Двусмысленный мир Мин Юнги

— Намджуни! — зовет из прихожей Юнги, скидывая кеды и заскакивая в ванную, где стягивает пропахшую лесом и неуловимым запахом Чонгука одежду, зарывается в нее носом, вдыхает отголоски хвои и с улыбкой кладет в корзину для белья. — Соседка снизу не заходила? Она хочет купить эту квартиру для своих детей, чтобы они жили рядом и…       Юнги с улыбкой вваливается на кухню, и улыбка стекает с его лица как свежие дождевые капли со скользкого стекла. — Привет, Хосок.       Хосок сидит на табурете у стола и внимательно смотрит на Юнги. И он, блять, так органичен в этой кухне — даже такой неуловимо новый и сильно чужой, с этим его новым красноватым цветом волос и в какой-то незнакомой, совсем не в его вкусе одежде, — что беспощадное чувство дежавю словно бьет Юнги наотмашь по лицу. — Привет, Юнги.       Юнги весь как-то подбирается и чувствует, что в горле разрастается волнение, и оно не дает говорить, и поэтому он просто стоит и молчит. — Давно не виделись, да? — нарушает Хосок молчание. — Можно тебя обнять?       И, конечно, он обнимает Юнги.       Господи, у него даже запах какой-то другой. Но тело под руками все то же, и льнет к Юнги он тоже так знакомо-знакомо, что Юнги… — Хосок, — бормочет он куда-то в красную шапку волос и замирает, пытаясь сохранить мгновение в памяти. — Меня Намджун пригласил, — словно извиняется Хосок, когда Юнги начинает суетиться по кухне, предлагая ему чай и что-нибудь, что найдется в холодильнике к чаю. — Знаю, — кивает Юнги. — Он мне рассказал о вас. О тебе. — Правда? — Хосок краснеет и утыкается взглядом в столешницу. — А вот мне о тебе он рассказывать не спешил. А потом просто пригласил сюда, и я сам понял. — Он немного трус, этот Намджун, — хихикает Юнги, сам поражаясь тому, как легко ему говорить с Хосоком вот так, наедине, на той же самой кухне, где каждая поверхность хранит столько воспоминаний о их былой жизни, что может писать мемуары. — Но он очень хороший, правда.       Хосок вспыхивает еще раз и теребит пальцами салфетку. — Мне показалось, что это нечестно — прийти сюда вот так, без тебя, и я решил дождаться и поговорить. — Хоби, — останавливает его Юнги. — Послушай, Хоби…       Хосок поднимает глаза и замирает, наталкиваясь на абсолютно ровный, светящийся какой-то неуловимой нежностью, замешанной с виной, взгляд Юнги. — Я столько раз проживал в уме этот наш разговор, столько придумывал слов, что… — Юнги трет пальцем лоб и будто подыскивает нужные слова. — Что сейчас кажется, что все эти слова не годятся. Потому что в этих словах было столько «люблю тебя» и «ты нужен мне», и все они должны были быть мною сказаны гораздо раньше, когда мы еще были вместе, а теперь… А теперь… говорить их теперь… это было бы нечестно и неправильно. И жестоко по отношению к тебе. Правда ведь?       Хоби пожимает плечами.       Юнги садится рядом на табурет и берет руку Хосока в свои ладони, гладит пальцами мягкую кожу, замечая, как дрожат кончики этих красивых длинных пальцев. — И все-таки одно слово есть, которое мне следует сказать именно сейчас, Хоби. Прости. Прости меня, а?       Хосок как-то дергается весь, всем телом, и замирает, сжав пальцами ладонь Юнги. — Прости меня, Хосок, — Юнги и сам дрожит, но слова уже не остановить. — Все эти годы я потратил на то, чтобы страдать по тебе, скучать невыносимо и болезненно, чтобы вдруг обнаружить, насколько я любил тебя и пропитался тобой, на то, чтобы возненавидеть себя за то, что потерял тебя. То, что ты был в моей жизни, — это… я не знаю, кто придумал на небесах дать мне такое счастье авансом, но я бездарно его проебал, это счастье, и был наказан всеми этим долгими годами жестокого коматоза. Я был так жалок, господи, мне самому от себя было противно. Я даже не знаю, почему остался в этой жизни. Хорошо, что остался. Наверное, кто-то очень любит меня там, наверху, потому что сейчас, кажется, мне дали второй шанс. Доказательство тому — то, что ты сидишь здесь, на этой кухне, на этом табурете, а я смотрю на тебя и понимаю, что все еще бесконечно люблю тебя.       Хосок открывает рот, его губы растягиваются удивленной буквой «о», и он, кажется, собирается что-то возразить, и Юнги с печальной улыбкой замечает, как испуганно взлетают на последних слова брови Хосока. — Я люблю тебя как часть самого себя, и, наверное, никогда не сумею отпустить, потому что это место в моей душе, куда ты врос навсегда, всегда будет кровоточить, — Юнги несет, он не успевает обдумать слова, которые говорит, почти шепчет, и он торопится высказаться, пока еще не стало совсем поздно, — И я понимаю, что у меня нет права просить тебя о чем-то, о втором шансе или что еще… Да он мне и не нужен, этот второй шанс, я, конечно, мудак, но не настолько, чтобы пытаться склеить чашку, которую так жестоко расхерачил когда-то. Но мне бы очень… я бы очень… я был бы счастлив, если бы ты остался в моей жизни хотя бы другом. Если бы позволил быть рядом и видеть, как ты живешь, и как ты растешь и добиваешься успехов, и радоваться тому, как ты счастлив с Намджуном. Или с кем-то еще. Но лучше, если с Намджуном, потому что он, и правда, очень хороший. Ты останешься в моей жизни, Хоби?       Юнги выдыхает, сам пораженный своей длинной пламенной речи.       И Хосок выдыхает тоже: — Вау! Кто ты такой и куда ты дел Мин Юнги, которого я знал когда-то? — как-то смущенно улыбается он.       Где-то в прихожей хлопает дверь. — Пончики! — провозглашает Намджун и влетает на кухню.       Улыбка на его лице застывает какой-то стальной гримасой, но потом он вглядывается сначала в лицо Хосока, который улыбается, а потом в лицо Юнги, который улыбается тоже, и его плечи облегченно опускаются. — Пончики! — повторяет он.       Хосок всегда любил пончики. Некоторые вещи в жизни все же не меняются. — Намджун, — зовет из прихожей Юнги, прислушиваясь к звону посуды из кухни и пытаясь найти в стенном шкафу старые запасы чайных чашек взамен только что расхераченной Намджуном, — а что это за коробки в коридоре чуть не сделали меня инвалидом? — Хм, — Намджун появляется на пороге кухни, нервно сжимая в руках осколки чашки. — Это… это мои вещи, хён… — Оу, — Юнги опускает руки. — Я же сказал, что ты можешь не торопиться… — Я уезжаю в Сеул, — добавляет Намджун. — С Хосоком.