Четырнадцать

      Индейка была потрясающей. Чарли ел её аккуратно, с подозрением, но не мог не отдать должное бабуле. Бабуля, кстати, тоже оказалась потрясающей. Она выглядела неожиданно уютно для этой странной пещеры. Она говорила мягким голосом. Она расспрашивала его о снах, и подливала разбавленное водой вино в его стакан до того, как он успевал опустеть. Чарли чувствовал, как ему становится всё труднее взвешивать слова. Он рассказывал о своих кошмарах, о своих мечтах, о своих друзьях, которые ему только снились. "Отец" звонко смеялся над его историями, шутливо спорил с бабулей и то и дело вскакивал, спеша произнести тост за здоровье Чарли.       После завтрака они пошли к озеру. Оно было совсем недалеко от пещеры. "Отец" разложил у воды покрывало, бабуля заставила его остатками еды.       Чарли подошёл к воде. Из воды на него смотрел кто-то невысокий, темноволосый, одетый в нелепый зеленовато-бурый кафтан. На лице неизвестного была смесь паники, непонимания и искреннего любопытства, которую тот тщетно пытался скрыть. Чарли отшатнулся. Неизвестный исчез вслед за ним.       Чарли оставил попытки понять, что происходит. Он держался поодаль, опасался воды, жалел о выпитом вине. И тем не менее не пытался уйти или что-то выспросить. Человек, плохо знающий Чарли, вероятно, сказал бы, что тот боится вызвать подозрения, но Чарли не боялся. Он был профессионалом. У него точно была какая-то стратегия.       Чарли не спал. Чарли пытался понять. Он был почти уверен, что не выдумал Бена и Грегга. Почти уверен, что не выдумал приют и Нью Джерси. Весьма уверен, что не выдумал взрыв. Тогда что за чертовщина происходит?       День прошёл незаметно. Они играли во что-то, напоминающее шашки, и ходили в ближайшую рощу, и пытались привести в порядок кухню после того как бабуля перевернула сервант, пытаясь достать фарфоровый чайник. Потом они ужинали, и шутили, и пили разбавленное водой вино. Чарли говорил что-то о погоде, и о метафизике, и об индейке. Отец спорил, бабуля смущалась, а Чарли заливался звонким смехом и наполнял не успевшие опустеть стаканы.       Чарли почти не спал. Он думал о жизни. О привычной прошлой жизни, наполненной страхом, болью и разочарованием. О странной новой жизни, о которой совсем ничего не знал. О жизни своих друзей, которая так глупо оборвалась. О жизни своего предшественника, о котором он не знал ничего.       Чарли не был уверен, сколько времени прошло со дня, когда он умер. Он даже не был уверен в том, что он Чарли. Отец и бабуля называли его Рундриг, и он не был намерен спорить с ними. В конце концов, они явно разбирались в происходящем лучше него. Дни проносились мимо, и он не пытался их считать. Он оставил попытки разобраться.       Как-то он разбирал свитки в библиотеке. Он почти понимал язык, на котором они были написаны. Он видел карты неизвестных ему территорий, имена неизвестных ему королей, описания ритуалов, которые он не считал возможными. И даже не пытался прочитать, понять, разобраться. Он просто закончил работу и поспешил в гостиную к своей новой семье. Почти настоящей семье.       Рундриг проснулся чуть позже восхода. В гостиной сидела девушка лет двадцати пяти. Она заливалась слезами. Это был первый незнакомец, которого он увидел за много дней. Отец сидел рядом с ней, тихо что-то объясняя. Она кивала, рыдала, потом протянула отцу тяжёлый на вид красный бархатный мешочек. Отец убрал его на полку, протянул ей стакан воды и направился к двери, увлекая Рундрига за собой.       У выхода из пещеры стояла небольшая повозка. Внутри, растёкшись по сидению, лежал мужчина. Отец подхватил его за одно плечо и махнул головой, намекая Рундригу сделать также. Они несли его вглубь пещеры, в ту её часть, где Чарли никогда не приходилось быть раньше. Они занесли его в небольшой, тускло освещаемый парой кристаллов грот и уложили на стоящий в центре стол. Отец накинул на себя тяжёлый на вид фартук. Чарли стоял посреди грота, не понимая, что происходит. Отец доставал предметы с вытесанных в стенах полок и раскладывал на столе вокруг неизвестного мужчины. Затем он подошёл к Чарли и вручил ему потрёпанную книгу.       - Начинай читать, как только я достану его сердце.       - Достанешь что?       Он подошёл к мужчине, аккуратно расстегнул ему рубашку, достал из кармана чёрный, будто сделанный из задымлённого стекла клинок и хирургическим движением рассёк ему грудную клетку. Затем он взял небольшой топорик, парой ударов пробил кость. Не успевшая остынуть кровь забрызгала ему лицо. Он опустил руки внутрь, аккуратно раздвинул рёбра, обрезал артерии и поднял сердце над головой.       Чарли из последних сил сдерживал подступившую к горлу рвоту.       - Ну? - отец вопросительно посмотрел на него.       Чарли сглотнул и начал читать.       Слова не имели особого смысла. Они были похожи на бормотание бредящего старика, которого снабдили мегафоном и поставили вещать на главной площади. Отец закинул сердце в наполненный серовато-жёлтой жидкостью сосуд, взял графин с густой, неоднородной бурлящей жижей и начал медленно вливать мужчине в грудную клетку. Когда графин опустел почти на половину, он аккуратно стянул вместе рёбра. Слизь медленно вытекала наружу. Он провёл руками по его груди, распределяя слизь, формируя из неё новый торс. Отец распределил остатки жижи по всему телу мужчины. Она пропитывала одежду, заливалась в глаза и уши, стекала по волосам.       Чарли старался не смотреть. Он упёрся в книгу, сосредоточив всё внимание на едва понятных ему буквах. Дойдя до конца четвёртой страницы, он услышал стук. Дук-дук. Дук-дук. Дук-дук. Чарли поднял глаза. В сосуде, святящемся серовато-золотой жидкостью, стучало почерневшее, обескровленное сердце.       - Дадим ему оклематься, - хлопнув в ладоши, сказал отец. Он стянул с себя фартук, протёр им забрызганное кровью лицо и кинул куда-то в угол. Затем он взял подмышку банку со стучащим сердцем и направился к выходу. - Позови госпожу Ольгу. Она захочет быть с ним, когда он проснётся.       Чарли умер месяц назад. На него набросились шесть офицеров. Один из них выстрелил в затылок. Чарли больше нет. Что касается Рундрига - он спал как младенец.