На двоих

К Пауле Крок он может приходить с цветами и с подарками, с дружелюбной улыбкой — ответом все равно будет только холодный взгляд ее темных, чуть раскосых как у дочери глаз и молчание. Его безотказное обаяние ломается об нее как об айсберг. — Кажется, я вам не нравлюсь, миссис Крок. — Дик не спрашивает, но пытается вывести Паулу хоть как-то на диалог, пока Артемида выходит за вазой. Неуместно дорогой, пышный букет, принесенный ими, небрежно брошен у нее на прикрытых клетчатым пледом коленях, и ему кажется, что бывшая Охотница с большим удовольствием отхлестала бы его этим самым букетом по лицу. — Ты пришел в дом моей дочери — и принес туда смерть и боль. Спокойные, негромкие слова звучат в ушах звончее пощечин. Должно быть, он никогда, никогда сколько бы времени не прошло не простит себя за то что невольно запустил цепь событий, приведших Уолли Уэста к гибели. А с переездом Артемиды к нему в Бладхейвен все обострилось донельзя. — Теперь ты пришел к ней снова, — безжалостно продолжает Паула. — И забрался в ее постель, и хуже того — в сердце, когда ее жизнь только-только наладилась… Что ты на этот раз хочешь сломать, мальчик? Дик бы мог попытаться заболтать ее, как всегда умел — спасибо отлично подвешенному языку и многолетней школе художественного вранья. Но Охотница прошла свою собственную школу жизни, платила за опыт дорогой ценой и в ней уже нет ни доверчивости, ни наивности ни на грамм. Перед ней он словно насквозь прозрачен со всеми своими мыслями и аргументами. — Я люблю ее, миссис Крок. — говорит Дик честно, впрочем, не слишком-то надеясь на что-то. — И все чего я хочу — чтобы она была счастлива. — Тогда просто исчезни. Оставь ее Уиллу и Лиан, оставь ее мирной, спокойной жизни, и она будет счастлива, черт возьми. И жива. Смуглые худые руки ее с силой сжимают подлокотники инвалидного кресла. И почему-то немолодая, темноволосая женщина с сетью горьких морщин на лбу и у губ кажется такой похожей на покалеченную Бэбс Гордон сейчас, что это с ума сводит от боли. Язык у него внезапно каменеет, он не может спорить с Паулой, не может убеждать ее и искать контраргументы против ее железной логики. Должно быть, еще и потому что логика эта созвучна его внутреннему голосу, его безграничному чувству вины. Вошедшая Артемида ставит цветы в вазу, осторожно расправляет смятые, душистые лепестки. — Прекрати делать из меня жертву, мама. Можно подумать, я не знала на что шла или не знала чем рискую. Но все равно, я сделала то что должна и то что хотела. Как сделал и Уолли. — Оставь геройскую жизнь, прошу. Тебя это погубит. Вас же всех это погубит в конце. — Если все так однажды решат — мир захлебнется в крови и утонет в огне. — Но почему это должна быть именно ты, родная? — в ответ на спокойную твердость ее голос Паулы все же дает слабину. — Разве мало ты уже потеряла? — Мы все теряем, мама. — пожимает плечами Артемида философски. — Почему бы это должна была быть не я. — присев на корточки перед инвалидным креслом Паулы, она осторожно сжимает ее ладони в своих в безмолвной просьбе о понимании. — Мам, я могла бы просто сказать, что это любовь, и любовь зла, но проблема не в Дике, не в Уолли и не в ком-то другом. Все дело в том, что я верю: то, что мы делаем — правильно, и вот с этим уже ничего не поделать. — Я уже лишилась Джейд, а теперь и тебя теряю, снова. — наконец, бросает ей Паула. — Не жди от меня радости, Артемида. Худые, смуглые руки Паулы Крок дрожат, когда она на своем кресле выезжает из комнаты, не глядя на дочь. Какое-то время Артемида смотрит вслед, словно хочет ее догнать, потом переводит взгляд на такие дурацкие, неуместные, словно смех на похоронах цветы — плечи ее устало опускаются вдруг, и она плачет, тихо и горько. Все, что Дик сейчас может — обнять ее и промолчать. Словами все равно ничего не исправишь и не изменишь тоже. Можно лишь продолжать идти дальше по давно выбранному ими обоими пути. До конца.