Пока ты спишь

Бессонница даже не думала оставлять Турцию, настигнув его, когда уже начали появляться самые яркие звезды. Он встал с кровати очень тихо среди полумрака, не создавал ни шороха, ни скрипа деревянного пола, не смея второй раз тревожить сон Геракла и трех его кошек, вальяжно разместившихся прямо на постели своего хозяина. У себя дома Турция справился бы с этим состоянием также, как и всегда: он вышел бы на балкон с небольшой плетёной скамьей, присел и закурил бы любимый кальян, глядя на город и на ночное небо. У Греции не было кальяна, дым которых он ненавидел, не было балкона, но был маленький садик, за которым почти не требовался уход, и гамак между двух достаточно высоких и крепких деревьев. А небо у них было одно, такое же необъятное, как весь мир. Турция не узнал сад в сумерках. Слишком тихим и неприветливым он казался, словно ночь вместо с теплом и светом забрала из каждого растения жизнь, оставив только темный, совсем невзрачный силуэт. Однако один из них был самый что ни на есть живой и тихо шел за турком. Когда тот обернулся, то заметил, что это была Никса, черная, как тень, кошка, которая мгновенно протерла своим хвостом его мятую штанину. — Тоже не спится? Или Геракл во сне лег на тебя? — Садык улыбнулся, присел на корточки, — Он может, мне ли не знать, — погладил короткую темную шерсть. Лежа в гамаке было видно поблескивающие созвездия, такие далекие и завораживающие. Турция, даже имея природное любопытство, отказывался верить в то, что это лишь скопления массивных газовых шаров. Он видел весы богини Дике, мудрого кентавра Хирона, снежно-белого лебедя-Орфея и его золотую лиру и другие волшебные мифы древних эллинов, оживающие в воображении того, кто только присмотрится в тишине и мечтательном покое. Гамак слабо покачивался, баюкая восточную страну и кошку на нем. Разлепив сонные глаза, Греция повернулся и не нашел в кровати сразу двоих: Никсу и Турцию, который точно снова ходил ночью. Мысли о последнем заставили его опять поднимать в собственной голове одну и ту же тему. Принцип Греции точно понимать отношения с кем-либо все больше подводил. В век расцвета османов Турция был вне всяких сомнений его злейшим врагом, теперь же время унесло остатки злости и обиды, оставив только воспоминания, что блёкли с каждым неожиданным приездом Садыка. Религия перестала занимать передовое, важное место во все более и более прогрессирующем мире. Больше не соперники Коран и Библия, Восток и Запад. И они тоже. Греция не знал, что теперь испытывает к бывшему поработителю, на чем держится их обоюдная привязанность, отрицать которую бесполезно. Ненависть куда-то испарилась, развеялась прибрежным ветром, исчезая в былых годах, когда плыли корабли, звенели жестокие клинки, и нигде в мире не было покоя. Он погладил лежащую рядом кошку и поднялся с постели. Они уже не дремали, ожидая, когда им насыпят корма, и крутились вокруг Греции, который искал футболку среди обычного для него беспорядка. Он не видел смысла в щепетильном вытирании пыли, если она все равно остается, стоит только распахнуть окно, в раскладывании вещей по определенным местам, если через день-два они все равно будут в своем хаотичном существовании. Наверное, в этом был его свой особый порядок. Прикрыв голову легкой кепкой, Греция вышел на улицу, вдыхая утренний воздух. Он знал, что Турция не в доме, поэтому не был удивлен, обнаружив его в гамаке. Садык спал, закинув руки за голову, а рядом примостилась Никса, поджав под себя лапы, которая сразу подняла голову, слыша тихие шаги. Гераклу нравился спящий Турция. Его лицо становилось умиротворенным, пропадали извечная ухмылка и нагловатый взгляд, который можно было почувствовать на себе даже через его солнцезащитные очки. Их на нем не было. Они стали современной и более удобной заменой привычной маске, которую Греция хорошо помнил, как и тот момент, когда впервые увидел лицо Турции без нее. Никса попыталась залезть на спящего, но оказалась на руках грека. Она мяукнула и как-то вопрошающе посмотрела на него своими желтовато-зелеными глазами. — Не смотри на меня так, — он говорил, как обычно, тихо, не желая нарушать чужой сон, — Пусть спит. Тень от деревьев еще не мешала солнечным лучам пробиваться на часть гамака и попадать прямо в глаза Турции, отчего тот слегка хмурился. Геракл убрал с его лба короткие темные волосы и почти заботливо накрыл лицо своей кепкой, защищая от света. Он всегда успеет скинуть эту тушку с гамака, расквитаться за его дурацкие забавы. А пока Геракл хотел тишины. — Ты ничего не знаешь, — сказал он кошке, улыбаясь и заходя в дом. Никса снова согласно мяукнула и пошла к миске с кормом.