Отвори мне дверь

Когда все началось? Первая мысль, которая пришла Дане в голову, была — во Франции. На том этапе гран-при. Кто мог подумать, что так будет? Точно не он. За предыдущий сезон он выбухал, наверное, больше, чем лет за предыдущие пять лет, и после его окончания был так же счастлив (если не больше), как Алина — при виде того, как на шею ей вешают золото мира, Даня ощутил себя так, будто весь год пер на себе какую-то неподъемную тяжесть — иногда валился с ног, иногда мечтал сдохнуть, но упрямо продолжал тащить, — и наконец-то получил дозволение выпустить ее из рук. Поневоле в голову лезли сравнения с олимпиадой, но если там было одно незамутненное головокружительное торжество, то сейчас — чудовищное, почти обморочное облегчение, за которым не чувствовалось толком ничего, даже закономерной радости от успеха, одновременно долгожданного и в какой-то момент казавшегося недостижимым. «Все получилось». Казалось, после того, что ему — им всем, — довелось пережить, все должно, просто обязано было пойти на лад. И в какой-то момент Дане действительно так показалось: он отдыхал на полную катушку, чувствуя за собой полное право ни в чем себе не отказывать, Алина умотала на шоу на все лето, они виделись урывками, но он не чуял, не мог предугадать, что каждый из проносящихся мимо дней неотвратимо приближает их, шаг за шагом, к тому, что поджидало в конце. Когда случается что-то подобное, и ты пытаешься это переварить, так или иначе задаешься вопросом: с какого момента все пошло не так? Видел ли я какие-то знаки, указывающие на возможный итог? Какой мелочи, лишнего слова, движения, поступка было бы достаточно для того, чтобы все произошло не так, как произошло? Знаешь, что все эти «если бы да кабы» ничего с собой не несут, и все равно прокручиваешь в голове раз за разом каждую деталь того самого дня — и не можешь найти ответ. «Наверное, ответа нет». «Может, ответ не здесь». Что чувствовала Алина, выходя тогда на произвольную? Даня этого так и не узнал; стоя за бортиком и слушая наставления Этери, она выглядела, как всегда, собранной и сосредоточенной на будущем прокате, но и только. Поводов для сильной тревоги у нее не было — короткую она выиграла, причем с неплохим отрывом, а этап был не из тех, которые называют мясорубкой, ей достаточно было откатать чисто, чтобы выиграть — и идти дальше. Ничего страшного. Никакого давления. Никакой угрозы. Перед тем, как направиться в центр катка, она перехватила взгляд Дани и легко, мимолетно ему улыбнулась. До сих пор, закрывая глаза, он видел Алину перед собой — такой, какой она осталась навсегда в том последнем, ускользнувшем мгновении. Видел ее сверкающие глаза, трогательно сжатые кулаки, переливающуюся ткань платья и представлял, как останавливает время, застывает в одной секунде, как муха в янтаре — что угодно, только бы не видеть то, что произошло после. Он увидел, что Алина ошиблась на лутце, еще в тот момент, когда она оттолкнулась от льда, и страдальчески прикрыл глаза. «Черт, стой!» — пронеслось у него в голове, и сердце его упало, когда он увидел, что она приземляется на две ноги, а потом он вообще перестал что-то чувствовать, потому что внутри все онемело и отмерло, потому что устоять на ногах Алине не удалось, она грохнулась на лед с высоты своего роста, и ее несколько метров проволочило в сторону по инерции, прежде чем она наконец смогла остановиться. «Нагнать программу…» — вот последнее, что успел подумать Даня, прежде чем понять, что музыка все гремит, заглушая взметнувшийся в зале ропот, секунда бежит за секундой, а Алина все лежит на льду, почти не шевелясь — только пытается приподняться на локтях и вновь чуть не падает, когда ее руки безвольно разъезжаются в стороны. — Она не может встать, — вырвалось у Дани почти беззвучно (по крайней мере, собственного голоса он не услышал). А затем музыку наконец додумались вырубить — и в тот миг совершенной тишины, что вклинилась между заключительными аккордами припева и потоками охов, стонов, вопросов и взволнованных возгласов, Даня успел услышать донесшийся со льда пронзительный и беспомощный крик. Все перед его глазами поплыло, и он с трудом не оказался сметен поднявшейся суетой. На лед ринулись какие-то люди (ринулся бы Даня и сам, но он мог только стоять, остолбенев, и таращиться на белоснежный, сейчас почти бескрайний лед и одиноко темнеющую фигуру на нем), они помогли Алине встать, дотянули ее сначала до калитки, а затем и до раздевалки. Она почти не могла идти — одной ногой шевелила с трудом, другую подволакивала, как ненужный груз, и смотрела одновременно на всех и ни на кого; Даня увидел ее остекленевший, ничего не выражающий взгляд, и этого хватило ему, чтобы понять: это конец. — Qu'est ce que c'est arrivé? — конечно, и думать было нечего о том, чтобы найти в этой стране врачей, хоть немного говорящих по-английски. Переводчиком вызвался быть кто-то из организаторов — хотя по виду щуплого, бледного как полотно мужчины можно было предположить, что он от ужаса вот-вот забудет свое имя, не то что неродной язык. — Elle est tombée, — ответил кто-то из-за Даниной спины. — Alors, — Алину усадили на скамью, поддерживая ее за плечи, и врач склонился над ее безвольно вытянутой ногой, — c'est… comment est-ce possible? Его ладонь легла ей на колено, чуть сжала — и по ее судорожно перекошенному лицу, по закушенной губе Даня понял, что ей стоит всех возможных усилий не завыть в голос. — Avez-vous du mal, mademoiselle? — Больно? — тут же перевел давешний доброхот, хотя, по мнению Дани, вопрос был полностью излишним. Зажмурившись, Алина мелко кивнула. Врач поднялся, качая головой, и жестом потребовал у стоящей тут же медсестры дать ему аптечку. — On ne peut pas comprendre sans radiographie. Il faut la conduire au hopital. — В… в больницу, — подключился переводчик. — Надо везти… в больницу. Все, не сговариваясь, посмотрели на Этери. Она стояла чуть поодаль, в углу, не произнося ни слова, но никто не усомнился: все нити сложившейся ситуации она держит в руках так крепко, что никто пошевелиться не посмеет без ее позволения. — Хорошо, — сказала она бесцветно и глухо. — Когда она сможет вернуться на лед? Переводчик выпучил глаза, но все же повторил вопрос. Врач, больше занятый тем, чтобы найти нужную ампулу среди тех, что покоились в его чемодане, красноречиво и невесело усмехнулся: — Madame est folle. Переводчик сглотнул и не стал уточнять, что тот имел в виду. Впрочем, все было ясно и без него. Потом все снова смешалось, и как-то вышло, что Даня с Алиной остались одни. Кто-то ушел искать носилки, кто-то — поговорить по телефону в коридоре, Этери вообще испарилась в неизвестном направлении, и Даня, наконец-то отмерев, подошел к Алине, которую оставили сидеть на скамье, точно куклу, дожидающуюся, когда легкомысленная хозяйка вспомнит про нее. Он не знал, что ему говорить, просто опустился рядом, посмотрел на ее обескровленное, точно вылепленное из воска лицо, хотел взять за руку, но почему-то замешкался, будто не имел права этого делать. Он не представлял даже, как Алина среагирует на его приближение, но неожиданно мертвое оцепенение ее отпустило: веки ее, крепко сомкнутые, задрожали, из-под ресниц хлынули, оставляя за собой серые следы, крупные слезы, накрашенный алым рот искривился, и из него вылетело вперемешку с беспорядочными рыданиями: — Пожалуйста… Даниил Мар… Мар… — Что? — поспешно спросил он, стараясь, чтобы не дрогнул голос. — Что ты хочешь? Он, по правде говоря, многого мог ожидать в качестве ответа, но только не того, что в самом деле прозвучало — даже не так, ударило его по ушам: — Заберите меня отсюда… пожалуйста… У нее была истерика, и это было ясно как день, но кому от этого было легче? Она вряд ли осознавала в полной мере, где находится и что происходит; как будто не было прошедших в борьбе лет, не было медалей, не было побед и поражений — перед Даней сидела обыкновенная девочка, которая со слезами просила у него то, что он не в силах был ей дать. — Успокойся, Алина, — проговорил он, еле шевеля онемевшим языком, — что ты такое говоришь? Куда я тебя заберу? Успокойся, ты вылечишься и вернешься… Он говорил то, что любой сказал бы на его месте — а что еще ему оставалось? На этот раз она ничего не ответила, только зарыдала горше и безутешнее, роняя лицо в ладони, а он отступил, растерянный и отчего-то пристыженный — будто безжалостно отобрал у нее что-то, на что она могла надеяться всерьез. А потом ее увезли. Она никак не реагировала, когда ее укладывали на носилках, смотрела в потолок бездумно и отстраненно, забыв, кажется, обо всем. Потерянный и оставленный, Даня проводил ее взглядом и, чтобы не дать самому себе покатиться куда-то на дно отчаяния, постарался представить, какой будет их следующая встреча. Какой она будет в действительности и какие будет иметь последствия — конечно, тогда он не мог даже заподозрить. *** Город как будто стремился собрать в себе все штампы о русской провинции: несколько улиц юбилейных годовщин Октября, облупленный ДК на главной площади, перед ним — обязательный памятник Ленину на солидном гранитном постаменте, несколько неуютных скверов, недавно подреставированный вокзал и выстроенный в середине двухтысячных ТЦ, местными именуемый «стекляшкой». Сваливая из квартиры, когда становилось совсем невмоготу, Даня бесцельно бродил по улицам до наступления темноты; к чему себя приложить, он не имел ни малейшего понятия, и только косился жадно и жалко на вывески попадавшихся ему кафе — нажраться подчас хотелось по-черному, до того, чтобы еле передвигать ноги и наутро не помнить ни хрена, но всякий раз, делая шаг к очередной манящей его двери, Даня мысленно отвешивал себе оплеуху и спешно удалялся прочь. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что он, начав пить здесь, уже не остановится — а им с Алиной, пожалуй, хватает одного регулярно блюющего человека на отдельно взятую жилплощадь. А потом он обнаружил каток. Странно, как он раньше умудрялся все время ходить мимо — обшарпанное серое здание, носящее гордое название «Ледовый дворец», находилось аккурат за «стекляшкой», а Даня, не раз проходя здесь, каким-то образом умудрялся до сих пор не обращать на него внимания. Недолго он стоял неподвижно, разглядывая вывеску; первым его порывом было тут же уйти, чтобы потом обходить это местечко десятой дорогой. Наверное, заговорил какой-то суеверный ужас: беги быстрее, иначе все повторится. «Как из окопа вернулся… мы оба с ней — как будто с войны». И все же первому порыву он не подчинился, а сделал прямо противоположное: подошел к входу, бегло ознакомился с мятым, явно наспех прибитым объявлением «Занятия младшей группы отменены» и, толкнув дверь, зашел внутрь. В здании было пусто и тихо — в городе каток явно не пользовался популярностью, особенно вечером рабочего дня. На безлюдный лед Даня, хочешь-не хочешь, покосился с тоской: надеть бы сейчас коньки, описать несколько кругов, ни о чем не думая, просто наслаждаясь свободой скольжения — может, что-то бы прояснилось, может, после этого получилось бы вздохнуть полной грудью. До него долетели всхлипы, особенно громкие в царящей гробовой тишине. В дальнем конце зала сидела на скамейке девушка, по виду — почти Данина ровесница, и плакала о чем-то, согнувшись и уткнувшись себе в колени лбом. «Еще одна жертва, — подумал Даня, и его сердце сделало попытку исполнить какой-то из старших квадов. — Интересно, что бы сказал про все это тот, кто думал, что встать на коньки и соревноваться в исполнении пируэтов будет очень весело и прикольно». Он приблизился к девушке и спросил, немного кривя душой — больше ему хотелось не проявлять сострадания, а сесть рядом на скамейку и от души зарыдать тоже: — У вас что-то случилось? Она, явно не ждущая чужого присутствия, вскинулась, подняла на него мутные от слез глаза: — Вы кто? — Да так… — Даня не зря уклонился от прямого ответа: своим вопросом девушка, желая того или нет, поставила его в тупик, — зашел… Отвернувшись, она достала из кармана салфетки и принялась вытирать лицо; помогало ей это слабо, потому что слезы продолжали бежать по ее щекам, и Даня осведомился уже безнадежно: — Может, можно помочь? — Да кто тут поможет, — тихо и как-то пристыженно ответила она. — Так глупо получилось… — Расскажете? Даня все-таки плюхнулся рядом с девушкой; она настороженно, изучающе посмотрела ему в лицо и, судя по всему, не узнала. — Я Люся, — произнесла она, — администратор. Полгода работаю, а у нас вот… девочка исчезла. — Исчезла? — Ну не исчезла, уехала… никого не предупредила. Вы видели объявление? Она тут вела… теперь все будут абонементы возвращать. Деньги обратно потребуют. А нам что делать? Уже лампы новые заказали и шкафчики… для вещей… Не сдержавшись, она всхлипнула снова, а Даня сидел, как током ударенный, с трудом осмысливая услышанное. «Это судьба», — сказал уверенный и спокойный голос внутри него. «Или проклятие», — добавил другой, тоже спокойный, но на сей раз безжалостный. *** Когда все началось? Может, не на гран-при? Может, намного раньше? После короткой он был десятым. Конечно, его это устроить не могло — кто другой радовался бы одной возможности поехать на чемпионат мира, пусть и юниорский, пусть и третьим номером, как говорится, «себя показать и на других посмотреть». Но Даня был не из тех, кто довольствуется малым — он знал, что может лучше, лучшего и заслуживает, поэтому всерьез был настроен откопаться, и если не победить, то по крайней мере заявить о себе достаточно громко, чтобы его имя и впредь было на слуху. «На других не смотреть. Не ошибиться. Все должно быть идеально». Последнее слово он повторял про себя без остановки, пока зашнуровывал коньки и выходил на лед, и ему показалось, что оно придало ему сил. Все, что владело им — воодушевление, азарт, предвкушение решающего дня, и он, конечно, не сомневался, что в итоге все решится в его пользу. Будет нелегко, но у кого не бывает трудностей? Преодолеть разрыв ему вполне по зубам. Надо быть только чуть посмелее, особенно с заходом на хренов флип… Боль он почувствовал не сразу. Только перед глазами все стало белым-бело, будто их застила непроницаемая толща льда, и Даня то ли на секунду, то ли навсегда потерялся в этой беспощадной ослепительной белизне. Боль пришла позже — когда пелена спала и он понял, что лежит на льду, неловко упираясь в него саднящими от холода ладонями, и пытается встать, но тело отказывается слушаться его, а особенно — нога, которую как будто пригвоздили к поверхности катка раскаленной заточенной арматуриной. — Даня! — голос Виктора Николаевича он слышал, как сквозь наброшенное на голову одеяло. — Помогите ему! Поднимите его! «Я не буду кричать, — пульсировало у него в голове, пока вокруг него нестройно собирались все, кто разминался по соседству, — не буду. Я мужик. Я мужик. Я мужи…». Когда его схватили под локти и начали поднимать, он заорал так, что, казалось, содрогнулся даже лед. От собственного крика он проснулся. Резко сел на постели, отбрасывая взмокшее одеяло, и постарался вдыхать-выдыхать часто и глубоко, отгоняя образы из прошлого, кружащиеся вокруг сплошным темным кольцом. «Опять это снится. Сколько можно». Сон навещал Даню не в первый раз и всегда заканчивался одинаково: даже осознавая, что должно случиться, даже пытаясь что-то изменить, даже вопя во всю силу легких себе тогдашнему «Стой, дебил, стой!», он не мог избежать падения, рассекшего его жизнь на «до» и «после», — и опять выныривал в реальность, давясь собственным голосом, заставляя себя заново учиться дышать. «Что бы ты ни делал…» В горле пересохло. Не включая свет, Даня поплелся на кухню, к спасительной канистре с водой. Набрал полный стакан и жадно приник к нему, делая один гигантский глоток за глотком. «…ты все равно окажешься здесь». — Что вам снилось? Утирая ладонью подбородок, Даня обернулся. Алина стояла у порога кухни, и он снова не мог разглядеть ее лица, но чувствовал, что она смотрит на него внимательно, без толики опаски или осуждения за то, что ее разбудили посреди ночи. Что она могла думать о нем? Да наверняка ничего хорошего — вряд ли до сегодняшнего дня она могла задуматься, что ее тренер, как полный придурок, придает какое-то значение идиотским ночным кошмарам. — Я… — понимая, что не вынесет долго ее взгляда даже в темноте, Даня как можно скорее подыскал торопливый и уклончивый ответ. — Ничего, не обращай внимания. У меня… тоже бывали плохие дни.