Двусмысленный мир Мин Юнги

— Уважаемые посетители, мы с вами находимся у храма Будды Медицины — статуи Катваби. Существует поверье, что, если человек с чистым сердцем прикоснется к этой статуе и загадает желание, это желание обязательно исполнится.       Экскурсанты внимательно слушают молодого, красивого гида, девчонки шушукаются, улыбаются, повизгивая от того, как он отвечает на их улыбки немного смущенно. — А это работает? — спрашивает та, что посмелее. — Ну, — гид снова улыбается и гладит рукой шершавый камень. — У меня сработало однажды. — А что вы загадали? — уточняет нахальный пацаненок, сжимая ладонь отца, который тут же одергивает его, укоряя за неуместную назойливость. — Эм… — гид мнется. — Ну… я сказал, что хотел бы, чтобы меня любили… просто так… по умолчанию… кто-то один… — Кто-то один конкретный? — уточняют девчонки и заливаются смехом. — Да, — смеется гид. — Кто-то один конкретный. — И что, и сбылось? Любит?       Гид смущенно заливается краской и оборачивается к камню: — Да… кто-то один конкретный любит.       Потом спохватывается и громко объявляет: — Уважаемые гости нашего парка, на этом наша экскурсия завершена. Спасибо за проведенное с нами время, вы можете пройти к автобусу.       Неподалеку останавливается, мягко шурша шинами, черный автомобиль, переднее стекло опускается. — Чонгуки! — зовет Юнги, нашаривая что-то рукой в бардачке. — Ты закончил?       Чонгук в последний раз машет рукой автобусу и садится в машину. — Привет, хён! — Здорово!       Мягкая узкая ладонь Юнги поглаживает его колено, и Чонгук накрывает ее своей. — Домой? — уточняет Юнги. — Домой, — кивает Чонгук.       Дорога, опоясывающая гору, вьется серой змеей, поблескивая на солнце чешуей асфальта. Автомобиль взбирается по ней все выше и выше, и вот уже за окном рваные клочки облака пытаются назойливо смазать пейзаж, но Чонгук все равно разглядывает сквозь них раскинувшуюся под солнцем уютную зеленую долину. — Как дела? — интересуется Юнги, — Все спокойно? — Почти, — кивает Чонгук, переключая на проигрывателе треки. — За исключением одного инцидента. Золотая молодежь выбралась на свободу и задумала развести костер и, я цитирую, «зажечь в этой глуши на полную». — Я не хочу слушать продолжение, — мотает головой Юнги. — Нет-нет, не говори мне! — Ну, хён, — Чонгук улыбается и ерошит затылок Юнги. — Этот человек сам притащил свою канистру с бензином, клянусь. Мне даже ничего не пришлось делать, правда. — Совсем ничего? — недоверчиво хмурится Юнги. — Совсем ничего, — кивает Чонгук. — Ну, разве что, чуть-чуть повернуть ветер… — Надеюсь, обошлось без жертв? — уточняет как-то слишком обыденно для темы обсуждения Юнги, сворачивая с трассы на грунтовую дорогу, ведущую к скалам. — Ага, — кивает Чонгук, отхлебывая из термокружки крепкий кофе. — Правда, один из них вернется домой без волос на ногах и с небольшими волдырями… ладно, с большими волдырями. Ой, ну не смотри на меня так! В конце концов, это моя работа! Он собирался выжечь поляну, чтобы сделать танцпол, хён! А это была, между прочим, твоя любимая поляна, на которой… на которой мы… ну, ты помнишь?       Юнги краснеет: — Господи, ты самый коварный бог-манипулятор из всех, кого я знаю, Чонгук. — И много ты знаешь богов?       Автомобиль останавливается у небольшого деревянного домика, прилепившегося между скалами, и парни поднимаются на деревянную террасу, с которой открывается вид на долину. Где-то снизу поблескивает огнями засыпающий Дэгу. — Заберешь сумки из багажника? — просит Юнги, входя в дом, и смеется, видя, как нагруженный пакетами Чонгук пытается протиснуться в дверной проем. — У нас завтра будут гости. — Намджуну удалось все-таки поменять билеты? — смеется Чонгук. — Правильно сказал Хосок, для нашего Намджуна невозможного мало.       Юнги кивает, скрывается в ванной, и выходит оттуда, когда на кухне уже вовсю пахнет разогретым в микроволновке мясом. — Знаешь, — говорит он, вытирая волосы, — Мне сегодня прислали макет нового альбома, и он…       Чонгук замирает с поднесенной ко рту ложкой и смотрит, как по груди Юнги сбегает блестящая влажная дорожка. — Стой там, где стоишь! — ловит Юнги этот его взгляд и предупреждающе выставляет вперед руки. — Я голодный. — Я тоже, — хрипло смеется Чонгук и откладывает ложку. — Не представляешь себе, насколько я голодный. — Отвали, давай сначала поедим, — визжит Юнги и пытается забаррикадироваться в спальне, но Чонгук ловит его за конец полотенца на пороге и притягивает к себе. — Успеется, — жарко дышит он хёну в затылок и спускается поцелуями по его плечу, груди, ниже и ниже, — Имей совесть, хён, тебя не было три дня.       Юнги улыбается и думает, что сам каким-то чудом не накинулся на Чонгука еще в машине.       Губы Чонгука трепещут у самой кромки полотенца, которым обмотаны бедра Юнги, и полотенце через секунду улетает куда-то в сторону камина. Чонгук бережно поднимает Юнги на руки и укладывает на толстый ковер у самого огня. — Ты сладкий, — обдает горячим шепотом тонкую кожу паха, у этого шепота температура Чонгука, нежность Чонгука, нетерпеливость Чонгука. — Это новый гель для душа, — шепчет в ответ Юнги. — Это ты, — смеется Чонгук, оглаживая пальцами твердеющее возбуждение Юнги. — Это ты сладкий. На вкус.       Юнги подается бедрами вперед, и Чонгук проводит пальцами по сжатому бутону кожи, одновременно касаясь языком маленькой капли на головке, которая тут же с готовностью тянется за его губами. — Хочу тебя, — выдыхает Юнги, и взгляд его мутнеет, тяжелеет, дыхание сбивается.       Чонгук тянется за тюбиком со смазкой на журнальном столике, выдавливает его на пальцы, и бережно скользит, раскрывая, расслабляя сжатую кожу. — Когда ты в Сеуле, я схожу тут с ума, — бормочет он, исследуя пальцами горячее тело хёна, проникая в него осторожно, но настойчиво, пытливо, требовательно. Он поднимается поцелуями и жадно терзает губы Юнги, у которого поясница выгибается в пронзительной боли пополам со сладкой истомой, и сам растворяется в этих поцелуях, в этих настойчивых прикосновениях внутри, в этих жарких словах… — Когда я в Сеуле, я сам схожу с ума, глупое ты божество, — стонет хён и раскрывается навстречу, требуя большего. — Ты был слишком хорош на этой красной дорожке, — рычит Чонгук, входя резко, но тут же пугаясь своей резкости, блестя настороженно глазами под челкой. — Слишком хорош в этом своем костюме…       Он подается вперед, проникая все глубже и глубже, доставая до самых сладких глубин, и Юнги стонет, не сдерживаясь, и пламя в камине отблесками танцует на его коже. — Не останавливайся, — шепчет Юнги, притягивая Чонгука к себе, — давай потом поговорим о том, кто из нас по-настоящему хорош… потому что… ах… Чонгукки… потому что… мне тоже есть, что сказать… те девчонки на экскурсии… думаешь, я не заметил, как они хихикали с тобой…       Чонгук смеется, но тут же глаза его заволакивает туманом приближающейся разрядки, и он приподнимает тонкое, хрупкое тело хёна в руках и подается вперед все быстрее, все настойчивее, раскаляясь вместе с ним.       Духота накатывает сладким всполохами и разбивается слившимися в унисон стонами, пуская по телу миллионы мелких электрических разрядов, высвобождая их, отпуская в свободный полет.       Под спиной у Юнги ковер пропитывается теплом уставшего, взмокшего тела… Чонгук ложится рядом, подкладывает ему под голову свою руку и замирает, глядя на огонь. — Я все боюсь, что ты когда-нибудь не вернешься, — бормочет он, легонько щекоча кончиками пальцев мягкую светлую кожу за ухом Юнги. — Я все боюсь, что ты однажды научишься уходить отсюда, — отвечает ему Юнги. — И уйдешь отсюда.       Чонгук счастливо хихикает и перекатывается на живот, утыкаясь лицо Юнги в подмышку. — Твой альбом «Сансин» вошел во все мировые чарты — я вчера прочитал, — вдруг меняет он тему. — Твоя музыка становится легендарной, хён. «Григ двадцать первого века» — так они тебя называют… — Да, — смеется Юнги. — Немного не те ощущения, если честно. Меня должно это как-то будоражить, а меня будоражит только то, что ты проводишь слишком много времени в интернете, маленький лоботряс! Вставай, чайник уже изыстерился весь. Голодный хён — страшный хён. — Чем займемся завтра? — интересуется за столом Чонгук, сражаясь с жареными колбасками при помощи вилки и крайне неудобного, по его мнению, ножа. — У меня две экскурсии в первой половине дня, а потом я свободен и могу приготовить ужин к приезду хёнов. — Я хотел с утра засесть в пещере, — кивает Юнги. — Есть пара наработок… Но к твоему возвращению я уже закончу. — Тебе вовсе необязательно туда ходить, ты же знаешь, — хмурится Чонгук. — Пещера осыпается. А вдруг тебе на голову свалится какой-нибудь осколок и убьет тебя? — Ты же знаешь, что мне пишется только там, — Юнги тычет палочками с зажатым в них капустным листом в направлении, как ему кажется, пещеры. — К тому же, если со мной что-то случится, у меня есть свой собственный бог, который придет и спасет меня из завалов. — И все-таки, я не понимаю, хён, — нервничает Чонгук. — Зачем нужно подвергать себя излишней опасности. Это неразумно, неосторожно, и… мало ли, что может произойти…       Юнги наклоняется над столом и мягко оглаживает щеку Чонгука. — Вулкан и майя, помнишь, Чонгукки? Жить и знать, что рано или поздно этому придет конец… Но все равно быть рядом. Потому что оно того стоит.