Отвори мне дверь

Зима навалилась катком на город N. — за одну ночь улицы замело так, что в снегу можно было утонуть по колено. К вечеру от дома к дому протянулись узкие вытоптанные дорожки, а сугробы перед подъездами оказались худо-бедно расчищены общими неорганизованными усилиями. Даня даже пожалел про себя, что не попал на этот импровизированный субботник — сейчас он рад был бы любому предлогу подольше не заходить в дом, не подниматься по лестнице, не стучать в дверь, за которой его ждет ответ на вопрос, последнее время волнующий его больше всего остального. Какой сегодня день? Терпимый, жить можно? Плохой? Или еще хуже? Никогда не узнаешь наверняка, пока дверь не откроется. «Хочу ли я знать?». Подняв голову, он нашел взглядом ставшие знакомыми окна на втором этаже. Два были погасшими, пустыми, но в третьем, дальнем, теплился за полузадернутыми шторами ровный свет ночника. «Может, сегодня будет лучше. Может, сегодня что-то изменится». Эта мысль была последним, за что ему оставалось держаться, чтобы не сверзиться куда-то во тьму и не сгинуть там окончательно. Надежда все порывалась истаять, осесть на ладонях мутной талой водой, но Даня не давал ей этого сделать — реанимировал раз за разом, хотя подозревал, что его усилия все больше и больше начинают напоминать забавы некрофила. В подъезде было сумрачно — опять перегорела лампочка, и в пропахших табаком потемках Даня поднимался почти на ощупь. Оказавшись возле двери — хоть и крепкой, но простой, даже без глазка, — он поспешил набрать в легкие воздуха и несколько раз постучал, пока его снова не начало одолевать желание свалить и заночевать в подъезде, а то и на улице, закопавшись по уши в сугроб. Несколько секунд было тихо. Затем до него донеслось шевеление, шорох, поскребывание — Даня очень ясно представил, что с той стороны к двери прижались ухом. — Это я, — громко сказал он, согласно заведенному ритуалу — без идентификации по голосу его бы не пустили, хотя визитеров, кроме него, под дверью не случалось никогда. — Открой. Лязгнула щеколда. Даню пропустили в прихожую, где было еще темнее, чем в подъезде, и он не мог видеть лица той, что встретила его — только очертания ее фигуры, сведенных плеч, забранных в пучок волос. «Ну, что? Что сегодня?». — Привет, — сказал он, встречая чужой взгляд и кожей чувствуя, как упирается в привычную уже стену глухого, отрешенного отторжения. — Привет, Алина. — Добрый вечер, — буркнула она едва разборчиво и удалилась к себе, оставляя его одного. Даня увидел мимоходом, как скользит по полу тонкая нить желтоватого света — а потом гаснет, прерывается, точно ее обрубили. Похоже, день все-таки был из плохих. Он напомнил себе, что садиться на пол в прихожей и сидеть так, обхватив голову руками, нельзя — проверял, так можно проторчать до глубокой ночи без единого движения. Лучше было с хорошего мысленного пинка отправить себя в осточертевшее, но отдававшее иллюзией нормальности русло вечерней рутины. Помыть руки. Переодеться. Обшарить холодильник. Поставить разогреваться кастрюлю с полупрозрачной жидкостью, в которой плавало нечто желеобразное и разварившееся вперемешку с желтоватыми пятнами жира. ≫за X месяцев до этого 10.55 Даня Что едят анорексики? 10.56 Ника в вопросе заложен ответ 10.56 Ника они них… не едят 10.57 Даня А если серьезно? 10.59 Ника есть какие-то назначения? достань и посмотри 11.20 Даня Как варить бульон? 11.21 Ника блть ты прикалываешься??? 11.21 Даня ................. 11.25 Ника курогрудь в кастрюлю, залей водой, вскипяти, вари пока не будет прозрачным. пенку снимай когда появится. посолить не забудь ≪≪≪≪ «По чуть-чуть, — так посоветовал ему врач, и Даня по мере сил старался следовать его указанию. — Лучше часто, но по чуть-чуть». «Часто» не всегда получалось. Если Дане надо было уйти, за время его отсутствия еды в холодильнике не убавлялось — только в канистре с водой, бывало, содержимого становилось меньше, и это было лучше, чем совсем ничего. Понятие «Лучше, чем ничего» последнее время вообще занимало определяющее место в Даниной жизни — сначала, с непривычки, оно било его наотмашь, но за прошедшее время он умудрился с ним сжиться. Особенно когда «ничего» обступало со всех сторон: неумолимо давило со спины, цепко держало в настоящем и кровожадно подстерегало впереди. В худшие дни «ничего» даже встречало его в прихожей — не человек, даже не его тень, один сгусток безжизненной, молчаливой пустоты. — Алина? В комнату он без спроса не заходил. Никто не проговаривал этот запрет, он установился сам собой, и Даня ревностно его соблюдал, наверняка полагая подсознательно, что исполнение правила, пусть и такого мелкого, как-то ему поможет. — Что? И все-таки она откликалась. Это было не худшим знаком — иногда она могла молчать целыми днями, игнорируя все его попытки заговорить. — Надо поесть, — произнес он, внутренне готовясь разве что не к драке — хотя изматывающие уговоры, то и дело замыкающиеся в круг на чуть слышном и безразличном «не хочу», были во сто крат хуже любого мордобоя. Сказать по правде, Даня не против был бы, если б Алина решила ему врезать — как-то раз, почти сорвавшись, он предложил ей это сделать на полном серьезе, но она только хмыкнула и отвернулась. Так ничего и не решилось, и любая ситуация, где фигурировало слово «еда», осталась невыносимой пыткой для них обоих. Из комнаты донесся вздох, а затем невнятное, но несомненно отрицательное бормотание. «А что, можно было ожидать чего-то еще?». Даня вдохнул поглубже, собираясь с силами. — Алина… — Ладно, ладно, — внезапно сказала она, в кои-то веки решив не принимать боя. — Сейчас я выйду. Подождите. Кто угодно решил бы, что случилось чудо, но Даня не спешил обольщаться на этот счет. Уж кто-то, а он отлично усвоил, что заставить ее поесть — только полбеды; потом остается только скрестить пальцы и следить, чтобы она не побежала оставить все съеденное в унитазе. Как-то раз, когда ему еще неведомы были все масштабы случившегося, он попытался прикрикнуть на нее, бездумно ковырявшую ложкой в тарелке: «Херней не страдай!», и она съела все, чавкая и давясь, чтобы тут же, вскочив из-за стола, метнуться в туалет. Даня, поняв, в чем дело, попробовал ее удержать, схватив поперек талии — и она, бесплодно попытавшись извернуться, вытошнила весь свой ужин прямо ему на джинсы. «Лучшие воспоминания. Прямо хоть сейчас в рекламу фигурного катания». Повышать на нее голос он больше не пробовал, поняв, что это способ из разряда «себе дороже». И больше не прикасался — пробовал отвлекать разговорами, самыми идиотскими и вымученными, и это срабатывало чаще, чем нет, но гарантии не давало никакой, и от этой неопределенности Дане все чаще хотелось побиться лбом о стену. Иногда он думал, что полжизни отдал бы, не задумываясь, хоть за какую-то опору, за самое мелкое подкрепление своему «все наладится» — бестолковому, безгранично наивному и все больше безнадежному. Первое время, он помнил, ей вообще было трудно есть в чьем-то присутствии, и ему приходилось ждать в комнате, слушая приглушенные звуки, доносящиеся из кухни. Потом это, к его вящей радости, прошло — ему дозволялось сидеть рядом, уничтожать свою порцию, копаться в телефоне и зачитывать вслух встреченные в лентах шутки. Часто случалось так, что единственным собеседником Дани оставалась тишина, но иногда Алина откликалась, хоть и вяло, на его попытки завязать беседу — это были хорошие дни, лучшие из всех, потому что вся его жизнь сейчас зависела от этих мгновений — когда уголки ее побледневших губ подрагивали, приподнимаясь, когда оживали ее глаза и она вся, когда ему обманчиво и упорно казалось: все изменится, она вернется, если только протянуть руку и чуть-чуть ее встряхнуть. Возвращаться после этих мгновений в действительность было почти не обидно. Бульон она съела, но разговаривать не пожелала. Даня попытался спросить у нее какую-то чушь, но она в ответ только головой качнула: — Мне не очень хорошо. Извините. «Могло быть и хуже, — думал он, слушая, как она скрывается в комнате. — Намного хуже». Он ни о чем у нее не спрашивал — понял все и сам в один из первых дней, когда они только появились здесь. Даня сам с трудом мог принять, что все это происходит с ним и впрямь, и потому с трудом привыкал к новой обстановке, пытаясь справиться с потрясениями, под которыми погреб себя собственными руками. Он не мог сказать, дается ли это привыкание Алине легче или тяжелее — она не слишком-то охотно делилась с ним своими переживаниями, — но на всякий случай предполагал худшее. Поэтому как-то раз, поняв, что из ванной, куда она удалилась с полчаса назад, уже пятнадцать минут не доносится никакого шевеления, Даня решил наплевать на деликатность — подошел к двери и стукнул по косяку кулаком. — Ты там в порядке? Ответа не было, и Даня ощутил, как его за горло берет (пока еще мягко) чья-то невидимая холодная ладонь. — Алина? Наверное, она поняла, что он не отстанет. Хотя он предположить не мог, чего стоили ей те несколько слов, что она произнесла в ответ: — Я… я не могу встать. — Что такое? — спросил он, пытаясь сделать так, чтобы голос звучал деловито и буднично. — Опять нога? — Да, — он готов был поклясться, что услышал сдавленный всхлип, и у него самого внутри будто что-то оборвалось. — Можно зайти? Хрен его знает, как это прозвучало. По-дурацки, наверное. «Когда это мои слова звучали по-другому?». Он вслушивался в тишину так, будто она сама грозила стать ответом — и еле сдержал облегченный вздох, когда из-за двери раздался сдавленный ответ: — Заходите… Ванная, к счастью, не запиралась — на том месте, где должна была быть щеколда, в двери зияла неровная прореха, — и Даня, шагнув внутрь, поспешил выразительно зажмуриться. Но ему вполне хватило и того, что он увидел — Алина сидела в полупустой ванной, неуклюже подтянув к груди одно колено, и при виде Дани опустила раскрасневшееся лицо. Не дожидаясь, пока обоюдная неловкость достигнет критической отметки, он тут же предложил: — Вытащить тебя? — Если можете, — пробормотала она, и он торопливо придал себе уверенный и в чем-то залихватский вид — «не волнуйтесь, вы обратились к специалисту, я каждый день вытаскиваю голых девчонок из ванной». Пытаясь одновременно соблюсти приличия и ни обо что не споткнуться, он приоткрыл один глаз, схватил с крючка огромное, размером с ковер, полотенце, и выставил его перед собой на вытянутых руках; Алина чуть приподнялась ему навстречу, он подхватил ее, закутывая в махровую ткань, и, стараясь не думать о том, как все это выглядело со стороны, шагнул в коридор. — В комнату? — Ага… Тогда он еще не усвоил, что находиться на ее территории дольше нескольких секунд, не спрашивая разрешения, ему не стоит — вот и не понял, почему Алина, будучи уложенной на постель, нервничает, смотрит на него с опаской, норовит даже отползти и морщится от боли в растревоженной ноге. — Может, вызвать кого-нибудь? — спросил он. — Врача… — Не надо, — проговорила она напряженно. — Сейчас я намажу, все пройдет… Тюбик с мазью валялся тут же, на табуретке, исполнявшей роль прикроватной тумбочки, но Алина потянулась к нему слишком резко и нечаянно уронила на пол. Видя, что каждое лишнее движение причиняет ей боль, Даня поспешил его подобрать, мельком глянул на название — ничего особенного, он и сам вымазал на себя полтонны чего-то подобного в собственные плохие дни, — и предложил, совершенно не ожидая, что его слова воспримут как-то превратно: — Давай, я помогу… — Нет! Он впервые услышал, как она кричит — впервые с того самого дня, как вся его жизнь превратилась в непроглядный, душный кошмар. — Что?.. — Нет, — повторила она, уже не скрывая своего страха, шарахаясь от Дани, будто он грозился ее убить, — нет, пожалуйста, не трогайте, уходите. — Чт… но почему, — он стоял, ошарашенный, все еще сжимая в руках потеплевший тюбик, и не мог понять — вернее, мог, но из последних сил не желал верить в то, с чем ему пришлось столкнуться. — Я ведь хочу помочь. Ты мне не веришь? Она вскинула на него глаза, и он понял ее без слов. — Хорошо, — одеревенело проговорил он, аккуратно, почти бережно возвращая мазь на тумбочку, а потом вышел из комнаты и тщательно закрыл за собой дверь. Мгновение было из тех, которое проживаешь, как на излете, а потом, оглядываясь назад, не понимаешь, каким образом умудрился остаться жив. Внутри, где-то над диафрагмой, как будто что-то перекосило и свело болезненным спазмом, но куда хуже этого ощущения было жадное, жрущее чувство собственного бессилия. В тот, возможно, момент, Даня увидел со всей ясностью, что именно привело его сюда, — вернее, как он сам шел, подпихивая себя в нужном направлении в тех случаях, если это не делали другие, — но осознание не стало облегчением, наоборот — словно в насмешку, играючи разломило его. «Я не знаю, что делать», — подумал Даня, глядя в зеркальный сервант на свое взбледнувшее лицо. Ответа ему бы никто не дал. И это было хуже всего.