Героиня на ваши головы

      Когда мы все добрались до Разведкорпуса, было уже темно: транспортировка Энни и нескольких раненых заняла немало времени. Даже офицерский состав был изрядно измотан, хотя никто из них не подавал вида. Я, в свою очередь, как врач (и что говорить — испытывая чувство стыда за принесенные проблемы) отправилась в больничное крыло, где осматривала раненых, вправляла вывихи, накладывала шины и зашивала раны. Те, кто там находился, были не особо тяжелыми пациентами, но все же в моей голове не раз промелькнула мысль о том, как жаль, что технологический прогресс здесь так сильно отстает, нет оборудования и медикаментов, с которыми можно было бы помогать тем, кто по меркам нынешнего времени обречен на гибель.       Я закончила зашивать рану одного из бойцов и села за стол, пытаясь хотя бы начать записывать все то, что завтра расскажу Эрвину (сегодня ввиду позднего часа решили этого не делать). Получалось довольно медленно, голова уже плоховато соображала от усталости, и доктор Юля сама не заметила, как заснула, улегшись прямо на стол. *** — Ты это сейчас серьезно?       Леви смотрит в упор, подняв бровь и скрестив руки на груди, а мне от этого взгляда хочется провалиться сквозь землю. — Я не стала бы шутить о таком…       Уголок его губ едва заметно приподнялся, но это была не улыбка, а, скорее, насмешливая ухмылка. Кажется, мне даже дышать стало тяжело… — О чем ты думала вообще? На что надеялась?       Мне нечего на это сказать, чувствую, как щеки начинают краснеть. Может, он и прав, но я должна была сказать правду. У меня больше не было сил хранить всё в себе, это слишком давило на меня, заставляя душу и сердце метаться. — Посмотри на себя, — капитан глядит, почти не моргая, окидывая меня придирчивым взором. — Мы с тобой абсолютно разные, и в самой безумной фантазии ни о какой любви даже речи быть не может.       Что ж, а я ведь предполагала подобный финал. Тогда почему так больно? Почему… ох, опять начинаю плакать… — Впрочем, как заначка на «черный день» сгодишься. — Что?! — Мои слезы почти мгновенно высохли, когда я встретилась глазами с Леви. — Не терплю бабские сопли. Если так уж сильно хочешь, я могу тебя трахнуть разок. В качестве утешения.       Как будто ветры Севера ворвались во все окна и двери, окутав меня. Мой взгляд стекленеет, леденеет, хочется превратиться в снежную вьюгу, рассыпавшись на мелкие кристаллики, и улететь, уносимой холодным потоком. — Лучше всю жизнь улыбаться с болью в сердце, чем получать такие «утешения»… — Я предложил альтернативу, — капитан пожал плечами. — Ты сама отказалась.       Ощущение такое, будто только что с головой нырнула в чан с дерьмом на глазах у смеющейся толпы. Но мне всё равно. Теперь. *** — Доктор?       Кто-то легонько потрясывает меня за плечо. Я открыла глаза и в полутьме увидела стоящего рядом солдата — похоже, это караульный. — Да? — Бормочу немного сонно, в голове еще бедлам после дурацкого сна, и гадкое чувство внутри. — Что-то случилось? — Вернулась Петра, но она очень слаба. Ей нужна ваша помощь, — последовал ответ.       О, боже, эти ублюдки все-таки отпустили пленницу?! Нужно осмотреть ее, хорошо, что вообще жива осталась. Поднимаюсь на ноги и следую за караульным. — Погоди, а почему она не в больничном крыле? — Мы побоялись снимать ее с лошади, пока вы не скажете, что это безопасно.       Неужели там все так плохо?! Выйдя на улицу, я приблизилась к Петре. Она устало приподняла голову, практически лежа на коне, и что-то хрипло прошептала пересохшими губами. Даже представлять не хочу, что ей пришлось пережить. — Снимите ее с лошади, но осторожно! Где носилки? — Здесь, — еще двое солдат подошли, принеся их и опуская на землю.       Когда Петра оказалась внизу, она слабо застонала: кажется, у нее что-то сломано, но не смогу сказать точно, пока нормально не осмотрю ее на кровати. Вскоре все-таки девушку удалось транспортировать. — Не волнуйся, с тобой обязательно все будет хорошо, обещаю, — я попыталась улыбнуться ей, хотя сама еще не знала, что к чему, и стала избавлять ее от грязной, запыленной и местами окровавленной одежды, перед этим напоив пациентку водой. Блин, как же не хватает здесь рентгеновского аппарата!       Помимо внешних ран, которые оказались не столь серьезными, оказалось, что у Петры сломано запястье и, как минимум, два ребра. Накладывая гипс и обрабатывая раны, я понимала, что остаток ночи мне, скорее всего, поспать не суждено.       Когда закончила работу, моя пациентка уже уснула. Снова вспомнился дурацкий сон, когда смотрела на ее милое спящее личико. С чего вдруг? И я поняла: Леви мог бы сказать те самые слова. Конечно, не совсем так, и кое-что он, скорее всего, не произнес бы никогда. Но все же мне и вправду ничего не светит. Ведь рядом с ним есть такая, как Петра — милая, добрая, красивая, преданная, умелая в бою. И, кажется, она испытывает к Леви чувства, перешагивающие порог субординации подчиненного и командира. Да и он… — Капи-т-тан…       Вздрогнув от неожиданности, совершенно погрузившись в свои мысли, я снова посмотрела на Петру. Она все еще спала, слегка дрожа от ночной прохлады. Похоже, этой ночью Леви снился не только мне… Укрыв пациентку, отправляюсь за стол: уходить в комнату не могу — мало ли что с ранеными случится. Усевшись поудобнее (уж как смогла) на стуле, я закуталась в одно из найденных в шкафу одеял и вскоре заснула. *** — Ого, настоящее привидение! Какое оно страшное!       Открыв глаза, первое, что увидела — это улыбающаяся морда Жана рядом с моим лицом. — Ты это про меня что ли, самоубийца? — А-а-а! Оно разговаривает!       Ну просто шутник на миллион, блять. — Слушай, ты чего вообще приперся с утра пораньше?! — Пихнув его рукой в грудь и оттолкнув, я поднялась на ноги и, оглядевшись, стала складывать одеяло. Кажется, с ранеными все в порядке. Надо провести обход. — Друга пришел навестить, — лыбится Кирштайн, сунув руки в карманы. — Ну так и вали к нему, — у меня плохое настроение. Хочется упасть в кровать и проспать весь день. Но этой мечте точно не сбыться.       Жан нисколько не обиделся и, по-прежнему улыбаясь, ушел к своему неведомому для меня другу. Я же, чувствуя, как глаза слипаются, решила, что мне просто необходимо помыть лицо и хоть немного освежиться. Но когда проходила мимо отгороженной с одной стороны занавеской кровати Петры (она ведь девушка все-таки), то чуть не споткнулась о собственную ногу: к уже проснувшейся Рал пришел сам капитан Аккерман, и сейчас они о чем-то говорили. Не желая это видеть, слышать, да и вообще ощутив, как все сковало холодом где-то в районе желудка, быстрым шагом свалила с глаз долой. Эх, если б можно было отмыться от чувств…       После завтрака я отправилась искать Эрвина, дабы узнать, когда мы сможем нормально и спокойно поговорить. Захватив с собой бумаги, на которых успела записать кое-что из того, что помню (далеко не всё, здесь было меньше половины) и идя по коридору корпуса, увидела Смита выходящим из кабинета. — Командор, подождите!       Эрвин тут же повернулся в мою сторону, и я увидела темноватые круги под его глазами: похоже, он тоже спал неважно. — Юлия? — Хотела спросить у вас насчет… эмм… собрания, — подойдя к нему ближе, я испытала некоторую неловкость и сама не поняла, почему. — Когда мы сможем поговорить?       Эта идеальная выправка, спокойствие. Если подумать, интересно, сколько девушек за Стенами мечтало бы о таком мужчине, как командор Смит? — Да, забыл сказать вам, что собрание офицеров состоится после обеда, прошу прощения. — Ничего страшного, вчерашний день был слишком насыщен событиями, — я покачала головой и получила вежливую улыбку в ответ. — Думаю, будет не лишним нам поговорить и до этого. Я как раз хотел немного проветриться. Не составите мне компанию?       С таким обращением чувствую себя леди-аристократкой. Главное не смутиться или не брякнуть какую-нибудь глупость в своем духе. — Да, конечно, капитан. — Пожалуйста — просто Эрвин, когда мы одни?       Ох, е-моё! Обращаться по имени к командиру-герою? Не многовато ли чести для такой чмошницы, как я? Не краснеть, не сметь краснеть! — Тогда и вы зовите меня просто Юлей. Не очень люблю свое полное имя. — Договорились, — он сделал пригласительный жест в сторону двери, и мы вышли вместе на улицу.       Погода сегодня выдалась на редкость хорошая. Мне даже показалось на минуту, что проблем нет, а ничего плохого не происходило и не произойдет. Я смотрела на насыщенно-голубое небо, идя рядом с капитаном, и впервые за эти дни почувствовала себя действительно расслаблено. — Что это? — Эрвин кивнул на бумаги в моих руках. — О, точно, — совсем забыла о них. — Это мои заметки будущих событий. Здесь нет даже половины — только то, что успела записать вчера. Потом составлю остальное. Это на случай, если о чем-то забуду рассказать, или со мной что-нибудь произойдет, — я протянула их Смиту. — Надеюсь, ничего плохого с вами не случится, — Эрвин взял листы, неторопливо, но внимательно изучая написанное. — Как странно все-таки видеть свое будущее на бумаге.       Вот уж точно, «Пророчества бабы Юли», пхех. — Так о чем вы… то есть, ты хотел поговорить? — Блин, как непривычно ему «тыкать». А вот с Леви (и зачем я опять о нем вспомнила?!) постоянно путаюсь в обращении. Заметил ли он и что думает об этом? — Ай, да какая мне разница?! Надо срочно переставать о нем думать. Петра жива, хоть и не совсем здорова пока что, вот пусть и наводят шуры-муры! — Юля?       Черт, меня опять заклинило! — А? Да, прости, я немного… И все же, о чем поговорим? — Скажи мне, почему ты так настойчиво пытаешься помочь? Твое проникновение в этот мир… Не думаешь о возвращении?       Он что, хочет, чтоб я поскорее убралась отсюда? Надеюсь, конечно, что вернусь домой, но мне кажется, вероятность этого так ничтожно мала, что ее практически нет! Чувствую себя лишней. А может, по сути, так оно и есть? — Я попала сюда случайно и не знаю, смогу ли вернуться. Но если вам в тягость мое пребывание здесь, то могу покинуть корпус. Однако, я всего лишь хотела, чтобы многие из вас выжили. И ты в том числе. Мне известны обстоятельства твоей гибели. И если в моих силах всё это предотвратить, почему я должна бездействовать?!       Сама не заметила, как гнев начал меня переполнять, а обида стала плескаться через край. Что чаще дышу, сжав кулаки, и взгляд чуть ли не мечет искры. Да как он смеет меня упрекать?! Я… я… — Пожалуйста, прости мою глупость, — мне на плечо легла теплая широкая ладонь, я подняла голову, взглянув в глаза командора. Он тепло улыбался, и вся моя ярость стала исчезать, словно вода, утекающая из ванны в слив. — Я неправильно выразился. Когда спросил о твоем возвращении домой, подумал, что если так сложится, и с твоей помощью мы сможем закончить весь этот кошмар, не захочешь ли ты остаться здесь?       Кажется, у меня слуховые галлюцинации. С какого перепуга сам командор Смит спрашивает Бестолковую о таком? Не выдержав, я закрыла лицо руками и стала дышать глубже, пытаясь успокоиться. Эрвин ничего не говорил, но я почувствовала, как меня обняли одной рукой за плечи. Да что творится, откуда эта слабость?!       Убрав ладони от лица, не решаясь посмотреть в глаза Эрвина, я сказала, уставившись вниз: — Капитан, разрешите обратиться?       Наверное, он не ждал такого, но спокойствие Эрвина никуда не денется, даже если мир рухнет. — Разрешаю. — Я не верю в то, что могу вернуться домой, хоть и очень скучаю по дорогим мне людям. Но прошу вас, командор, помогите мне стать достойным бойцом Разведкорпуса? Таким, чтобы мне не было за себя стыдно…       Когда произнесла эти слова, осознание вторглось в мою душу. Я больше никогда не увижу маму, брата, бабушку с дедушкой. Никогда не посижу на крыльце родного дома, никогда не сыграю с дедушкой в шахматы, никогда не посмеюсь над шутками брата, никогда не… никогда…       Слезы катятся по щекам, но, наверное, у меня все же есть право на эту слабость… — Хорошо, рядовой. Я помогу вам.       Действие так часто опережает мои мысли. Новоявленный разведчик обнял командира за талию, уткнувшись мокрой рожей ему в грудь? — Кажется, мне все же будет стыдно. —…Но на людях субординацию все же придется соблюдать…       Я сама испугалась того, что сделала, и буквально отскочила от Эрвина на метр, как кошка от собаки. Свет давно не видел тупости, равной моей, о, да. Оглядевшись, в разных концах территории вижу удивленные лица бойцов ставших свидетелями этого… даже не знаю, как назвать. И среди них я узнала одно. То самое, которое меньше всего хотела бы видеть сейчас. Это было лицо капитана Аккермана. *** — Ну ты даешь, Аленькая! — Не называй меня так! И вообще заткнись, лошадиная морда!       Кусок не лезет в горло. Местная еда и так на вкус не очень, но теперь, когда со мной за столом, посмеиваясь, сидят Жан, Конни и Саша, хочется убить всех троих ложкой. Спиной чую, как другие присутствующие в столовке на нас поглядывают. — Да ладно, не злись, — Жан хлопнул меня по спине, отчего я чуть не выплюнула непроизвольно кашу, которую только что положила в рот. — Влюбиться в командора — не такая уж беда. — ЧЕГО?! Я НЕ… — В конце концов, — продолжила за него Саша, — мужик он свободный, что ж такого?       Хватит. Больше не могу это терпеть. Отодвинув стул так, что звук его проскрипевших по полу ножек слышала, наверное, вся столовка, я поднялась и, забрав поднос, быстро ушла, хотя ребята и звали меня обратно.       Я люблю другого. Хоть моя любовь ему и нахрен не сдалась. Пускай. Такая уж, видно, судьба у Бестолковой.