорнийца в чистом фехтовании или скорости — значит просто истратить силы. Пока Лабиен думал, Мартелл вновь атаковал, но на этот раз более методично и уверенно. Он сделал ложный выпад к голове Лабиена, вынуждая римлянина прикрыть лицо щитом, а затем прыжком в сторону попытался обойти стену легата с фланга, нацеливаясь на его бок. Лабиен, отчего-то ожидавший подобного обхода, резко развернул щит и корпус, преграждая путь. Меч Оберина прошёл в опасной близости от предплечья офицера, и легат почувствовал, как холодный воздух от взмаха полоснул по коже. Лабиен не стал контратаковать. Вместо этого он сделал полшага назад, сохраняя дистанцию и не давая Оберину шанса на физический контакт. Он продолжал изучать движения дорнийца… — Ты слишком осторожен, Лабиен! — выкрикнул Мартелл, отходя на исходную позицию с лёгкой недовольной гримасой. — Где же страсть твоих civium Romanorum?! — Страсть вредна в бою, — слабо усмехнулся Лабиен. — Из-за неё можно упасть и проиграть битву. Тебе доводилось видеть, как из-за ошибок десятка воинов под угрозой оказывалось всё войско? А если цена мимолётной «страсти» — жизнь Отечества? Оберин на секунду замешкался. Лицо дорнийца померкло, словно римлянин ударил его не мечом, а словом. Покамест Мартелл искал философский ответ, Лабиен воспользовался заминкой. Решение было принято мгновенно. Он не будет пытаться истощить силы Оберина, как Пламм. Он знал, что гнаться за хвостом змеи бесполезно. Его задачей было разрушение: использовать пренебрежение Оберина к блокированию и нанести один-единственный шокирующий удар — не мечом, а щитом. Для этого ему было необходимо сжать дистанцию, использовать щит для давления и заставить Оберина драться в тесноте, где его скорость и гибкость теряли своё преимущество. Лабиен рванул вперёд, прикрыв тело и правую руку щитом. Мартелл, как и ожидалось, отреагировал с небольшой задержкой. Этого хватило легату, чтобы приблизиться к нему и, удивив его, нанести не колющий короткий удар, а тяжёлый рубящий сбоку. В этот раз Оберин был вынужден принять эту подачу на щит и тут же под весом удара сместился влево, ближе к повозкам. Он моментально выбросил ответный прямой колющий удар в плечо Лабиену, но тот, лишь слегка приподняв щит, легко подбил его кромкой вверх, смазав тем самым дорнийцу атаку. После этого римлянин нарочно, с небольшим хрипом, полностью прикрываясь щитом, двинулся с угрозой на дорнийца, будто намереваясь сбить его с ног. Как и было задумано, Оберин снова сделал два широких скачка и ушёл от таранного удара. Далее Лабиен, смещаясь вслед за противником, работал короткими, быстрыми колющими выпадами, которые немедленно прятались за кромкой пармы. Возможно, его техника была слегка угловатой и не изящной, ибо его не учили красиво сражаться, но она была вполне действенной, так как в первую очередь была сосредоточена на том, чтобы использовать щит не меньше, чем меч. И это, кстати, приносило плоды, поскольку было видно, что он был всё же менее удобным и более осторожным противником для Оберина, чем рискованный и тучный Пламм: дорнийцу просто не за что было зацепиться, из-за чего ему оставалось лишь метить римлянину в ноги. Очередной колющий удар Лабиена прошёл мимо. Меч Оберина, как живой, парировал второй его удар. Карбон и Пламм, наблюдавшие до этого момента за ними молча, понемногу начали подбадривать Лабиена. К небольшому удивлению легата, Бурый Бен находился в его группе поддержки, а не Мартелла. Дорниец, в какой-то момент поняв, что Лабиен зажимает его к повозкам, попытался уйти вправо. Он сделал шаг, но легат использовал эту долю секунды. Он вложил весь свой вес и силу руки в движение, резко впечатав парму в щит Оберина. Это было заученное движение из разряда «pelle et opprime», которое так хорошо знал любой легионер или гладиатор-мурмиллон. Удар был сокрушительным. Глухой деревянный грохот раздался на всю округу. Оберин колыхнулся и, остановившись, втянул с шипением воздух носом. Его левая рука, державшая щит, вспыхнула острой болью — легат достиг своей цели. Почуяв сладкий парфюм Виктории, Лабиен тотчас бросился в атаку, чтобы не дать ему опомниться. Но, увы, он не успел развить успех. Вместо того чтобы отступить, Оберин, быстро придя в себя, сам сделал рывок вперёд. На полной скорости, которую Лабиен не ожидал, он с силой ударил в центр его щита. Легат выдержал этот удар, но его ощутимо оттолкнуло назад. Тут же, не давая времени на восстановление, в него прилетел короткий, как плеть, удар мечом в бок: Лабиен едва прикрылся самым краешком щита. Он начал пятиться назад, но дорниец не дал ему разорвать дистанцию. Мартелл нанёс три рубящих удара с разных сторон — мгновенная путающая комбинация, чтобы заставить Лабиена ошибиться. Легат, отбившись от этих выпадов, выбросил два собственных колющих, чтобы сбить его напор. К сожалению, этого у него не получилось. Оберин один принял на щит, а от второго мастерски увернулся, чуть отклонив голову. Видя его невероятную реакцию, Лабиен поймал себя на мысли, что Мартелл вдруг стал на порядок быстрее, сильнее и яростнее, чем ранее. Его будто подменили. Или, наоборот, это и был настоящий он, что до этого дремал. Слегка устав от подобного темпа, Лабиен вскоре допустил ошибку. Прекратив наносить короткие колющие удары из-за щита, он выбросил широкий рубящий замах, чтобы отогнать Мартелла от себя. Это была его фатальная ошибка. Оберин ушёл в сторону и подбил снизу носком сапога щит Лабиена в то самое время, пока рука его была всё ещё в полёте и очерчивала широкую дугу по воздуху. Лабиен с трудом удержал щит в руках: его предплечье моментально пронзила острая боль. Не успев толком опомниться и пытаясь удержать щит в боевом положении, он ощутил лёгкий удар по ноге: Оберин снова использовал свой сапог. Лабиена мигом подкосило, и он потерял равновесие. Меч ещё оставался в его руке, а потому легат попытался нанести прямой тычок в живот оппонента, но Оберин, будто пружина, сжался и ушёл от этой атаки. Искусно, играючи, он поддел остриём своего меча за гарду меч Лабиена. Сталь со звоном взвилась в воздух, красочно кувыркнувшись в последних лучах солнца. Это был конец. Лабиен проиграл. Щит всё ещё оставался в его руке, а вот меч — нет. Оберин сделал полшага и с донельзя серьёзным выражением лица коснулся тупым остриём меча горла легата. — Я победил, — тихо сказал он. — Да, ты победил, — облокотив щит о землю, тяжко выдохнул Лабиен. Они встретились взглядами и некоторое время смотрели друг на друга, пытаясь что-то увидеть друг в друге. Это не продлилось долго. Через миг улыбка вернулась на лицо Оберина. Он как ни в чём не бывало отвёл меч в сторону и протянул Лабиену руку, чтобы помочь ему подняться. Римлянин принял помощь дорнийца. Их руки сцепились, а после одним сильным движением Лабиен был поставлен на ноги. Оберин хотел разъединить их рукопожатие, но Луций не позволил ему этого сделать. — Ты сдерживался? — с силой сжал он руку Оберина. — Немного, — также усилив хватку, Мартелл пожал плечами. — Этот бой проигран мной, — признал своё поражение Лабиен. — Но он положил начало войне, которая может обернуться неожиданной развязкой. После Канн наступает Замма, а за Каррами шествуют Гиндара и Аман. — Я не знаю, о чём ты говоришь, мой римский друг… — сыто ухмыльнулся Мартелл, будто только и ждал этих слов. — Но я буду с удовольствием ждать. Их крепкое мужское рукопожатие было завершено. Разъединив руки, они отошли друг от друга. — Карбон, Оберин весь твой, — глянув на примипила, шедшего с его вещами, сказал Лабиен. — А я же, наверное, пойду заниматься паролем для сегодняшней стражи. Карбон молча передал Лабиену его пожитки. Легат неспешно облачился в сагум и, сделав глубокий глоток терпкой поски, зашагал прочь от импровизированной площадки, оставляя Карбона и Пламма готовиться к новому спаррингу. Солнце уже касалось горизонта. Он успел отдалиться лишь на несколько шагов, когда за спиной раздался резкий голос Оберина: — Лабиен! — окликнул его Мартелл. Лабиен остановился и заинтересованно обернулся. — По мне, конечно, не скажешь, но я вроде как считаюсь неплохим бойцом. Если ты желаешь, я бы мог в свободное время поднатаскать тебя. У тебя есть на то отличные задатки, — несвойственно для себя, без обычной ухмылки, серьёзно проговорил он. — С чего вдруг такая честь? — искренне удивился Лабиен предложению Оберина. — Вы мне просто нравитесь, — беззаботно повёл плечами Мартелл. — За время службы у волантийцев я ни разу ни с одним из их вельмож не ходил в таверну и по борделям. А вот с вами двумя ходил, — посмотрел он на Карбона, готовившегося к поединку. — Ещё я никогда не сражался с патрицием Волантиса. А вот с патрицием Рима это только что произошло. У меня на родине меня кличут по-разному: ублюдком, содомитом, но я считаю, что, в отличие от многих моих соотечественников, которые тоже этим грешат, я всё же умею быть благодарным. Можешь считать это платой за моё хорошее настроение. Я люблю пробовать что-то новое, а учеников у меня, кстати, ещё не было. Мне кажется, что это будет весело. Ну как? Что думаешь? Лабиен не сразу ответил, погрузившись в размышления. Что он об этом думал? Если бы Оберин захотел, их бой действительно мог бы закончиться намного быстрее. Он был очень сильным, техничным и опытным воином, которому и щит не нужен. Подобное предложение звучало для Лабиена заманчиво, если учесть, где они оказались и какие могли ждать их опасности в будущем, но всё же он не мог как мужчина — вот так с ходу дать положительный ответ. — Я подумаю над этим, — спокойно проговорил Лабиен. — И ещё, Оберин: ты ошибся в своих словах. Я не из патрициев. Я из плебеев, — бросив последние слова, легат развернулся и ушёл. Поражение дорнийцу, конечно, задело «virtus» Лабиена, но это было нормальным явлением в жизни любого мужчины. К тому же даже сам Корнелий Сципион Африканский в своё время не поленился поучиться у Ганнибала Барки. Оберин Мартелл… этот человек действительно был совершенно странным и непонятным варваром.

***

После спарринга с Оберином Лабиен, расставшись с Карбоном, направился на обход периметра каструма. Зачем ему это было нужно? Он просто хотел посмотреть, кто чем занят, а также проверить, как легионеры вырыли ров. Он доверял центурионам и опционам, но всё же было лучше убедиться самому. Ведь если этого не сделать, то рано или поздно кто-то начнёт работать недобросовестно. Рядовые милиты, поглядывая на легата, шныряющего как собака по лагерю, только и могли, что нервно переглядываться. Не найдя никаких изъянов в укреплениях, Лабиен с чистой душой вернулся к своему шатру в центре офицерского претория. Здесь, поскольку Вала спал, свалив на него работу, Лабиен должен был выполнить последнюю свою задачу: он придумал, записал и отдал трибунам — Северу и Марцеллу — пароль на эту ночь. Те, отбив кальцеями, сразу покинули его палатку, чтобы передать пароль всем центурионам. А те, в свою очередь, должны были донести его до тессерариев, отвечавших за его доставку рядовому составу. После этого всего рабочий день для Лабиена был окончен. Он мог смело идти на покой, но не пошёл. Солнце ещё озаряло округу, а солдатский смех был слышен за милю. В их лагере от разгоревшихся костров стало чересчур душно, как будто зной дня снова вернулся к ним. Вместо сна молодой легат решил вновь сходить на речку, чтобы немного освежиться исходящей от неё прохладой, а может, даже поплавать. Всё же спарринг с Оберином давал о себе знать. Почёсывая бедро, по которому Мартелл ударил, Лабиен в итоге вышел из лагеря. Как бы он ни хорохорился, дорниец всё же хорошо потрепал его. К слову, ступал он в этот раз к Ройне не по густой траве, а по хорошо протоптанной парой тысяч человеческих ног тропинке. Она, хотя и немного петляла, но всё же верно вела его к берегу. Путь к реке не занял много времени. Добравшись до знакомого места, где Ройна образовывала неглубокую заводь, Лабиен вдруг остановился. Он сразу заметил на берегу постороннего человека, который из-за начала ночной стражи в лагере не должен был здесь находиться. Кто был этим человеком? Естественно, это была одна чересчур любопытная волантийка. Эйлирис Пенимион сидела, свернувшись калачиком, на большом сером камне на берегу. Её колени были подтянуты к груди, а тёмно-пурпурная стола в предзакатном свете казалась частью камня. Она смотрела куда-то перед собой, и её эфирный силуэт был окутан вечерней дымкой. Лабиен замер, прежде чем выйти из-за кустов. Внимательно осмотрев девицу, он заметил, как волантийка, уперев в локтевой сгиб деревянную дощечку, что-то пишет на приколотом к ней листе. Подле неё стояла баночка с чернилами, а на салфетке лежала надкушенная булочка. Цокнув языком, римлянин, отогнув ветки, двинулся к белокурой нарушительнице. — Что вы здесь делаете, госпожа? Вы почему без сопровождения покинули лагерь?! — нахмурившись, требовательно спросил девицу Лабиен. Эйлирис, сидевшая на камне, была полностью поглощена творчеством и не слышала его приближения. Только после его окрика она, резко вздрогнув, опустила ноги в воду и вскинула голову. Её широко раскрытые фиалковые глаза выразили не просто удивление, а лёгкий испуг. Перо, которое Пенимион держала, дрогнуло, оставив на листе небольшую чернильную кляксу. — Господин Лабиен! Я… — заметив римлянина, взявшегося из ниоткуда, выдохнула волантийка. В её голосе прозвучала почти детская интонация. — Я пришла сюда, чтобы освежиться. В нашем лагере стоит такая духота. Мне нужна была прохлада и тишина для работы, — сбиваясь, попыталась она быстро всё ему пояснить. Лабиен тяжело вздохнул. Подойдя к Пенимион ближе, он вкрадчиво пояснил ей: — Госпожа, в лагере минуту назад начался ночной режим стражи. Вся кастра окружена постами. Им только что раздали пароль из двух фраз на ночь. Сейчас без этого пароля вас никто не пропустит обратно. Более того, любой часовой обязан будет задержать вас, — тут легат сделал паузу. — И вы станете причиной моей суеты. — Пароль из двух фраз? — удивлённо вопросила волантийка, и Лабиен коротко ей кивнул. — И какой он сегодня на ночь? Господин Лабиен, вы не оповещали нас о нём! Мы второй день в пути, но я впервые об этом слышу. Лабиен открыл рот, чтобы возразить волантийке, но не нашёл, что ей ответить. Его губы невольно вытянулись. Почему? Осознание достигло его: она была всецело права. Они действительно не оповестили волантийцев, что ночью в лагере и на постах наступал особый режим. Вчера им не требовалось покидать лагерь. Но сегодня они находились очень близко к реке, поэтому такой инцидент всё же случился. — Вы правы, госпожа, — перестав хмуриться, признал свою ошибку Лабиен. — Это моя недоработка. Я должен был проинструктировать вас, но забыл. Мои извинения, — скомканно проговорил он и присел на край камня, на котором сидела она. Теперь легат был на одном уровне с ней. — Пароль на эту ночь у нас такой. Вопрос: «Clades Alliae». Отзыв: «Capitolium obsessum et solum». Прошу, запомните его. Пенимион опустила плечи и улыбнулась. Эта улыбка показала, что она не собирается упрекать и винить его за эту оплошность. — Я запомнила. И я обязательно оповещу нашу прислугу об этом правиле, — кивнула она, и её исследовательский блеск вернулся. — Кстати, а что эти две фразы значат на вашем языке? — Что значат? — хмыкнул легат, взглянув на водную гладь Ройны. — Если переводить их дословно, то звучат они так: «Позор Аллии — Капитолий осаждён и один». — Какой замысловатый пароль на ночь… — приложила перо к губам Пенимион. — Кто его придумал? — Я, — ответил Лабиен, посмотрев на девицу. — Первая фраза отсылает к битве у реки Аллия. Это сражение, где наша армия была разбита войском вождя Бренна. Вторая фраза — это момент, когда после этого позора Рим был в осаде и горстка людей держала оборону на Капитолии. Я избрал эти две фразы для воинов как напоминание о том, чтобы они не расслаблялись. — Умно… — одобрительно покивала Эйлирис, оценив его придумку. — Это хорошая аллюзия для военачальника, который желает обратиться к своему войску. Наверное, я даже запишу вашу фразу и сделаю к ней справку, — отступив от кляксы, появившейся по вине Лабиена, Пенимион взялась записывать слова римлянина. — Господин Лабиен, а эту фразу можно использовать как устойчивое крылатое выражение вашего народа? — искоса глянула она на него. Лабиен не стал возражать. — Можете использовать, — усмехнулся он. — Так что вы здесь делаете? — поинтересовалась Эйлирис, выводя валирийские глифы. — Если это, конечно, не секрет. — Я здесь по той же причине, что и вы. Из-за готовки и количества зажжённых костров в лагере жарче, чем днём. Вот я и думал, может, искупаться снова. — Искупаться? — странно вздёрнулся носик у волантийки, и она вытянулась как струна. — Ну… тогда я, наверное, не буду вам мешать. — Нет-нет, сидите, — вяло отмахнулся Лабиен. — Я пока не планирую идти в воду. Лучше скажите, как вы сами? Как вам эти пыльные походные условия? Вы уже совершили омовение? — Мне не на что жаловаться, — посмотрев на Лабиена, улыбнулась девушка. — Наш прошлый путь от Волантиса к Валисару был примерно таким же. По поводу омовения: да, я успела искупаться в бадье. Балерион мне свидетель — после такого дня это было особенно приятно. Лабиен тоже улыбнулся. Но его улыбка долго не продлилась, стоило ему только вспомнить о другом Пенимионе. — А как там ваш вездесущий батюшка? Я только что был в ставке и заметил, что у ваших шатров как-то подозрительно тихо… — Мой отец? — вздохнула Эйлирис, взглянув на воду Ройны. — Он уже пошёл на покой. Так что можете не волноваться: сегодня он вас больше не побеспокоит. — На покой? — удивился Лабиен. Ему трудно было поверить, что у столь суматошного человека могла вообще закончиться энергия. — Да, — кивнула Эйлирис. — Дорога вымотала его. Мой отец не привык к столь ранним подъёмам и тряске целый день. На самом деле он не худший человек в Волантисе. Обычно он занимает мирную позицию и является видным членом партии Слонов. Просто… в последнее время он крайне расстроен всем тем, что случилось за последние месяцы. Мы ведём войну с другими Вольными городами, против которой он выступает. А тут ещё эти дикие дотракийцы, а после — смерть магистра Валисара во время его инспекции. Ну и… ко всему этому добавилось ваше появление. Это всё слишком рушит его привычный уклад жизни. Господин Лабиен, я хочу извиниться перед вами за поведение моего отца. Он ведь сегодня вечером обременил вас поиском птицы и фруктов, — вдруг разговорилась волантийка, словно пытаясь одновременно и извиниться перед Лабиеном, и оправдать своего отца. — Ничего страшного, — понимающе покивал мужчина. — Мы и правда будем для вас свалившимися на голову незваными гостями. Честно? Мне даже льстит внимание вашего отца. После того пира, когда я оспорил его слова, он точно очень сильно и горячо «полюбил» меня. Пенимион звонко рассмеялась. — Да будет вам! Просто для него это была хорошая пощёчина, в которой, в частности, была доля правды. Господин Лабиен, раз уж вы не собираетесь плавать, а мне не нужно уходить… — замявшись, протянула волантийка. — Может быть, мы продолжим на том, на чём остановились в Валисаре? Если вы не забыли: вы сегодня бросили меня посреди беседы. — Ах да, тот случай, — усмехнулся легат, припомнив свой побег во время дневного марша. — Прошу вас простить меня за него. Я просто не мог проигнорировать песню своих ребят. — Вам не за что извиняться. Я всё понимаю. Я успела заметить, что ваши отношения с воинами не такие, как у какого-то главаря наёмников. Вы искренне заботитесь о своих людях. — Они мои соратники и соотечественники, — взглянув на озарённый кострами лагерь, ответил Лабиен. — И здесь, вдали от дома, эти люди для меня больше, чем обычные подчинённые. Вы даже не можете себе представить, насколько дорого слышать в этом чуждом краю родную речь. Лишь это помогает мне не сойти с ума… — тихо прошептал он, опустив голову вниз. Через мгновение опомнившись, легат сказал: — У меня сейчас свободное время. Если в вас горит огонь работы, то мы можем продолжить с материалом для вашей книги о моём народе. После его слов в глазах Пенимион моментально заблестело пламя энтузиазма. Её широкая, открытая улыбка осветила сумерки, а листы, приколотые к дощечке, заблистали. Лабиен, наблюдая за её восторгом, почувствовал, как усталость дня сходит на нет. Этот разговор оказался для него лучшим омовением. — Очень рада это слышать, господин Лабиен! Вы помните, на чём мы с вами остановились? — Конечно помню, госпожа, — усмехнулся он. — Мы остановились на Второй Пунической войне. Лабиен начал свой рассказ, и его голос, только что уставший и тихий, обрёл лекторский тембр. Он вёл Эйлирис через самые трагические и славные страницы истории Рима: от осады Сагунта и храброго перехода Ганнибала через Альпы до дня, когда римские штандарты были сломлены при Тразименском озере и Каннах. Он подробно остановился на кампании Сципиона в Испании и Африке, объяснил, как в войну вступили Македония и Филипп Пятый, а также Нумидия и Массинисса, и завершил свой рассказ поражением Ганнибала и Карфагена при Замме. Лабиен не только был сосредоточен на битвах, но и вплетал в свой рассказ анекдоты, крылатые выражения, политику и культурные аспекты племён Испании, Карфагена и Рима. Эйлирис внимательно слушала его. Она быстро записывала ключевые факты и меткие наблюдения на своей дощечке, лишь иногда поднимая перо, чтобы задать ему уточняющий вопрос. Солнце окончательно село, и свет костров из лагеря теперь был их единственным источником освещения. После паузы, в которой Лабиен пояснил изменения в Республике того времени, Эйлирис опустила дощечку. — Вы сейчас серьёзно? Ваша мода на бритьё и короткие стрижки пошла именно с эпохи Второй Пунической войны? Как вы к этому пришли? — в удивлении вопросила она. — На этот счёт есть одна легенда, — провёл Лабиен рукой по своему гладковыбритому лицу. — Она гласит, что Сципион Африканский, дабы уберечь воинов от болезней и повысить гигиену в войсках, приказал им следовать предписаниям Александра Великого. Так уж повелось, что в длительном походе, когда нет времени тщательно следить за собой, короткие волосы и безбородое лицо — лучшее решение. Острое лезвие и ножницы в армии проще найти, чем мыло. Говорят, с тех пор так и повелось: от войска традиция перешла в народ. — Это очень интересное культурное развитие… — провела пером по губам Пенимион и заела свои думы сладкой булочкой. — У некоторых народов всё складывается по-другому. Лабиен ничего ей не ответил. Устав говорить, он снял с пояса флягу, отщёлкнул скобы и приложился к тёплому металлу. Эйлирис, заметив его жест, наблюдала за ним, не отводя взгляда. Когда он закончил пить, она вопросила его: — Кстати, а что у вас находится во фляге? Вино или та смесь, которую вы постоянно мешаете для питья? Как она там называется… — пытаясь вспомнить название напитка, нахмурила лоб волантийка. — Вы про поску? — подсказал он ей. — Да-да, про неё, — заулыбавшись, закивала Эйлирис. — Что это за напиток? Могу ли я его испробовать? Лабиен смерил Пенимион предельно серьёзным и задумчивым взглядом. «Она сейчас шутит?» — промелькнуло у него в голове. Многое он видел в жизни и ещё больше слышал от других людей, но ни разу не слышал, чтобы женщина просила, дать ей попробовать армейской поски. Взвесив все за и против, он решил испытать предел её любознательности. — Я не могу поведать вам о её составе, ибо его знают только квириты. К тому же все готовят поску по-разному. Впрочем, я могу вам дать её попробовать. Хотите, госпожа? — нагнав интриги и вытерев краем плаща горловину, легат ради забавы протянул флягу девице. — А можно? Правда? — ещё шире улыбнулась волантийка. Пенимион сидела на противоположной стороне камня, поэтому ей пришлось подвинуться ближе к легату, чтобы взять у него флягу. Приняв сосуд, она первым делом понюхала горловину, но, судя по лицу, из-за неизвестного ей запаха не смогла ничего понять. Облизав нижнюю губу, она с жадностью исследователя сделала один большой глоток. Сначала она держалась невозмутимо, но вскоре реакция не заставила себя ждать: Пенимион скривилась и приложила руку к губам. Через мгновение её лицо перекосило, и она закашлялась. Лабиен невольно хрюкнул и отвернулся, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех. Он ничего не мог с собой поделать: любознательность этой девицы была сродни детской. И хотя она была чрезвычайно умна и проницательна, в повседневной жизни она казалась совершенно неуклюжей и наивной, точно сонная гусыня. Лабиен не мог понять, как в ней это сочеталось? Теперь он был уверен, что рассказ Карбона о Пенимион был правдой. Легионеры, охранявшие волантийку в Валисаре, поведали ему, как она, однажды бродя в парке, решила срезать путь, минуя дорожку, и в итоге споткнулась о лежащую в траве корягу и упала. Знание этой самой по себе смешной истории сейчас только усилило его смех. Наблюдая за тем, как дочь консуляра в отвращении вытянула язык, Лабиен не сдержался и громко захохотал на всю округу. — Хватит гоготать, словно мул при скачке! — сплюнув в речку, недовольно высказалась Эйлирис. — Как вы вообще это пьёте? — Бодрит, не правда ли? Гордый потомок Валирии был сражён обычным римским напитком! — в кураже Ризуса задорно воскликнул Лабиен. — Да идите вы… — отмахнулась девушка, но не встала и не ушла в лагерь. Лабиен оборвал свой смех. Его хохот стих так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь лёгкое эхо над Ройной. Взяв себя в руки, он смерил девушку взглядом: ему стало немного стыдно за своё коварство. Эйлирис сидела, отвернувшись, и жевала свою булку, покрытую мёдом, пытаясь избавиться от кислого послевкусия поски. Покашляв в кулак, Лабиен протянул ей кусочек своего чистого плаща. Волантийка с удивлением взглянула на римлянина. — Прошу прощения, госпожа. Я зря не сказал вам о вкусе этого напитка. Если хотите, можете вытереться моим плащом. Он абсолютно чистый. Я его только час назад вынул из сундука. — Не нужно, — кинув на него мимолётный взгляд, буркнула волантийка. — Но спасибо, — более снисходительно добавила она и, доев свой десерт, протянула ладонь, окунув её в воду. — Ну так что, госпожа? Может, услуга за услугу? Я поведал вам ещё один фрагмент истории моего Отечества и угостил поской. Я был бы счастлив, если бы и вы продолжили свой рассказ об истории уже вашего народа. От его запроса волантийка забавно повела губами из стороны в сторону. Лабиен, успевший хорошо изучить Эйлирис, прекрасно знал, как она любит говорить об истории Валирии и ройнаров. И, честно признаться, ему нравилось её слушать. Рассказы Пенимион о местной истории, обычаях и валирийских богах были Лабиену как-то ближе и интереснее, чем тот же догматический бубнёж Красных жрецов об их Владыке Света. Да, намного интереснее… — Хорошо, — подумав для виду, сказала Эйлирис. — На чём мы с вами остановились? Не напомните случайно? — прищурив свои фиалковые глаза, с усмешкой спросила она его, словно проверяя. — Мы подошли с вами ко Второй Пряной войне, — моментально ответил легат. Эйлирис удовлетворённо, подобно учителю, кивнула. Она сразу с энтузиазмом взялась за урок. Лабиен сидел, облокотившись на колено, и внимательно её слушал. Пенимион рассказывала о последнем великом сопротивлении ройнаров против Волантиса и Валирии, об их попытках остановить движение Республики на север. Во время её речи Лабиен снова поймал себя на мысли, что Эйлирис была лучшим учителем, чем он. Её объяснения были глубже, а понимание нюансов прошлого — полнее. Он лишь сухо констатировал факты, тогда как она, будучи настоящим историком, анализировала причины событий и давала им справедливую оценку. — В битве при Волон Терисе войско Принца Гарина наголову разбило армию валирийцев Волантиса. После этого сражения дорога на юг была открыта. Он двинулся вниз по реке, уничтожая на своём пути каждую валирийскую деревню, городок и заставу. Весь магистрат Волантиса, дрожавший в страхе, и несколько драконьих всадников из дома Элаэрон, потерявших своих драконов в предыдущих боях, спрятались за Чёрной Стеной и принялись писать депешу за помощью в столицу. Совет Валирии, получив известия, что армия на Западе разгромлена, спешно постановил собрать больше половины драконьих всадников и организовать переброску дополнительных сил из Гискара на Ройну. В этой кампании впервые упоминается об использовании драконов для транспортировки пехоты. Подоспевшее новое войско встретилось с ройнарами невдалеке от Волантиса, где произошла самая крупная за всю историю конфликта битва. На стороне Валирии было сто восемьдесят драконьих всадников, сорок тысяч пехоты и лишь горсть кавалерии. Войско Гарина к этому моменту насчитывало до ста тысяч пехоты и кавалерии, но у него также было крайне много лучников и метательных машин, исчислявшихся сотнями, — с блеском в глазах рассказывала римлянину Пенимион. — Сто восемьдесят драконов? — нахмурился Лабиен, услышав озвученное Эйлирис число. — От магистра Нектогоса я слышал на одном из пиров, что в последнюю войну их было триста. После его вопроса волантийка немедленно скривилась, отложив лежавшую у неё на коленях дощечку с листами в сторону. — Это ложь, — твёрдо и резко заявила она легату. — Не было там никаких трёхсот драконов, равно как и у Гарина не было никакой полумиллионной армии. Это всё придумки. Я читала копию мемуаров участника этой войны. — Я понял-понял, — улыбнулся реакции девицы Лабиен. — Прошу, продолжайте. — В этой битве пало много воинов, а Валирия потеряла почти четыре десятка драконов. И всё же потери ройнаров были куда как страшнее. Армия Гарина просто перестала существовать. После победы мы схватили его живым, а затем пошли на север вдоль реки, разграбляя оставшиеся без защиты ройнарские города, пока не достигли Крояне. В этом городе Гарина подвесили в клетке, чтобы он мог наблюдать за падением собственного дома. По легенде, мучаемый ненавистью к Валирии, он проклял всех завоевателей родной земли, из-за чего в итоге и возникла Серая Хворь, — окончила свой рассказ Эйлирис. Мужчина задумчиво хмыкнул. — Сар Мелл вроде был разрушен во время этой войны? — поинтересовался он о судьбе города, где должна была произойти их встреча с посольством Волантиса. — Верно, — кивнула Пенимион. — Во время этой. До разрушения он был одним из богатейших городов на Ройне, выстроенный из розового камня с каналами и морскими садами. Ныне от него остались лишь руины, где земля до сей поры усыпана солью. Откуда вы знаете, что он пал во время последней войны? Интересовались? — наклонила она голову. Лабиен усмехнулся и, опершись рукой о камень, ответил: — Я просто читал вашу книгу, которую вы мне дали. До Второй Пряной войны я пока что ещё не дошёл, но уже достиг пятой главы, где вы делаете короткий экскурс по Десятиградию Ройны. В этой главе вы вскользь упоминаете судьбу Сар Мелла. Эйлирис резко вскинула голову. Её глаза цвета императорского триумфа внезапно расширились. Странная, почти эфирная улыбка посетила её лицо, и она, поспешно опустив взгляд на своё платье, сжала и разжала складку на ткани. Лабиен слегка удивился этой реакции. — Так вы… всё же… открывали мою книгу? Ту самую, что я вам дала, о ройнарах? — её голос прозвучал тихо, но с непривычным, почти неестественным надломом. — Конечно открывал. А как иначе? — кивнул легат. — Мне она, кстати, понравилась: «Если считается, что валирийцы при основании городов стремились к неприступности, отоплению и сообщению, то ройнары как раз заботились о том, на что валирийцы меньше обращали внимание: водопроводы, клоаки и водоснабжение. Однако со временем валирийцы переняли у ройнаров эти инженерные достижения, внедрив их и у себя», — в подтверждение своих слов процитировал Луций для наглядности фрагмент из книги Пенимион. — У нас в Волантисе она никому не понравилась, — вздохнула Эйлирис и тут же улыбнулась. — Не любят наши граждане читать о некоторых неудобных моментах. Но вы говорите, что оценили мою книгу. Как она вам? — искоса глянула Пенимион на римлянина. — Ваш стиль определённо уникален. Мне трудно вас сравнивать с местными авторами, но если брать за пример наших, то вы ближе всего стоите к Фукидиду. Ваша речь — без лжи и прикрас, а это самое лучшее в книгах подобного жанра. У вас, кроме истории, есть полезные сведения по географии, инженерии и описание быта. Это не история, наполненная одними героическими подвигами, — сложив руки на груди, развёрнуто ответил волантийке Лабиен. — Но в то же время вы верно заметили: иногда правда никому не нужна. У меня та же проблема. Я сам написал одну книгу, но она мало приглянулась широкому читателю. — Так вы тоже… предаётесь литературному труду?! — рассмеявшись от чистого восторга, воскликнула Эйлирис. — А я-то думала, почему ваши замечания всегда так точны? Это невероятно — что военный муж имеет подобное увлечение! — Здесь нет ничего невероятного, — скромно отмахнулся Лабиен. — Весь ближний круг принцепса Августа охоч к литературе, а моя семья вхожа к нему в дом. — А в каком жанре вы работаете? — с горящими глазами потянулась волантийка, из-за чего расстояние между ними уменьшилось. Лабиен заметил этот нюанс, но промолчал. — География, история и мемуары, — сухо ответил он. — В последнем жанре мне посоветовал испробовать себя принцепс. — Принцепс Август, вы часто упоминаете его. Он ваш друг? — Нет, не друг, — покачал Лабиен головой. — У нас слишком большая разница в возрасте. Он друг моей семьи. Начиная с моего деда, мы были цезарианцами. Я вам об этом рассказывал. — Рассказывали, — кивнула Эйлирис. — Вы хорошо отзываетесь о нём. Это потому, что он покончил с гражданскими войнами? — Не только. Повинуясь алчному инстинкту, мы, римляне, подобно вам, пленяли и завоёвывали народы. Наша цель была одна — грабёж. Но при Августе всё изменилось. Теперь задачей Рима стало организовать всечеловеческое общество среди бессмысленной борьбы людей. Стать арбитром, судьёй, Отцом, что раздаст всем поровну достояние цивилизации. К удивлению Лабиена, Эйлирис не рассмеялась над его словами, а лишь понимающе улыбнулась. — На своём излёте Валирия стремилась к тому же, — ответила Пенимион. — Мне кажется, мировоззрение принцепса коснулось вас. Он, наверное, интересный человек. Покровитель литературы. Можете что-то рассказать о нём? — как всегда, была любопытна волантийка. — Что-то рассказать… — задумался Луций. — Я знаком с ним с самого детства. В добрые времена, когда его внуки были живы, он собирал их у себя на праздниках и играл с ними. Когда мы приходили с отцом в его дом, я тоже принимал участие в тех играх. Меркурий мне свидетель: он самый большой мошенник, которого я видел. Однажды во время Сатурналий я провёл с ним десяток партий игры «Чёт или нечет» и ни разу не победил. — Он? Мошенник? — хохотнула Эйлирис. — Ага, — усмехнулся Лабиен. — Как я уже сказал, мы играли в «Чёт или нечет». Суть этой игры проста. Правила заключаются в том, чтобы иметь какое-то количество одинаковых предметов, таких как камешки или монеты. Один игрок, выполняя роль прячущего, берёт в руку произвольное количество предметов и прячет их. Другой игрок, угадывающий, делает ставку и должен угадать, является ли количество предметов, спрятанных в кулаке, чётным или нечётным. После того как ставка была сделана и ответ озвучен, прячущий раскрывает руку, чтобы показать количество предметов. Во время этой детской игры дядя Октавиан был прячущим, и он обобрал нас всех до нитки. Его внуки даже накинулись на него, едва не раздев его догола. Я несколько раз бегал к отцу, чтобы взять у него монету и отыграться, так что под конец вечера у моего отца не осталось денег. Август лишь посмеялся, похлопал моего отца по плечу и сказал: «Твой Луций слишком доверчив. Я бы на твоём месте объяснил ему, что такое тотализатор. Впрочем, если ты желаешь, чтобы я на твои деньги купил себе в перистиль новую вазу, то можешь этого не делать». Это был его урок для нас. И он происходил не через словесное нравоучение, а через реальные потери, потому что задницы потом горели у всех… — с ностальгическим вздохом окончил он, слегка покачав головой, как будто вспоминая драгоценный сон. Эйлирис не сдержалась. Она громко рассмеялась, что было совсем не свойственно дочери консуляра. Она запрокинула голову, и её смех был звонким и чистым, а щёки покраснели от веселья. Лабиен, в отличие от неё, не смеялся. Его собственный рассказ лишь вернул и усугубил его тоску по дому. Звёзды, люди и даже сама природа — в одно мгновение всё это вокруг него погасло и снова стало чуждым. Взгляд Луция ушёл за горизонт, и по его лицу скользнула чёрная тень. Тяжёлое осознание пришло к нему: свадьбы с Аврелией не будет. Она, скорее всего, как и родители, думает, что он мёртв, и уже вышла замуж за другого мужчину. Выборы в эдилы Лабиен тоже пропустил. Он глядел на Ройну, на её тёмное равнодушное течение, которое несло его всё дальше от дома… дальше от Рима… — Август сказал, что когда я вернусь в Рим и изберусь эдилом, то он сыграет со мной в кости. Теперь я понимаю, что этому не суждено сбыться. Вместо того чтобы восседать на курульном кресле в Сенате, я сижу на грязном камне. На берегу какой-то реки, в какой-то глуши и занимаюсь из-за глупости Вара непонятно чем. Вся моя жизнь покатилась подобно камню Сизифа… — сжав до хруста в пальцах черенок меча, холодно и с вышедшей наружу злостью озвучил Лабиен вслух итоги своей не успевшей толком начаться жизни. Смех Эйлирис после его резких слов сразу стих. Он не смотрел на неё, но почувствовал, как её тёплая рука вдруг аккуратно коснулась его сжатого кулака, державшего черенок меча. Лабиен, очнувшись, моментально отпустил его. — Вы продолжаете скучать по дому, — прозвучал голос Пенимион не как вопрос, а как констатация факта. — Если бы мне дали выбор: быть здесь или нет и делать или не делать то, что я делаю, — меня бы здесь не было, и я бы не занимался тем, чем занимаюсь, — взглянув на девушку, уже спокойным голосом ответил Лабиен. Он уловил, что дистанция между ними ещё немного уменьшилась. — Это вас и отличает от других, — поймав его взгляд своим, сказала Эйлирис. — Таких людей, как кхал Бхарбо. Ваши чувства говорят о том, что вы способны сильно любить. У вас большое сердце. У любого события во Вселенной есть причина. И я считаю, что у вашего пребывания здесь тоже есть своя причина. Плохая она или хорошая — это не важно. Вы ведь пока не знаете, что уготовили вам боги, а значит, ещё рано судить. Может, они избрали вас для чего-то важного. «Sol et ventus nos siccabunt. Māne pulchrum est, oculosque dēlectat. Quid nōbīs ultrā opus est?» — убрав руку с руки легата, улыбнувшись, проговорила волантийка на латыни. Лабиен на короткий миг замер. Латынь Эйлирис была вполне неплохой, а смысл фразы — невероятно утешителен. Он почувствовал, как тяжесть его сердца слегка ослабла. — Это слова из песни Карбона… — также посетила улыбка его уста. — У вас хорошая память и произношение, domina Aelirys. — Я быстро учусь, — пожала плечами Пенимион, а после, нагнувшись, провела рукой по воде, нарушив её тишину. — И всё же судьба — причудливая вещь. Вы желаете вернуться домой, а я вот не хочу. Для меня эти месяцы были одними из самых лучших в моей жизни. — Вы не хотите возвращаться домой? — удивился легат. — Есть немного, — глухо прозвучал голос Эйлирис. — В Волантисе сейчас сложная обстановка. Вероятно, по возвращении домой меня ждёт замужество, которого я не желаю. Отец твердит о политике, а я всего лишь хочу, чтобы от меня отстали и дали заниматься тем, что я люблю. Пребывание в Валисаре и нынешнее путешествие предоставило мне эту возможность. Пусть и на краткий миг… — Вы не желаете выходить замуж? — не мог не задать этот вопрос Лабиен. Пенимион выпрямилась и перевела взгляд с воды на него. — Не желаю. Я… я… — на этих словах Эйлирис замялась, сжала и разжала складку на платье. — Я уже была один раз замужем. И мы с моим бывшим мужем плохо ладили. Я пыталась быть хорошей женой, но толку от этого не было. Он любил меня наказывать, а ещё он был любителем специфических услад. Он брал меня как мальчика, и это была его своеобразная кара для меня, когда я смела ему перечить. Сколько бы я его ни просила, он меня никогда не слышал. Весь Волантис об этом знает. И всё это прекратилось лишь с вмешательством отца. Так что да, я лучше предпочту работать в скриптории, чем снова стать чьей-то игрушкой. После слов девушки Лабиен смолк. Весь его порядок мгновенно вылетел из головы. Ему приходилось слышать о замужестве Эйлирис, но он и подумать не мог, что оно было именно таким. Лабиен, как мужчина, почувствовал искру гнева на мерзкое греческое варварство, которым была пропитана знать Волантиса — как, впрочем, и их собственная. У него не нашлось слов утешения для неё. Он просто не был способен их подобрать. Уж слишком внезапно их разговор об истории перетёк в беседу по душам. Вместо банального сочувствия Лабиен промолвил: — Я тоже один раз был женат, и брак был так себе, — почесав подбородок, признался он. — Были? — Ага, — качнул легат головой. — История эта короткая. У моих родителей лишь двое детей: это я и моя старшая сестра. Так как я единственный сын своего отца, он в какой-то момент решил побыстрее меня женить, чтобы наш род не прервался. Мне в ту пору было семнадцать. Отец нашёл мне девицу, я быстро сыграл с ней свадьбу, а затем отбыл на службу в Африку. В общем, когда я возвратился домой, она завела себе любовника и родила от него ребёнка. — И ребёнок был точно не от вас? — Меня не было дома больше двух лет, а ему было меньше года. Я заявился в Рим неожиданно, чтобы сделать ей сюрприз, и поэтому она не успела ничего предпринять. В конечном итоге я сразу дал развод и выкинул её на улицу. Обидно только, что я, как дурак, подарки ей слал. Сопляком был, — коротко поведал он. Лабиен не любил вспоминать этот эпизод своей жизни и мог его не озвучивать. Однако… он решил ответить своей искренностью на искренность Эйлирис. Она была женщиной, но он понимал её. Понимал, как человек человека. — Странно… вы ведь весьма видный мужчина, — прошлась по нему пытливым взором Пенимион. — Как ваша бывшая супруга могла это проглядеть? У вас очень красивый профиль лица. Вы всегда ухожены, спокойны и хорошо выглядите. К этому всему ещё стоит прибавить вашу вечную строгую и военную монументальность. У нас в Волантисе, например, не встретить подобного молодого мужчину, ибо они только и делают, что пьют и ходят по блудницам. — Я? Видный? — немного смутился Лабиен от слов волантийки. — Вроде обычный. Большой гениальности во мне нет. — Так она не всегда и нужна. Для мужчины есть более определяющие качества. То, как он может себя держать в руках, контролировать свои желания и быть примером для других. Что бы ни случилось, вы следуете своему внутреннему уставу. Без тени неудовольствия выполняете одну и ту же самую рутинную работу. Я ведь всё это видела, и я считаю это привлекательным. В этом мире ненадёжных людей стойкость — бесценное качество. Внешне Лабиен остался спокоен, но внутри его смутили, как мальчишку. Он поспешно отвернулся от собеседницы, глянув себе под ноги. — Благодарю за добрые слова, госпожа, — тем не менее невозмутимо ответил он. — Я просто испытываю уважение к стоикам. Их школа больше всех подходит для воспитания людей и пользы государства. Я вам о них рассказывал. — Помню-помню, — мягко прозвучал голос Эйлирис. — Стоики — последователи Зенона Китийского. Они рассматривают служение обществу и государству как естественный долг и часть добродетельной жизни. Жизнь как фруктовый сад: логика соответствует ограде, которая его защищает; физика является растущим деревом, а этика — плодами. — Вы запомнили мои слова, — не удержав улыбки, заметил легат, искоса взглянув на Пенимион. — Из вас получится хороший стоик! — со смешком добавил он. — Рада вашей похвале! — также рассмеялась Пенимион. — От вас её трудно услышать, ибо к комплиментам вы не расположены. Женскую красоту вы, как другие мужчины, совсем не хвалите. — Я не люблю подлизываться, — пожал плечами Лабиен. — Для политика это плохое качество. Отец не раз мне об этом говорил. На его ответ Эйлирис лишь молча с улыбкой покачала головой. Между ними установилась тишина. Каждый был погружён в свои мысли. Эйлирис отвернулась, и её взгляд потянулся к реке. Лабиен последовал за ней. За то время, пока они говорили, окружающий их мир успел измениться. Костры в лагере уже понемногу угасли, и небольшое войско начало засыпать. Среди чёрной пустоты виднелись лишь редкие мерцающие огоньки на караульных постах вдоль периметра. На всю округу опустилась тьма, но она не была сплошной. Над ними на чёрном бархате неба зажёгся миллион ярких звёзд. Солнце давно погасло, а луна, воссияв, как серебряный щит, взяла полную силу и покрыла своими мягкими лучами землю. Её свет подсвечивал воду Ройны, отчего река казалась лентой тёмного струящегося шёлка, прошитой бликами расплавленного серебра. В отличие от Эйлирис, чьё внимание было приковано к воде, Лабиена больше всего пленило звёздное небо. Он снова задумался о доме. Звёзды в этом мире были чуждыми ему: ни одного знакомого созвездия — ни Персея, ни Ориона — не было на небосводе. И всё же в это мгновение небо по-прежнему было прекрасным и пленительным. Лабиен вдруг поймал себя на мысли, что жизнь не прекращалась, где бы он ни находился. Порядок существовал даже в этом чужом краю. Из раздумий его вывела Эйлирис, которая шумно поёрзала на камне и повернулась к нему. — Вы, римляне, правда хотите мира? Ваш командующий и другие? — внезапно взглянув на Лабиена, необычайно серьёзным голосом спросила его волантийка. Он на миг удивился вопросу Пенимион, но, уловив в глазах девушки, что её гнетёт, быстро принял новую тему. Благо в этом вопросе он мог ей не врать. — Правда, госпожа, — и твёрдо, и мягко ответил Лабиен, глядя на Эйлирис. — Я сам молюсь богам, чтобы переговоры с вашими соотечественниками прошли успешно. — Рада это слышать, — чуть расслабившись, улыбнулась девушка. — Я даю вам слово сенатора и легата легиона: мне дали предписание не обнажать меч из ножен. Я являюсь послом, и именно я буду говорить, так что ни о чём не волнуйтесь. — Вы даёте слово? — наклонила голову дочь консуляра. — Что ж, в таком случае я спокойна. Вы уже дважды сдержали данное мне слово. Если это случится трижды, это перерастёт из единичного события в закон, — проговорила она и, замолчав, пристально вгляделась в римлянина, будто чего-то от него ожидая. Когда этого не случилось, она выпятила губу: — Глупая шутка, да? Я знаю: у меня плохо с чувством юмора. — Это была шутка? — хохотнул Лабиен. — Извините, я её не понял. Впрочем, всё в порядке. Я тоже не блещу остроумием. Это у Карбона смешные остроты и анекдоты, хотя и вульгарные. — Я успела это заметить, — в подтверждение кивнула Эйлирис. — Мой брат, Карис, всегда шутит по этому поводу надо мной. Говорит, что мои шутки сухие и бесцветные, — с улыбкой тихо произнесла она, глядя на бескрайний водный простор. — Вы знаете, господин Лабиен, я надеюсь, что всё разрешится миром и вам правда дадут землю. — Вы действительно верите, что мы сможем сосуществовать? — чуть приподнялись брови у Лабиена. — А почему нет? — двинула плечами Эйлирис. — Наши народы пускай и не во всём, но более схожи, чем другие. От богов до истории и общества — мы с вами похожи. Я много узнала от вас о вашем народе. У вас есть тёмные пятна, но они не будут хуже тех, что есть у нас. Вы точно не дотракийцы, и вы защитили нашу землю. То, что мы не сумели сделать сами. Я видела зверства орды кочевников, учинённые на правом берегу Валисара. Если бы не вы, это могло случиться позже и с предместьями Волантиса. Потому да, я надеюсь, что мы сможем прийти к согласию. Вы получите землю и поможете нам защищаться от варваров, подобных кхалу Бхарбо. Я должна признаться вам: Гордый Волантис, господин Ройны и наследник Валирии — принадлежащий ему Фригольд сейчас переживает не лучшие времена. Он стоит на краю, на таком же краю, как стояла недавно ваша Республика. Ему требуются обновление и реформы — такие же, какие сумел провести Цезарь Август. — Почему вы говорите мне об этом? Раскрытие своих слабостей — не лучшая идея. — Я просто глупая женщина. А ещё я считаю, что вы уже сами знаете о наших проблемах. Знать и обычные граждане Волантиса в последний век стали двумя разными мирами. Одни попросту не считают других за людей. У нас даже боги с недавнего времени разные. Одни верят в Старых Богов, а другие — в Рглора. Потому мне и интересен ваш народ. У вас, римлян, что у низов, что у верхов осознание своей принадлежности к общему народу и государству доведено до высшей меры. Это меня восхищает. Наши народы похожи, но пути наши разные. Значит, мы что-то упускаем, чтобы обновиться. Virtus, Pietas, Fides, Constantia et Industria. Когда-то мужи и женщины Волантиса славились этими добродетелями. Познай они их снова или хотя бы научись у кого-то, возможно, Волантис и смог бы вернуть себе былую славу. Я верю в логику, господин Лабиен. Если два разумных народа понимают, что взаимная стабильность даёт больше, чем война, они найдут способ сосуществовать и обогатить друг друга. Лабиен замер, поглощённый словами Эйлирис. Эта девушка… Неужели она действительно верила в то, что говорила? В их первую встречу Пенимион показалась ему жутко бесящей, но сейчас этот образ был стёрт до основания. Он невольно поймал себя на мысли, что она была третьей особой из племени Венеры в его жизни, с кем он мог говорить так просто и непринуждённо, и единственной, с кем он мог затронуть политико-философские темы. Пенимион верила в Pietas и Gravitas больше, чем некоторые представители древних родов Рима. — Я впервые вижу женщину, которую заботит судьба Отечества, — пригубив с фляги поски, со вздохом промолвил Лабиен. — Это… насмешка? Или комплимент? — усмехнулась волантийка. — Будьте уверены: это самый искренний комплимент, — без тени смеха ответил он, поставив флягу на край камня. Эйлирис взглянула на почти угасший лагерь. Она молча приняла его слова и улыбнулась — улыбка эта была тихой и едва заметной. — Я… хотела бы продолжить наше с вами общение. Чтобы вы и дальше помогали мне в написании книги о вашем народе. Если я вам не слишком надоела, то мы могли бы общаться друг с другом посредством писем. Валисар ведь совсем не так далеко от Волантиса, — с небольшим придыханием резко выпалила Пенимион. Лабиен не смог сдержать лёгкой, доброй усмешки. — Почему это вы надоели? — спросил Лабиен, покачав головой. — Хотя наше знакомство и было не из лучших, но мне приятно с вами говорить, госпожа. И я буду рад и далее вам помогать. Даже на расстоянии. Дочь консуляра мгновенно встрепенулась, словно натянутая пружина из телеги, которую только что отпустили. Её широкая, сияющая улыбка осветила её лицо даже в тусклом лунном свете. — Господин Лабиен, когда будет заключено соглашение, вы вполне можете приехать в Волантис к нам в гости. Что думаете об этом? — с энтузиазмом спросила его девушка. — Приехать в Волантис? — немного опешил легат от предложения Пенимион. — Ага, — закивала волантийка. — О моём отце сложно сказать, но мой брат и я вас с радостью примем в Чёрных Стенах. А если брак меня минует и брат подарит мне поместье, что даст мне возможность самой распоряжаться своей судьбой, то я бы могла и сама принять вас у себя дома как хозяйка. Лабиен был удивлён приглашением Эйлирис за Чёрные Стены. Волантис был самым величественным из оставшихся городов Валирийской Республики, и потому он задумался над этим. Он хотел бы посмотреть на Первую Дочь Валирии… — Я польщён этим приглашением, — ответил он с обычной искренней улыбкой. — Да, конечно, почему нет? Если переговоры пройдут успешно и мой пропретор меня отпустит, я с удовольствием приеду, — в этот момент Лабиен замешкался: его разум посетила одна мысль. Сжав и разжав кулак, он добавил: — Кстати, если вы согласитесь, то в приватной обстановке, как сейчас, вы вполне можете обращаться ко мне по преномену — Луций. Или по когномену, но без этой вечной приставки «господин». После его слов из Эйлирис вырвался задорный возглас. Она быстро опустила босую ногу в воду Ройны и, с весельем вскинув её, подняла высокий, сверкающий в лунном свете всплеск. — Ого! Сам Луций Эггий Лабиен позволил мне обращаться к нему по преномену! Это для меня большая честь! — весело и игриво рассмеялась она. — Ты тоже зови меня по имени, Луций. Можешь не кликать меня доминой. Они улыбнулись друг другу. И улыбки эти были взаимными. Между ними вновь воцарилась тишина. Но теперь это было приятное молчание без какой-либо тоски. Эйлирис повернулась к реке. Продолжая сидеть на камне, она босыми ногами болтала в воде. Лабиен же смотрел на луну — серебряный диск, висящий над чужим, но забавным миром. Он впервые за долгое время своего принудительного пребывания здесь на короткий миг почувствовал умиротворение. В какой-то момент легат заметил, что их лагерь, погружённый в глубокий сон, практически полностью погас. Это сразу дало ему понять, что они засиделись. Уже точно была глубокая ночь, а не вечер. Им пора было возвращаться в каструм. Только Лабиен хотел сказать об этом своей собеседнице, как волантийка вдруг первой нарушила молчание. — Скажи, Луций, ты говорил, что был ранее женат. А сейчас у тебя есть жена или женщина? — совсем тихо прошептала Эйлирис, не отрывая взгляда от воды. Лабиен вздрогнул от этого внезапного вопроса. Мысли в его голове тотчас перемешались. — Нет, у меня нет жены. И женщины тоже нет, — ответил он таким же тихим голосом, чтобы не нарушить ночную тишину. Эйлирис перевела взгляд с реки на него. Её глаза, сверкая глубоким пурпуром, казались двумя крупными кристаллами аметиста, в которых отражался тусклый лунный свет. — Если это не секрет… какие… какие женщины тебе нравятся? Задав свой предельно личный вопрос, девушка опустила взгляд. Она принялась играть со складками своего платья, то натягивая ткань, то растягивая её, создавая на бедре сложную, бессмысленную драпировку. Не выдержав паузы и ответного взгляда Лабиена, она скомканно улыбнулась и тут же резко отвернулась к реке, словно пытаясь слиться с ночной тенью. Лабиен молчал. Этот неожиданный двусмысленный вопрос выбил его из колеи. Он просто не знал, что думать. Он осмотрел сидящую напротив волантийку. Она устроилась так близко, что он легко мог ощутить запах её сладких цитрусовых духов. Её тонкие белоснежные пальцы, как всегда, были измазаны чернилами — знак её неустанной работы с пером. Легат вспомнил ту ночь, когда штурмовал дворец наместника. Тогда Эйлирис была испуганной, но храброй, прикрывавшей в тонком ночном халате собственных служанок. В этот миг она была даже ещё краше: волосы её сияли серебром и золотом, а белоснежные брови лучились в лунном свете. Он постоянно гнал прочь мысль о её красоте, но сейчас это стало почти невозможно. У неё была тонкая талия, высокая грудь, налитая, словно спелые пунические яблоки. Находясь в диких краях, он давно не общался со столь цивилизованной женщиной. Особа перед ним выглядела так, как должны выглядеть римлянки, но, увы, никогда не выглядели. Мысли его внезапно обратились к словам Карбона. Может быть, его друг был прав и они никогда не вернутся домой? Они находились в этом чужом мире почти год. В Риме, скорее всего, давно было известно об их гибели в лесах Германии. Аврелия, та, которую он сам избрал себе в невесты, должно быть, уже была в руках другого мужчины. Может, и здесь Карбон был прав? Следовало всё отпустить. Порой ему хотелось закрыть глаза и представить, что всё происходящее — лишь сон. Но если он сейчас спал, то разве не должен он быть свободен от всяких ограничений? В следующий момент Лабиен, чувствуя непреодолимое притяжение, подался вперёд. Расстояние между ними было преодолено в одно мгновение. Он наклонился к Эйлирис и, прежде чем она успела понять его намерения, мягко коснулся губами её мочки уха. Это был хоть и быстрый, но нежный и обжигающий поцелуй. Почувствовав его прикосновение, Пенимион вздрогнула. Её тело натянулось, как тетива лука. Лабиен услышал резкий, почти едва слышимый выдох из нутра девушки. Первая мысль римлянина была о проклятии с её стороны или об оскорблении, но вместо того, чтобы оттолкнуть его, волантийка отреагировала иначе. Эйлирис развернулась на камне и обняла Луция, крепко прижала его голову к себе, словно боясь, что он уйдёт. Этот жест стал для него безошибочным сигналом. Лабиен ощутил прилив решимости: он не был ей противен. Правой рукой он скользнул по её бедру, едва касаясь ткани, а губами перешёл с мочки уха на нежную кожу её шеи, припадая к ней ещё и ещё. Молодой легат поцеловал девушку, наверное, раз десять. Наконец, он оторвался от её шеи. Лабиен посмотрел в лицо Эйлирис и увидел удивлённые, расширенные глаза, сверкающие пурпуром. Её очи были полны удивления, но в их глубине пылало ответное желание. Улыбка, которой он так восхищался, исчезла; осталась только чистая, нетронутая жажда. Не давая ей времени ни на размышления, ни на отступление, ни на слово, он впился в её губы. Их поцелуй был глубоким и жадным. Он выдался настолько напористым, что могло возникнуть ощущение, будто они оба пытались утолить им жажду, мучившую их месяцами. Лабиен с напором проник языком в рот волантийки, встречая горячий, влажный отклик. Вкус губ Эйлирис ошеломил его: они были пропитаны не только человеческим теплом, но и тягучей сладостью мёда. Это было напоминание о той самой булочке, которую Пенимион ела ранее. Этот сахарный, цветочный вкус смешивался с его собственным резким травянистым привкусом уксусной поски, которой он утолял жажду. Контраст был разительным — горечь Рима и сладость Волантиса, кислое и сладкое. Эйлирис не выказала ни тени недовольства его вкусом. Напротив, она отвечала ему с той же страстью, позволяя поцелуям идти залпами, один за другим, лишая их обоих дыхания. Лабиен не знал, куда он торопился, но их близость была сродни маршевой жажде во время войны, где главная цель — пройти как можно дальше за один день. В какой-то момент, повинуясь инстинкту, он мягко надавил на плечи Пенимион и уложил её спиной на прохладную поверхность камня. Легат навис над ней, создавая собой купол, отгораживающий её от всего мира. Эйлирис, доверяя ему, без малейшего сопротивления расставила ноги в стороны, позволяя ему устроиться удобнее, ближе к самому центру её существа. Его руки жили своей жизнью. Ладонь Лабиена скользнула по бедру Эйлирис, обхватывая мягкую плоть, затем поднялась выше, накрыв грудь. Он сжал её — ощутимо, властно, — чувствуя, как затвердел сосок сквозь тонкий слой одежды. Кровь ударила ему в голову; в паху разгорелся пожар огромного, болезненного возбуждения. Он был мужчиной, который слишком долго жил воздержанием и не знал благородной женщины. Ухватив подол столы Эйлирис и немного задрав его вверх, Лабиен открыл лунному свету её бледную кожу. Его рука двинулась по внутренней стороне бедра Пенимион, вверх, к запретному теплу её лона, пока пальцы не наткнулись на тонкую ткань набедренной повязки. Вожделение достигло пика. В его голове билась лишь одна мысль — тёмная, древняя, собственническая: забрать эту волантийку себе. Точно так же, как древние римляне забирали себе сабинянок. Сделать своей. Прямо здесь, на этом камне, под чужими звёздами присвоить эту красоту себе. — Луций… — обхватив его шею руками, выдохнула Эйлирис его преномен, вкладывая в него столько нежности. Этот преномен — его личное имя, произнесённое с такой интимностью, — подействовал на Лабиена, словно ушат ледяной воды из Ройны. Он сработал как удар хлыста. Туман его похоти мгновенно рассеялся. Настрой резко, катастрофически спал, сменившись холодным осознанием. «Что я делаю?» — эхом прошлось у него в голове. Мысль эта ударила набатом. Он разложил дочь консуляра, наследницу благороднейшей крови Валирии, на грязном камне, как дешёвую портовую шлюху за два сестерция. С ней нельзя было так обращаться. Это было гнусно, это было… непотребно. Что скажет отец Эйлирис, спящий в ста метрах отсюда? А если это повредит их переговорам? В памяти Лабиена вспыхнуло лицо Аврелии, его наречённой, смотрящей на него с немым укором. Это подействовало на него хуже кипятка. — Нет… — тихо прохрипел он себе под нос. Лабиен резко отстранился от Эйлирис. В этом торопливом, неуклюжем движении он взмахнул руками и задел лежавшие на краю камня вещи: восковую дощечку с приколотыми к ней драгоценными листами пергамента, перо и свою собственную тяжёлую флягу. Раздался звучный всплеск. Все три предмета рухнули в тёмную воду. — Прости… — подскочив на ноги, пробормотал он, не смея поднять на девушку глаза. — Забудь всё, что здесь было. Я… мне пора. Пароль ты вроде запомнила, так что встретимся завтра. После этих слов Лабиен начал отступать. Увидев растерянный, непонимающий взгляд Эйлирис, которая всё ещё лежала на камне, он окончательно потерял самообладание. Развернувшись, легат быстрым шагом направился в сторону лагеря. Ступая прочь, Лабиен бранил себя последними словами. Кем он себя возомнил? Он ведь не был Марком Антонием, а Эйлирис не была Клеопатрой. Не тянул Луций на героя-любовника Овидия, способного бросить мир к ногам женщины. Он был всего лишь простым, непримечательным человеком из Homines Novi… Лабиен шёл, ожидая, что ему в спину будут лететь проклятия или рыдания оскорблённой женщины. Но позади была тишина. До его слуха доносились лишь тяжёлые, обречённые вздохи и частые, громкие всплески воды. Пройдя десяток шагов, он вскоре остановился. Холодное предчувствие коснулось его сердца. Лабиен обернулся, и то, что он увидел, заставило его замереть. Эйлирис не смотрела ему вслед. Она не плакала от обиды и не поправляла платье. Вместо этого, войдя в воду по талию, она бегала по мелководью у берега, совершенно не заботясь о том, что мочит свою дорогую столу. По чёрной водной глади, подхваченные равнодушным течением, во все стороны расплывались листы с дощечки, которую Лабиен нечаянно пихнул в воду. Эйлирис суматошно, изо всех сил, тщетно пыталась их выловить. На её лице, освещённом луной, читалась подлинная горечь. Она пыталась спасти результаты своих трудов, слова, которые они обсуждали, саму память об этой ночи, которая теперь расплывалась чернильными пятнами в водах Ройны. Для неё это было сокровище. В этих листах была запечатлена не просто история. Там был её труд, всё то, что делало её свободной. — О боги… проклятье… — выругался он сквозь зубы, шумно выдохнув. Весь его стыд тотчас отступил перед чувством вины за нанесённый ей вред. Лабиен не мог оставить её так, бросив наедине с бедой, которую сам же и устроил. Не раздумывая ни секунды, он сорвался с места и быстро устремился обратно к реке, чтобы помочь Эйлирис. Добежав до рокового камня, Лабиен скинул на него свой плащ, а затем пояс, ножны и тунику. Оставшись в одних феминалиях, легат без лишних колебаний шагнул в Ройну. Вода, невзирая на глубокую ночь, всё ещё была обманчиво тёплой после жаркого дня, но резкий контраст с ночным воздухом всё равно заставил его кожу покрыться мурашками. Он быстро достиг Эйлирис, стоявшую с небольшой охапкой мокрых, слипшихся листов, и схватил её за руку, моментально пытаясь вытащить её на берег. Как он и думал, волантийка ожидаемо запротестовала. — Нет! Отпусти! — воскликнула она, воспротивившись его жесту. — Мне нужно собрать все листы! — Иди на берег, а то ещё утонешь, — резко ответил ей Лабиен, его голос был глух от напряжения. — Я сказала — нет, — холодно блеснули пурпурные глаза в ночи. — Луций, это моя работа за несколько недель, — непреклонно повторила ему Пенимион, без тени на прежнюю мягкость, которую он слышал от неё обычно. После ответа волантийки Лабиен ослабил свою хватку на её руке. Он посмотрел на её упрямое лицо и понял, что она действительно готова стоять здесь до рассвета, или пока её не унесёт течение. «Упёртая женщина», — лишь коротко подумалось ему. — Ты умеешь плавать? — по делу спросил у девицы Лабиен. Эйлирис сразу пожала губы. — Нет, не умею, — с досадой ответила она, оглянувшись на тёмные пятна, плывущие вдалеке. — Отлично, тогда я достану все листы. Тебе не нужно волноваться, — твёрдо подвёл он итог. Пока волантийка в женской манере долго думала, Лабиен, не давая ей шанса возразить, схватил её за талию, приподнял над водой и понёс на берег. На этот раз она не сопротивлялась, поняв, что её упрямство бесполезно перед его физической силой. Неся её, Лабиен подметил, что Эйлирис была весьма лёгкой. Он занимался панкратионом, который входил в обычную программу обучения у благородных юношей, так что имел представление о весе людей. Добравшись до берега и камня, Лабиен поставил Пенимион на ноги. Он заметил, как она ёжится, а её плечи напряглись — ей было холодно от мокрой ткани. Не заботясь о приличиях, которые давно были им нарушены, он быстро задрал ей подол её платья и выжал из него воду. Благо оно было шёлковым, и это облегчило работу. Затем он схватил с камня свой сухой шерстяной плащ и начал бережно растирать ей ноги, руки и бёдра, стараясь вернуть тепло. Закончив, Лабиен накинул свой плащ на плечи Эйлирис, а сам снял с себя мокрые феменалии, оставшись лишь в набедренном сублигакулуме. — Ты правда пойдёшь в воду? — обеспокоенно спросила его Эйлирис. — Да, мы римляне, с детства обучаемся плавать, — лаконичен был ответ Лабиена. Он наклонился, достал из воды подле камня свою флягу и осушил её до дна, ощутив на языке приятный покалывающий вкус. Швырнув пустую флягу на камень, легат вновь шагнул в воду. Сначала он выловил листы, что были возле берега, и отдал их девушке. После же ему пришлось туда-сюда поплавать за пергаментом, который отнесло течением дальше, к середине реки. Собирать их было утомительно и бессмысленно — большинство листов были безнадёжно испорчены, а чернила поплыли. Но он неустанно старался их все собрать. Он сам полез целоваться, сам опрокинул дощечку с записями в воду. Это была его вина. Когда дело было сделано, Лабиен вышел на берег, сжимая кипу листов в кулаке, как добычу. К нему тут же бросилась Эйлирис. Она подхватила его плащ и начала обтирать его от влаги, повторяя его недавние действия. Лабиен удивился этому жесту заботы, но промолчал. Когда девушка закончила, он выжал бриджи и оделся, правда не надев обратно сагум. Тот превратился в обычное мокрое полотенце, а потому был просто взят под руку. Эйлирис, сжав ворох листов, тихо сказала: — Луций… ты… — Нам нужно возвращаться в лагерь, — спокойно скомандовал, а может, констатировал он для неё факт. — У меня в палатке есть пара керамических грелок. В них можно набрать горячей воды и аккуратно попытаться высушить твои записи. Эйлирис улыбнулась — улыбка эта была слабой, но искренней и тёплой. Она молча кивнула, согласившись. После этого волантийка взяла Лабиена под локоть, будто позволяя ему облокотиться на себя. — Ты устал? — Есть немного, — со вздохом тускло прозвучал его ответ. Лабиен и правда устал. Дневной марш, бой с Оберином, наваждение Венеры, а теперь ещё ночное плавание. Он действительно успел вымотаться. Они вместе шли к каструму. Эйлирис продолжала крепко держать его под локоть, а он, словно не задумываясь, поглаживал своей рукой её руку. Что это значило, Лабиен не знал. Он вообще не знал, что между ними происходит. Шагая в один такт, они не смотрели друг на друга. Однако он не противился её близости, а она — его касаниям. Во время их прогулки Лабиен задумался над словами Эйлирис. Особенно об исходе переговоров, что вскоре их ожидали. В этот момент он окончательно понял: он не хочет быть с Эйлирис по разные стороны баррикад. Лабиен не желал сталкиваться с её соотечественниками в бою. И эту нерешительность он впервые чувствовал в жизни. В случае конфликта их ждало два пути. Они, римляне, могли отведать вкус Замы, изменив тем самым судьбу этой земли, а могли и ощутить настоящие Канны, которые, в отличие от тех, навсегда вычеркнут их из книги Пенимион, оставив лишь временным миражом для истории Ройны и Эссоса. Он надеялся, что они всё же смогут сосуществовать в мире, как о том мечтала Эйлирис…