Ошибки Зимнего Солдата

***

Номер в мотеле был стандартным набором из дешевого линолеума и запаха хлорки, который не мог перебить даже тяжелый дух старой пепельницы. Джеймс запер дверь на засов и сразу же задернул шторы, оставив лишь узкую полоску света, падающую на пол. Он действовал методично. Сначала — безопасность. Извлеченный из сумки ноутбук встал на шаткий стол рядом с принтером, который он купил по пути. Джеймс знал, что Старк может найти его по цифровому следу в три клика, но Старк сейчас был занят своими демонами, а Джеймс — своими. Эта временная «невидимость» ощущалась как тонкий слой льда под ногами: опасно, но это единственный путь. Карта Украины легла на кровать, расправляясь с сухим хрустом. Баки смотрел на точку, где была база в Марьиной Горке. Память подкидывала обрывки: холодный металл кресла, вкус меди во рту и ощущение чего-то огромного, что находилось в соседнем секторе. Что-то, что излучало гул, от которого вибрировали даже пластины протеза. Куб. Тессеракт. Слово ощущалось на языке как крошка битого стекла. Когда глаза начали слезиться от мелькания цифр в отчетах Щ.И.Т.а, Баки поднялся. Усталость была не в мышцах — суперсыворотка не давала им забиться — она была в самой сути его существа. В ванной было тесно. Тусклая лампа над зеркалом мигала, выхватывая резкие тени на его лице. Баки стянул футболку. Металлическое плечо глухо щелкнуло, адаптируясь к смене температуры. Он посмотрел на свои руки. Живая — с мозолями и короткими ногтями, и стальная — совершенная, безжалостная, чужая. Он прислонился лбом к холодному кафелю. Ему было за сто, но прямо сейчас он чувствовал себя просто мужчиной, чье тело слишком долго было общественной собственностью. Ему нужно было вытравить из головы голоса кураторов, тактические схемы и лицо Стива Роджерса, которое преследовало его в каждом отражении. Баки закрыл глаза, нащупывая пряжку ремня. Это не было актом любви или поиска удовольствия. Это был жест отчаяния и необходимости. Его пальцы двигались грубо, почти зло, выбивая из сознания лишние мысли. Дыхание стало рваным, сбиваясь на хрип. В голове вспыхивали не образы, а ощущения: жар чужого дыхания, запах разогретого асфальта Бруклина и тихий голос Стива, зовущий его по имени. В какой-то момент грань между прошлым и настоящим стерлась. Баки сжал челюсти так, что зубы заныли. Оргазм пришел как короткое замыкание — резкая вспышка боли и облегчения, которая на несколько секунд выключила все его системы. Он стоял, тяжело дыша и глядя на свои дрожащие пальцы. В ванной пахло мылом и потом. — Ты просто мужик, Джеймс, — прошептал он в пустоту, и голос его сорвался. — Просто старый, уставший мужик. Он включил ледяную воду, смывая с себя остатки этой минутной слабости. Впереди были пять дней охоты на Брока Рамлоу. Пять дней, за которые он должен был превратиться обратно в Зимнего Солдата, чтобы выжить, и остаться Баки Барнсом, чтобы не сойти с ума.

***

Баки покупает пачку сигарет и оседает на скамейке в сквере напротив больницы. Назвать это место «сквером» мог только очень оптимистичный градостроитель: на деле это лишь несколько унылых саженцев и увядшее, непознаваемое нечто в кадке. Джеймс готовится к долгому ожиданию, привычно растворяясь в ландшафте. Краем глаза он ловит движение. Маленькая женщина неспешно идет вдоль клумб, украшающих цоколь дорогого отеля. Она методично обрывает пожухлые соцветия, бросая сухие листья в передник. Пожилая испанка в униформе горничной, словно сошедшая с экрана старого британского фильма. На её морщинистых руках резко выступают вены — под темной кожей они кажутся черными, как чернила. До Джеймса доносится тяжелый шлейф: смесь отбеливателя, стирального порошка и дешевого табака. Женщина движется крошечными шажками, устало прикрывает веки, но её пальцы работают безупречно, ловко находя и уничтожая каждую неугодную взгляду господ деталь. Может, ждать придется не так уж долго. Джеймс поднимается, подходит к ней и протягивает открытую пачку. Женщина вскидывает на него недоверчивый взгляд, но он учтиво улыбается, замечая вполголоса, что такая кропотливая работа, должно быть, чертовски утомляет. Она сдается сразу. Всасывает сигаретный дым с жадностью заядлого курильщика, выпуская его тяжелыми клубами, и говорит, говорит, говорит. Баки не ошибся — она действительно испанка. Они быстро переключаются на её родной язык, и она рассказывает, как каждое божье утро выходит «наводить красоту». Хотя ни она, ни сам Баки не видят уродства в естественном увядании — на его фоне свежие бутоны кажутся лишь ярче и злее. Джеймс узнает всё: о муже и детях, которые выросли и забыли её имя; об увольнении супруга, о том, как он запил и тихо умер. Он впитывает чужую жизнь каплю за каплей, пока не получает главное — подтверждение. Мужчина с обожженным лицом приходил в больницу почти месяц назад. Джеймс знает: такие повреждения не заживают сами собой. Изувеченные мышцы и задубевшая кожа требуют постоянного присмотра и физиотерапии, если человек хочет и дальше внятно говорить, а не просто хрипеть. Зимний Солдат помнит, что Брок Рамлоу не доверяет врачам Гидры ни на йоту. Он всегда отказывался от их услуг, огрызаясь, что слишком хорошо знаком с «лучшим творением» этих мясников и предпочитает оставить остальные части тела при себе. Найти Брока оказывается до постыдного легко. Профильных клиник в стране мало, а тех, что соответствуют критериям Рамлоу — «не болтают, не задают вопросов, не выебываются», — и вовсе единицы. Баки знает предпочтения своих прошлых кураторов так же четко, как все аллергии Стива. Он никак не может смириться с тем, что для его мозга это данные одного порядка, но он умеет этим пользоваться.

***

— Ладно. Мне нужно знать. Как ты меня, мудак, нашел? Я аж слегка подобосрался. Рамлоу не двигается, но Баки видит, как напряжены его плечи под тонкой тканью футболки. Брок знает, что в этой квартире он больше не хозяин, несмотря на то, что за аренду платил он. — Тебе всегда нравился красивый вид, — спокойно отвечает Джеймс. Он не сводит глаз с Рамлоу. Тот выглядит… иначе. Шрамы от ожогов сделали его лицо похожим на плохо пропеченный хлеб, но взгляд остался прежним — цепким, наглым, живым. Это был взгляд человека, который привык выживать там, где другие дохнут. Рамлоу понимает, что в квартире кто-то есть, еще до того, как щелкает личинка замка. Он не спешит, поворачивается медленно, всем своим видом показывая, что не подозревает о госте. Но из темного угла доносится слишком знакомый, пугающе спокойный голос: — Привет, Рамлоу. В этот момент Брок отчетливо осознает: он в полной жопе. Он резко разворачивается, выхватывая пистолет, но не успевает завершить движение. Холодные стальные пальцы сминают запястье, тяжелый ботинок бьет по голой щиколотке, выбивая опору. Пистолет с глухим стуком падает на пол. — Бля! Рамлоу чувствует каждой напряженной мышцей: его держат крепко, профессионально. Тот же размеренный голос — ублюдок даже не запыхался — произносит над самым ухом: — Я здесь не для того, чтобы убивать тебя. Он делает паузу, позволяя Броку в полной мере прочувствовать собственную беспомощность, и так же ровно добавляет: — Сейчас я тебя отпущу. И ты не будешь делать глупостей. Хватка исчезает. Рамлоу по инерции качает вперед, он оступается, но быстро группируется и оборачивается к противнику. Прямо в живот ему смотрит дуло его собственного пистолета. Зимний Солдат почти не изменился с тех пор, как Брок видел его в последний раз в «кресле». Технически, Рамлоу наблюдал за ним по телевизору — во время суда, после освобождения и официального признания Агента невиновным в своих действиях. Точнее, невиновным был признан Джеймс Барнс. Рамлоу разглядывает похудевшее лицо с короткой щетиной и видит перед собой незнакомца. — А ты стал разговорчивым. Налить молочка? Печенье? Или сразу показать дорогу на хер? Во взгляде мужчины напротив — только пустота и бесконечная усталость. Раньше во взгляде Агента была лишь пустая покорность, и ничего больше. Сейчас мужчина в кресле молчит и смотрит на Брока как на старого, до боли знакомого соседа. Рамлоу сжимает зубы до скрипа. — За каким хреном ты здесь? Рамлоу переходит на «ты» — этот человек ему не платит. Он миндальничает только с теми, кто подписывает чеки, да и то не слишком усердно. — Я недавно был в Марьиной Горке. — Поздравляю, — фыркает Брок, демонстративно разминая запястье. Джеймс сработал выверено и четко: его целью было обезоружить, а не покалечить, так что на руке не останется даже синяка. — Ты тоже там был. Взгляд Агента меняется — в нем на мгновение вспыхивает раздражение. Это очевидное проявление человечности, личности, неприятно царапает желудок холодом. — Рамлоу. Я уважаю тебя, поэтому не буду угрожать. Ты и сам знаешь, на что я способен. Брок смотрит хмуро, исподлобья. Он знает. Он видел Агента в деле десятки раз. Он лично приказывал ему добывать информацию. Он наблюдал, как тот стоял пустоголовой куклой, пока его приводили в рабочий режим, и как «оживал», стоило программе запуститься. Брок еще тогда подозревал, что дело вовсе не в кодах. Нельзя запрограммировать интуицию и удачу. Но тогда он не боялся — Агент был стянут удавкой приказов. Сейчас же перед ним опасный незнакомец, который знает его технику боя и все его слабые места. Рамлоу опасается. Он всегда был уверен: на Агента не влияют ни эмоции, ни воспоминания. На что среагирует этот парень? Что станет для него триггером? Неопределенность невыносима. Рамлоу не видит смысла отрицать очевидное: — Раз ты такой умный, нахрена спрашиваешь? Агент нашел его не для того, чтобы эксцентрично разукрашивать стены апартаментов мозгами хозяина, но и не для чаепития по старой дружбе. Рамлоу въехал в эту конуру всего три дня назад, и портить отношения с арендодателем так быстро ему не хочется. Он кривит рот, щелкает выключателем и идет к барной стойке, по пути задевая Агента плечом. Тот опускает оружие и следует за ним.

***

Склад в пригороде Вирджинии пах сыростью и гнилым деревом. Джек Монро не ждал гостей — он ждал войны. Как только Джеймс переступил порог, тишину разорвал стрекочущий звук очереди. Пули выбивали крошку из бетонных колонн, за которыми укрылся Солдат. Монро был быстрее, чем обычный человек, и гораздо злее. Его сыворотка, кустарная и дефектная, выжигала его изнутри, превращая в сгусток паранойи и рефлексов. Бой был некрасивым: они катались по пыльному полу, вгрызаясь друг в друга. Джеймсу пришлось использовать преимущество металлической руки — он просто перехватил запястье Монро и сжал его до сухого треска костей, прежде чем впечатать его затылком в стену. Спустя десять минут Монро сидел на стуле, намертво притянутый к спинке стальным тросом, который Джеймс нашел в углу. Его лицо было месивом из крови и безумного торжества. — Говори, Джек. Лукин, Куб. Что вы планируете? Монро только сплюнул вязкую алую слюну на ботинок Джеймса и хрипло расхохотался. — Ты… ты просто кусок железа, Барнс. Ты даже не понимаешь, в чью игру ввязался. Джеймс вздохнул. Усталость навалилась на плечи, как свинцовая плита. Он знал, что нужно делать. Он знал, как ломать волю, как находить болевые точки, которые заставляют разум отключать гордость. Он делал это десятилетиями. Процесс был механическим. Джеймс работал молча, с пугающей отстраненностью хирурга. Один сломанный палец, другой. Пытка — это не про боль, это про ожидание следующего удара. Монро держался долго, но паранойя взяла верх. Его прорвало. — Лукин — это пыль! — закричал он, когда Джеймс надавил на открытую рану на его плече. — Новая Гидра, корпорации, костюмы… это всё ширма! Старая Гидра возвращается. Она поглотит Лукина, как океан поглощает лужу. Череп… он никогда не умирал. Он ждал. Джеймс замер. — Красный Череп мертв семьдесят лет, Джек. Стив убил его. Ты несешь бред сумасшедшего. — Стив видел только то, что ему позволили! — Монро безумно вращал глазами. — Черепу больше не нужен «сломанный» Зимний Солдат. Ты — устаревшая модель. Дефект. Они возьмут Куб, они возьмут твои записи… и на твоем примере создадут армию, которая не будет сомневаться. Тебя перепрограммируют, Барнс. Тебя сотрут. Ты будешь смотреть на своего драгоценного Капитана через прицел, и в твоей пустой башке не шелохнется ни одна картинка из Бруклина. Ты станешь тем, чем всегда был — идеальной ошибкой. Слова о Стиве, о «перепрограммировании», о том, что его единственную связь с реальностью могут оборвать, вызвали в Баки не тактический расчет, а первобытную, черную ярость. Он не планировал этого. Он должен был доставить Монро живым. Но в какой-то момент голоса в голове — и голос Монро, и ледяные команды из прошлого — слились в один невыносимый шум. Металлическая ладонь легла на горло Монро. Джеймс не просто сжал пальцы — он вложил в этот рывок всю свою ненависть к Гидре, к себе, к тому, что его жизнь снова пытаются превратить в алгоритм. Хруст шейных позвонков был коротким и окончательным. Тело Джека обмякло, голова бессильно упала на грудь. В подвале воцарилась тишина. Только жужжал какой-то прибор в сумке Монро. Джеймс отступил на шаг, глядя на свои руки. Пальцы левой руки всё еще вибрировали. Он убил его. Не в бою, не ради защиты — он убил связанного человека, потому что не выдержал правды. Вина перед Стивом ударила под дых сильнее, чем любая пуля. Стив верил, что Джеймс Барнс вернулся. Что убийца внутри него спит. А Баки только что доказал обратное. Он снова стал тем, кем его сделал Лукин и все те, кто стоял за спиной. — Воин — это такая профессия, умирать, — прошептал он, повторяя слова, которые когда-то слышал от одного из кураторов. Он развернулся и вышел в ночь, не оглядываясь. Ему нужно было смыть кровь, прежде чем он снова посмотрит Стиву в глаза. Если он вообще когда-нибудь сможет это сделать.

***

Дверь номера 214 закрылась за ним с тихим, почти издевательским щелчком. Баки не стал включать свет. В темноте мотеля было проще притвориться, что мир снаружи перестал существовать. Он дошел до кровати и сел, не снимая куртки. Руки лежали на коленях — живая и мертвая, обе сейчас казались чужими. В ноздрях всё еще стоял запах сырого бетона и резкий, сухой звук ломающихся позвонков Монро. «Тебя перепрограммируют, Барнс. Тебя сотрут». Слова Джека крутились в голове на репите, как зажеванная пленка. Баки знал, что Монро был безумен, но это было то самое безумие, которое рождается из знания. Гидра никогда не была просто организацией; это была инфекция. И если старая опухоль действительно начала поглощать новую, если Лукин — лишь пешка в руках ожившего призрака Красного Черепа, то Баки снова оказался на мушке. Он медленно поднял левую руку. В полумраке металл тускло отсвечивал синевой. «Сломанный Зимний Солдат больше не нужен. Ты — дефект». Баки стиснул зубы. Больше всего его пугало не то, что его убьют. Его пугало, что Монро был прав в одном: он убил Джека не потому, что тот был угрозой. Он убил его, потому что хотел заставить его замолчать. Потому что не мог вынести мысли, что Стив снова увидит в нем пустую оболочку. Он поднялся и на неслушающихся ногах дошел до ванной. Включил воду — ледяную, чтобы обжечь кожу. Смывая брызги чужой крови с лица и шеи, он смотрел в зеркало на свое отражение, которое в неверном свете казалось маской. Его трясло. Не от холода — от осознания своей неисправимости. — Я обещал ему, — прошептал он, и голос сорвался, превратившись в надтреснутый хрип. — Стив, я обещал, что больше не буду. Он вспомнил лицо Стива в Башне — то, как тот смотрел на него с надеждой, которую Баки не заслуживал. Стив верил в исцеление. Но как можно исцелить то, что было создано для разрушения? Если Монро не врал, и Куб снова в деле, то вся его борьба за собственное «я» была лишь временной отсрочкой. Баки опустился на пол в ванной, прислонившись спиной к холодному бачку унитаза. Ему хотелось позвонить Стиву. Просто услышать его дыхание, почувствовать через динамик телефона, что тот еще жив, что он всё еще верит. Но он не мог. Каждое слово сейчас было бы ложью. Он снова был тем, кто убивает в подвалах. Тем, кто прячет трупы. «Воин — это такая профессия...» Баки закрыл глаза и сжал здоровой рукой металлическое запястье так сильно, что протез жалобно заскрипел. Ему нужно было вернуться. Нужно было предупредить их о Кубе, о Лукине, о тени Черепа. Но прежде всего ему нужно было заземлиться. Найти способ не дать этому холоду внутри окончательно превратить его в Солдата. Он сидел в темноте ванной, слушая, как капает вода, и понимал: единственный человек, который может вытащить его из этого ада — это тот, перед кем он сейчас виноват больше всего.