Двусмысленный мир Мин Юнги

      Юнги в гости хочет. Так сильно хочет, что повторного приглашения не дожидается. И самого пацана не дожидается — скатывается по склону прям к лагерю студентов практически на заднице. — Если ты так не любишь экскурсии, чего тогда поперся? — интересуется у костра смешливый парень по имени Тэхён после знакомства наспех. И протягивает кружку. В кружке неожиданно пиво. Предсказуемо теплое. Гадость, но Мин Юнги пьет и благодарит, потому что ему срочно нужно хоть какое-то противоядие культурной программе Намджуна. — Ты где? — сипит в трубку упомянутый Намджун, видимо, потерявший его среди экскурсантов. — В нигде! — некрасиво огрызается тот, но снисходит к пояснениям, — Со студентами-историками завис. Решил черпать, так сказать, из первоисточников. — Это я черпаю тут из первоисточников, а ты просто набрел на халявное пиво, я прав? — ржет Намджун и отключается.       Пацана, который стрелял зажигалку, зовут Чонгук. И он тут, кажется, все знает, потому что после пары глотков пива подбивает все того же Тэхёна и одного весьма егозливого Чимина слазить в какую-то пещеру на склоне. За каким хером и чего ему у костра не сидится — непонятно, но все соглашаются.       Потом становится понятно: студенты, все-таки, при исполнении и все дела, а у Чонгука какой-то особый нюх на раритет, как он сам всех убеждает, и даже Юнги в итоге вдохновляется. Вдохновляется больше Чонгуком, потому что у Чонгука волосы черные, топорщатся красиво на лоб, а еще он все время улыбается как детка, и зубы сверкают в этой улыбке как неожиданная историческая находка — сразу по нервам и самообладанию Юнги. И Юнги сам себе не хочет признаваться, что взгляд прилипает к этой вот улыбке все чаще.       А когда Чонгук карабкается по склону, под его майкой вдруг перекатываются мышцы, и их с улыбкой детки никак не соотнести, и все вокруг наполняется какой-то двусмысленностью. И. — Ты чего там стоишь? — окликает Юнги Чимин. — Карабкайся давай!       А Юнги уже не уверен, что стоит карабкаться.       Но карабкается.       Всегда так делает.       Идиот.       Пещера затянута хвоей в несколько слоев, и видно, что нога человека тут вряд ли ступала, поскольку на узеньком пороге и ступить-то особо некуда. — Топорик! — провозглашает Тэхён и сверкает лезвием в воздухе. — Дай, я сам! — с каким-то благоговением отодвигает его Чонгук.       Он прорубается ко входу в пещеру осторожно, напитывая воздух смоляным запахом от летящих в разные стороны щепок, насыщая его приятными звуками трескающегося дерева, углубляясь в заросли, осыпая собственные плечи зеленой хвойной пылью. Юнги хочется прикоснуться к покатому плечу и смахнуть… размазать зеленый пепел по выпирающей мышце, но он, понятно, не смеет.       Зато Тэхён очень даже смеет: с криками «Сансин! Повелитель гор!» размазывает ладонью по спине другана мелкие ошметки хвоинок, отчего спина покрывается зеленой грязью, и все волшебство пропадает.       Пещера открывается их взору радостно, преувеличенно гостеприимно, словно ждала в гости уже очень давно, и чайник уже вскипал раз двести тысяч. Внутри предсказуемо прохладно и склизко, а дух от хвои стоит такой, что начинает немного щипать глаза. — Ну, крутенько, чего сказать, — обводит руками окружающее довольно тесное пространство Тэхён. — Ящерка! — вопит Чимин, и Тэхён хватает его за воротник и вытаскивает из пещеры. — Правило номер двадцать пять! — шипит он в лицо повисшему на воротнике Чимину. — Напомни-ка мне правило экспедиции номер двадцать пять! — П-п-п… ай, отпусти! — Чимин сгребает Тэхёна в охапку и пытается выкрутиться, но тот держит крепко и шипит только сильнее. — П-п-правило номер двадцать пять — никогда не орать в пещерах, блять, отпусти, заебал! Ой… — Вот! — тычет ему указательным пальцем в лицо Тэхён. — Прости, забыл, — опускает глаза Чимин.       Чонгук с Юнги переглядываются и ржут так, что своды пещеры разбегаются угрожающим эхом. — Это всего лишь выемка в горе, ради бога! — пихает Тэхёна в бок Чонгук. — Она не обвалится. — Порядок должен быть всегда, — бурчит Тэхён. — И этот мелкий хён должен этот порядок знать! — И почему этот мелкий хён до сих пор тебе не вломил за неуважение — вот, что хочу знать лично я! — замечает Юнги. — Я просто новенький… — смущается Чимин. — Никогда до этого в экспедициях не был, поэтому… Тэ назначили ко мне куратором… поэтому…       Пацан смущается, немного краснеет, и у его злого куратора так заметно резво разглаживаются складки на лбу, что Юнги уже готовится съязвить по поводу предвзятости некоторых отдельно взятых кураторов, но в этот момент откуда-то снизу доносится автомобильный сигнал. — О! — Тэхён оборачивается и начинает спускаться в овраг, из которого они только что все вылезли. — Наши вернулись, возвращаемся!       Юнги мнется, подумывая вернуться к Намджуну и его унылой экскурсии, но вдруг Чонгук хватает его за руку: — Здесь есть еще много интересных мест, кстати, — говорит он и тащит Юнги куда-то вверх по дорожке. — Хочешь, покажу?       Из-за солнца, переместившегося ближе к горизонту, среди деревьев, опутавших гору плотным единым шалашом, становится прохладно и как-то уютно. Под ногами хрустят ветки, и Юнги рассеянно откидывает их носком кеды, молчит, размышляя над тем, что вполне мог бы сейчас отвисать, как обычно, дома, пролеживая и так уже порядком примятый диван, и тленить на всю окружающую действительность, если бы Намджун не вытянул его в эту дыру. И ловит себя на мысли, что в этой дыре ему даже как-то нравится, и в ней прохладненько, красиво, и в ней встретился этот самый Чонгук, который… который… — Я все забываю спросить, как тебя занесло на эту экскурсию? — хихикает Чонгук, пока ищет среди зарослей кустарника более-менее широкий просвет, через который можно пройти человеку. — Я думал, что на такие экскурсии приезжают только монгольские туристы, домохозяйки и детские лагеря. Странно было увидеть тебя там. — А может, я монгольский турист? — смеется Юнги. — Или домохозяйка. Да, пожалуй… Чонгук оборачивается и качает головой, хитро прищуриваясь. — Меня друг вытащил, — улыбается Юнги, и Чонгук смотрит и как-то цепляется взглядом за его улыбку. Юнги думает, что, наверное, впервые улыбается при нем, а улыбка его действует на людей всегда как ушат холодной воды: просто никто особо не рассчитывает, что это хмурое матерящееся маленькое существо способно хоть на какой-то позитив. Так Юнги однажды Намджун сказал, за что был бит и брошен в ЧС. — Намджун. Он гидом работает. Подрабатывает. — Высокий тот, м-м-м… — парень разделывается, наконец, со своими кустами и тянет Юнги наверх. — Друг твой? — Ага, — кивает Юнги. — Ему все хочется меня встряхнуть, сделать из меня человека, приобщить хоть к какой-то профессии, с помощью которой можно зарабатывать деньги. А я все тленю и тленю, мда… Вот такая история. — И не поддаешься на провокации, да? — смеется Чонгук. — По поводу чего тленишь?       И Юнги пытается сформулировать, по поводу чего вся эта его затяжная депрессия вообще. — У меня какой-то двусмысленный мир, понимаешь? — поднимает глаза он на запыхавшегося, но заинтересованно приоткрывшего рот Чонгука. — Извращенное восприятие действительности. Намджун говорит мне про вдохновение, про наслаждение чужими культурами и мощное созидающее начало, а мне слышится «вулканы», мне слышится «майя», мне видятся города, погребенные под пеплом, и мне резко холодно и как-то… не знаю… беспросветно, что ли? — У твоего вулкана есть имя? — интересуется Чонгук. — Наверняка есть. Ну, после которого мир стал двусмысленным? У каждого есть свой вулкан, как у племени майя. Просто не каждый знает, что именно он — его вулкан и есть. Что это он виноват в том катастрофическом взрыве, ставшем причиной глобального изменения климата. У твоего вулкана какое имя? — Хосок, — просто отвечает Юнги. — Мой вулкан зовут Хосок.