Нити золотые

— Эй, медвежонок Тедди, — Тони хлопает Роуди по спине, забавы ради тянет за мочку уха и фривольно подмигивает. Седые вздохи одуванчиков осели на сборно-металлических перчатках его костюма, в свойской улыбке застыли разбитые губы, а цепкие зрачки по-кошачьи растеклись по радужке, ожидая его, Роуди, ответа. Сам же Джеймс лирически вздыхает и заученно прямолинейно сводит изломанные, как крылья птиц, брови к переносице. Битва, если её вообще можно назвать таковой, оставила после себя лишь вяжущий запах ситцевых полей и аспидные зерна синяков на предплечьях. К тому же при малейшем движении перетянутые канатами сухожилия отзывались зубной болью, а перед глазами вновь и вновь меланхолично мелькали золотистые стрекозиные лапки… но они несравнимы с количеством человеческих жизней, что им удалось сегодня сберечь. Роуди помято морщится, переступает с ноги на ногу и вопросительно смотрит на Тони, жгуче мечтая сейчас лишь о таблетке тайленола* и большой миске лаки чармс. Желательно с розовыми сердечками или перевёрнутой радугой внутри**. — У меня к тебе просьба, — с едва заметной запинкой продолжает Тони, и хрип последних слогов гаснет в звуках проезжающих мимо карет скорой помощи. Полицейские оживились. Несколько еще совсем молоденьких ребят оттесняют столпившихся у кислотно-желтых лент журналистов и любопытствующих граждан, еще двое — те, что повыше и поплечистей, — помогают медикам переносить раненых. Стив, заручившись поддержкой Сэма, разбирал завал обрушившегося входа в банк. По данным Пятницы, здание полностью опустело, но осторожность никогда не была лишней, особенно на поле боя. Люди, скользящие мимо них с Тони, больше напоминали призраков. Ну, по крайней мере Роуди так себе их представляет: расплывчатых, со смазанными чертами лица и грустными глазами. Они хоронят взгляд в частоколе ресниц, из последних сил подавляют вересковый веер эмоций и обвивают себя золотыми нитями: то, что всего дороже и ближе, не даёт им потонуть в пучине пережитого только что ужаса. Роуди действительно устал. Уже третий день (без перерыва на обед, между прочим!) он просиживает штаны в министерстве обороны, улаживая конфликт с разгоряченной новыми санкциями и переворотами Мексикой. Работа — не волк, но и ночевать в пустующих залах совета, перекусывать размякшими бутербродами из автомата и принимать душ в соседнем здании городского госпиталя никогда не было его розовой мечтой. Говоря откровенно, сигнал общего сбора Роуди хотел проигнорировать. В конце концов, там точно был бы Кэп, который не решился бы отказать Тони после того, как только-только начал приобретать его доверие. Вдова бы последовала за Стивом: несмотря на все заверения Наташи, в ее безразличных студено-серых глазах Роуди видел серебристые рябинки преданности своим убеждениям. Да и спасти всех невозможно — всегда будут жертвы. У любого благого дела есть скрытая за шорохом пепла и струнами самоубеждения сторона, кедровыми семечками ведущая прямиком в ад. Роуди это понимает. Принимает. Но одобряет ли? Спасти всех невозможно. В военном училище им твердили об этом каждый божий день: возможно, чтобы ещё совсем зелёные кадеты не так страшились выходить в поле, возможно, чтобы развязать им руки в бою, а, может, они просто хотели притупить кунявшую совесть. Залить киселем жатых ягод и суетных оправданий. Поджечь керосин строптивых гудков мыслей. Растворить пепел собственных сомнений в быстролетном заполярном ветру. Как эти кичащиеся званием генералы могут сомкнуть глаза после того, как собственноручно подпишут приказ о верной гибели солдат? Еще пару часов назад они могли бы встретиться взглядом с уверенно-патриотическими козырьками их кепи*** или, удержав в кованой сбруе рваное сердце, позвать по указанному на них имени, получив взамен удивленный и благоговейный ответ. В мыслях Роуди до сих пор бьется надрывный голос командира — грузного мужчины со сдвинутой к камчаткам бровей фуражкой. Он сурово оглядывал вчерашних подростков, сжимал кулаки за спиной, но вместо того, чтобы в очередной раз отчитать их, вздыхал: — Спасти всех невозможно. Спасите хотя бы себя. Роуди уже и не помнит имени командира, да и черты лица его уже давно размылись в памяти, но Джеймс навсегда усвоил его урок. Спасти всех невозможно. И все же, увидев по новостям тревожные вспышки разжиженной брусники, пунцовую кровь на парящем от пёклого жара асфальте и паруса фотографии предполагаемых заложников, Роуди отодвигает стынущий кофе и закрывает глаза на не законченный даже наполовину отчёт. В конце концов, как он может называться героем, игнорируя просьбу о помощи? Призраки ведь тоже люди, верно? Среди толпы сыпко-ломких пострадавших можно заметить девочку с абрикосовым бантиком и мальчика, как две капли воды похожего на неё. Они едва ли понимают, почему так горько плачут, уткнувшись мокрыми носами в молочно-овсяные волосы матери. Мужчина в вискозном пиджаке и родимым пятном на подбородке наверняка пришёл брать кредит на открытие гостиничного бизнеса или покупку квартиры поближе к центру. Его шатает, в глазах встает на дыбы душно-черный ужас, а пальцы разбито цепляются за собственные дребезжащие плечи. А та женщина, спрятавшая лицо за траурной вуалью и сжимающая в руках клатч с полученным наследством? А девушка в порванной униформе, что сегодня впервые вышла на работу? Разве этих людей можно назвать призраками? — Пожалуйста, мне правда нужна помощь. Миллиардер загнанно дышал, на его переносице выступила половодная складка беспокойства, а обескровленные губы настойчиво поджались. Роуди удивленно кивает и вопросительно смотрит на Тони, что продолжает пристально следить за каждым его шорохом ореховобурыми кошачьими глазами. Тони — тот самый Тони, что без зазрения совести издевается над его костюмом и вечно разбрасывается пренебрежительными комментариями о его работе, — просит его о помощи. И куда катится мир? — Карапуз… Паучок, что крутился тут. Его же чуть не прихлопнули, — Тони в несвойственной себе манере жует обветренные губы, будто пытается подобрать ключевые слова, и болезненно заламывает пальцы правой руки. — Парнишка мутант, в больницу ему нельзя. Я отправил его в башню с Хэппи, но Пятница доложила, что они все ещё не добрались. Не мог бы ты?… Тони замолкает на полуслове и снова смотрит на него. На этот раз решительно, с вызовом, готовый клыками и волчьими лапами доказывать свою правоту. Но Роуди не задаёт вопросов. Да и зачем? Он ведь не дурак. Все необходимые ответы у него уже есть, нужно лишь чуть внимательней отнестись к имеющейся информации. Почему Тони не займется своим знакомым незнакомцем сам? Тут и думать нечего, во время битвы на него свалилась приличная такая часть потолка. Дым стоял стеной, воздух до краев наполнился электричеством и тугими раскатами грома. Звук обваливающейся стены в такой канонаде не услышал бы никто. Но вот говорливый мальчишка в спандексе смог. Он мягколапой рысью вдруг появляется из ниоткуда и с неведомой силой оттаскивает миллиардера в сторону, когтистыми лапками упираясь в землю. Да, костюм Тони был безнадежно испорчен, да, Пятница тут же объявила тревогу и запаролила добрую половину функций в системе, а сам Тони наверняка получил требующие ухода ушибы. Но это было куда лучше сломанного позвоночника или тяжелого сотрясения мозга. Почему именно он должен печься о безымянном герое, а не любой другой Мститель? Тут тоже нет загадки. Кэп, Вдова и Клинт летать не умеют, потому добираться до застрявшего где-то подростка и личного водителя начальника охраны Тони будут ещё очень и очень долго. Сэм был занят завалами, да и к тому же всем сердцем недолюбливал Тони. Старк, разумеется, отвечал ему взаимностью. Оставался лишь он, и Роуди понимает, что ему грех жаловаться — в конце концов, внезапно появившийся юноша оказал им неоценимую помощь. Ни один заложник не погиб лишь благодаря фактору внезапности. Вопрос о личности Человека-паука пока оставался открытым. Манера общения и вечные отсылки к Звездным воинам и другим «древним» фильмам наводили на пугающие одним своим существованием мысли о возрасте паренька. Постоянные оговорки и взгляды в никуда тоже не прибавляли подростку очков, но это отходило на второй план. Кто его, это поколение Z, знает. Дорога не заняла много времени. Ветер был явно попутным, солнце прожигало затылок торфяной крапивой, а под ногами проносились однотипные многоэтажки Нью-Йорка. Жизнь за пределами кислотно-желтых лент не останавливалась, лишь на мгновение замирала, и Роуди даже спустя столько лет не мог привыкнуть к этому. Дети с улюлюканьем и шаловливо растопыренными пальцами пробегали прямо под колёсами сигналящих машин — они будут здесь и завтра, и послезавтра, как и те официантки в тайской забегаловке, собирающие волосы в традиционный пучок. Велосипедисты никогда не перестанут балансировать на разметке, уличные музыканты даже через сотни лет будут прятать мелочь в прохудившиеся карманы, чтобы не привлекать внимания сонных полицейских, а птицы останутся все такими же толстыми и наглыми. Пятница исправно ловит сигнал с неподвижного жучка (хотя бы его наличие наталкивало на очередной вопрос), и буквально через несколько минут Роуди может лицезреть фасад относительно нового здания. Дом запуганно прятался за поворотом с людного квартала, уткнувшись носом в рощицу физалиса и босыми ногами зарывшись в тлеющую мостовую. На его подоконнике не было и намёка на цветы (незабудки бы вполне подошли), на пороге не пылил нью-йоркской сажей махровый ковёр, а в приоткрытом почтовом ящике уже как с четверть века сплёл траурные венки робкий паучок. Прохожие здесь двигались бесшумно и до безобразия медленно. Мало кто поднимал голову и уж тем более обращал внимание на приземлившегося с глухим стуком Роуди. Может, парнишка здесь живет? Все же подростки к двадцати, гонимые жаждой приключений и житейских проблем, часто съезжают от родителей. К тому же, если Роуди правильно помнил, Нью-Йоркский технологический находился в паре автобусных остановок отсюда. Все догадки опровергла надпись на домофоне. Синие кляксы чернил каллиграфическим женским почерком приветствовали гостей, и Роуди не смог сдержать хаотичного смешка — загадки здесь не было. Хэппи просто отвёз паренька к себе. Все улицы стоят, а до башни Старка по всем пробкам с тяжелыми (а они ведь тяжелые?) ранениями добираться не слишком комфортно. Наверняка Хэппи будет оправдываться тем, что он не хотел бы чистить сидения. Роуди лишь добродушно закатывает глаза, живо представляя его кислое лицо. Но и Тони хорош! Мог потрудиться узнать адрес чуть ли не единственного безгранично преданного ему человека. Даже несмотря на его воркотню. И на вечное желание закрыть перегородку в автомобиле или подкрутить музыку. Хотя нет, Хэппи предаст ноющего Тони по первому же слову Пеппер. На удивление входная дверь оказалась открытой, и первое, что бросилось в глаза, была пара вылинявших тапочек и гудящие в тишине американский гимн мухи. Роуди для приличия все же стучит в дверь и, деактивировав костюм и одернув безнадежно испорченный пиджак, шагает в дом. Малехонькая прихожая дышала пылью затерянных цивилизаций и давно позабытых слов. Шкафов не было, впрочем, как и зеркала. Вместо шляп на полке почему-то стояли вязаные игрушки: пряжа постепенно угасала, но затравленные глазки-пуговки яично-желтого барашка все так же бдительно следили за непрошеным гостем. Прислушавшись, Роуди уловил лишь бульканье закипающего чайника и едва различимое тарахтение радиопередачи откуда-то с улицы. Обсуждали привычные Нью-Йорку темы: погоду и вторжение инопланетян. Гомон трасс остался за спиной и окончательно стих, когда входная дверь захлопнулась. Это была привычка, оставшаяся после армии, и, пусть и выглядела чудаковатой со стороны, она не раз спасала Роуди жизнь. Найти гостиную оказалось до смешного просто — такие дома проектировали довольно однотипно. Спальни располагались либо на втором этаже, либо, если этаж был один, в наиболее дальних от входа комнатах. Кухни и гостиные же редко отгораживались — дизайнеры считали, что это даёт эффект большего пространства. Гостиная Хэппи была светлой — намного светлей, чем захламлённый коридор. Ягодами морошки солнечные лучи раскатывались по полу, затекали под развёрнутый боком старомодный диван и впитывались глубоко под кожу. Магнитики на холодильнике были совершенно разношерстными и не вписывались в зелено-желтую гамму самой гостиной, но почему-то казались настолько знакомыми, что совершенно не мозолили глаз. На столешнице стояла опустевшая упаковка чая и кружка с, судя по всему, пятью или шестью ложками сахара. Колокольчики разной формы и размера расположились рядом с выключенным телевизором, а лунный календарь был позабыт ещё с апреля, судя по дате и надписи на нём. Здесь пахло созревшими фруктами, компотами и морсами, а ещё разнообразной снедью: жареной курицей, печёной картошкой и луговым мёдом. Роуди по всем тем же привычкам сразу отметил для себя расположение окон (надо сказать, их было всего три и все выходили на юго-восток), высоту потолков и наличие свободного пространства у дивана. Кстати о диване. Судя по оставленной на тумбочке маске, паренёк был явно здесь. И, видимо, услышав его дыхание, он изволил-таки обратить на Роуди внимание. Сначала из-за спинки дивана показались... кудряшки? Признаться, Роуди был в панике. Это были самые-пресамые настоящие кудряшки! Беззлобно приветливые, с запутавшимися между ними ягодками морошки, они вдруг напомнили Роуди о яично-желтом барашке с глазами-пуговками. Через мгновение в поле зрения появились ещё и ошеломлённые глаза с крапинками мартовских оттепелей, конопатый ехидно вздёрнутый нос и два оттопыренных уха. Кажется, намечающийся разговор с Тони будет ещё серьезней, чем планировалось изначально. — Тебе вообще сколько лет, ребёнок? — наконец восклицает Роуди, едва удерживаясь от всплеска руками и других несдержанных проявлений эмоций. В личности тут же подскочившего и покосившегося на бесхозную маску паренька сомневаться не приходилось. — Я… Вы… мистер Воитель-Патриот… — ребёнок едва мог сдержать накативший на него восторг. Глотая гласные и вместе с тем ещё и согласные, Паучок забормотал что-то про его костюм и теории квантовой физики, затем переключаясь на его военный опыт. Роуди был в шоке. — Да как будто Вы лучше! — внезапно вскидывается мальчик, обиженно дуя щеки. Брови тут же свелись к переносице, и в глазах заплескалось такое праведное негодование, что Роуди прыснул. — Супергерой не только на картинке, да? Смех тут же стих, так и не успев толком начаться. Роуди моргает, склоняет голову и переспрашивает вмиг притихшего в ворохе одеял пацаненка. — Что ты имеешь в виду? — Не обращайте внимание, просто цитата из какого-то фильма, — разводит руками ребёнок и беспокойно потирает обнаженные острые локти. Роуди хмурится, но он так устал, что докапываться до правды нет ни сил, ни желания. Поверим и в это. — Ага, спасибо! — За что благодаришь? Парень поднимает на него очень проницательный взгляд, и Роуди вздрагивает, чувствуя, как по загривку пробежали табуны мурашек. Будто этот шкет — да боже, у него же на губах ещё молоко не обсохло! — говорит то, что он никогда не поймёт. — Ладно, Тони просил лишь присмотреть за тобой, — отмахивается Роуди, устало прикрывая глаза. Шли третьи сутки его бодрствования, поэтому сейчас его могла спасти лишь большая (нет, огромная!) кружка свежесваренного кофе. — Вижу, ты в относительном порядке, ребёнок. — Ага! Честное слово, это просто царапины! Пустяки! — паренёк уморно взмахивает головой, отчего кудряшки пружинят апельсиновыми корочками, и тут же добавляет: — И я определенно не ребёнок! Меня зовут Питер! Питер Паркер. Роуди вскидывает брови, но в голове начинается складываться определенная картинка. Ну что ж, было приятно, что ребенок не стал отпираться, но вот имя он мог и скрыть. Это значительно упрощало дело. — Приятно познакомиться, Питер Паркер. Я Джеймс Роудс, но ты и так, судя по всему, знаешь. Ребенок улыбается: по-тёплому хитро, будто притаившийся в зарослях орешника лисёнок, точно ведь все знает. И не только имя знает, но и то, что Роуди скрывал вот уже третий десяток лет. Девушка та была ему незнакома. Стоял сентябрь месяц, и смолистое солнце напекало макушку ещё совсем зелёным студентам, столпившимся у университета. Речи были торжественными и незапоминающимися, в груди разливалось полноводное чувство гордости и предвкушения открывшихся перспектив. Золотыми ручками вырисовывались наполеоновские планы на будущий год — студенческая жизнь разительно отличалась от школьной. А перед глазами маячила рыжая макушка девчонки — круглое лицо, конопатые щёки и едва уловимый шлейф клубничного ментоса. Она стояла одна — студенты обступали её, словно вода — камень, но её это совершенно не волновало. Девушка не слушала профессоров, вместо классической фоновой музыки из её наушников доносились биты тяжелого рока, а из бокового кармана рюкзака торчала розовая ручка зонтика. Сентябрь выдался по-летнему душным, и дождей не обещали ещё недели две. А ещё девушка рисовала. Навесу, огрызком красного карандаша, загибая уголки акварельных страниц детского альбома с курчавым барашком на обложке. Университет был полностью техническим и с кадетским уклоном, но, видимо, её это не смущало. Роуди как сейчас помнил своё удивление, когда он увидел среди сделанных на скорую руку карандашных зарисовок своё лицо. На рисунке он выглядел настолько героически, что его физиономию впору было помещать на страницы университетских комиксов. Тогда Роуди лишь отвернулся и продолжил общаться с друзьями, мгновенно забывая о рисующей девушке с конопатыми щеками и акварельным альбомом в руках. А на следующий день она сбросилась с моста. Роуди пытался, действительно пытался ее спасти. Наглотался воды, испортил и без того не шибко законченное домашнее задание, промок с головы до ног, но девушку так и не отыскал. Её позже и полицейские не нашли — возможно, унесло течением. Всплыл лишь альбом с рисунками, моментально развалившийся в руках безразличного полицейского. Роуди, укутанный спасателями в махровое полотенце, все ещё видел свои глаза на тех листах, и вполуха слушал заверения штатного психолога о том, что спасти всех невозможно. — Но можно же попытаться, — по-птичьи склоняет голову Питер, выводя Роуди из оцепенения. — Да, он все ещё помнит тебя. — Что? — переспрашивает полковник бесцветными губами, и мальчишка сочувственно смотрит на него. — Спрашиваю, что Вы делаете? Роуди беспомощно моргает и качает головой. Мухи все ещё гудят американский гимн, прихожая дышит пылью затерянных цивилизаций, а солнечные зайчики, похожие на морошку, катаются по полу. Интересно, нашли все-таки ту девочку? Вздохнув, Роуди в одно движение повернул кухонный стул и сел так, чтобы локти упирались в прочную спинку — если он сядет на диван, то точно заснёт. — Да так, задумался кое о чем. — Только сейчас полковник обращает внимание на седовласые нити, оплетающие опущенные руки Питера. — А что делаешь ты? — Я? — Питер возмущенно пыжит ежистые ресницы, взмахивает руками и, мешковато завалившись на подушку, мотает курчавой головой. — Да тоже ничего. Это так, хобби. Моя тетя — она, кстати, делает чумовые пироги, если они, конечно, не подгорают, поэтому, если хотите, можете зайти как-нибудь, мистер Воитель-Патриот, — иногда вышивает божьих коровок. Ей нравится, вот недавно она закончила грушевую, как лимонад у мистера Коллинза из супермаркета напротив! А у меня никак не получается. — Ну раз божьи коровки, — тянет Роуди, недоумевая, что он до сих пор здесь забыл. Пацан явно здоров (ну, судя по его едва слышной воркотне, не совсем, но не умирает же!), полон сил и энергии, так он-то тут зачем? Отчитается Тони, посадит Хэппи сторожить гиперактивного ребенка, а сам отправится глушить накопившуюся усталость гусиной подушкой… — Мистер Роудс, — внезапно смущенно зовет Питер, краснея ушами и вздернутым подбородком. При этом выглядел он настолько виноватым, что впору было начать успокаивать расстроенного ребенка. — А вы умеете шить? Роуди чуть не подавился, комично стуча кулаком по груди. Неужели он похож на человека, умеющего шить?! Вообще-то да, он умел. — В общем, — продолжает тенькать ребёнок, — поможете распутать? — взглядом он указывает на хирургические тонкие нити, плетением оттаявшей вербы сковывающие его запястья, и вновь умоляюще смотрит на него. — Пытаешься распутать? Зачем? — переспрашивает Роуди, едва борясь с желанием схватить в охапку пружинистые кудри и уложить паренька отдыхать. Мальчишка пусть и не ранен, но изрядно истощён, и все равно продолжает беспокоиться о всякой ерунде. Ну что ж. Роуди кивает на едва заметные мошки узелков, на что Питер согласно мычит. — Не легче ли просто разрезать? Питер смотрит на него как-то странно, и Роуди невольно вздрагивает от чувства, будто он только что на полном серьезе предложил убить человека. — Ладно, ладно, давай попробуем по-другому. — Он все же пересаживается на старомодный диван, устраивается рядом с мальчишкой, чтобы разглядеть переплетения получше, и, что-то прикидывая в голове, касается поблескивающих на солнце нитей. — В армии мы всегда… На диване темнеют пятна от пролитого кофе и выпавшая из декоративных подушек обивка. Почему-то сейчас Роуди так спокойно, что он забывает о Мексике, незаконченных отчетах, перетянутых канатах сухожилий и аспидных зёрнах синяков на предплечьях. Он сам мало понимает, что говорит, потому практически уверен, что все его объяснения — пустой звук. Но Питер слушает, и на миг Роуди кажется, что нити на его руках становятся золотыми.

***

Хэппи возвращается домой через полчаса после своего ухода с целлофановым пакетом с тремя пачками чая, взятой навынос едой из тайской забегаловки и упаковкой жевательных червячков. Раскрытый костюм Воителя прямо на пороге его прихожей Хэппи ну совершенно не обнадеживает — ему ещё не хватало Мстителей в доме, сейчас же и Тони явится. Егоза, как магнит, притягивает неприятности, и Хэппи не может с ехидством не напомнить себе, что с самого начала знал об этом. В квартире удивительно тихо и — Хэппи не верит в своё счастье, — ничего не разгромлено. Но все же для приличия Хэппи брюзжит под нос (так, чтоб все слышали) что-то про то, что его дом — не гостиница и не проходной двор. …и замирает на пороге кухни-гостиной, не в силах сдержать едва уловимую на сжатых губах улыбку. Пиджак привычно падает на кухонную столешницу, и Хэппи тихонько скрывается в спальне, захватив с собой жевательные червячки. Все же егоза обещал ему все лимонные. Роуди и Питер спят на выцветшем диване. А рядом с ними на полу лежит поблёскивающий в солнечных лучах моток хирургических нитей.