Последствия иных перемещений

      21 век. Санкт-Петербург. Квартира актёра Корфа       Преодолевая головокружение, Владимир схватился за что-то в кромешной темноте – под пальцами скользнула идеально отполированная прохладная поверхность, знакомый тихий скрип дверцы фамильного раритета подсказал: он по-прежнему возле часов. Вот только в каком веке? Огляделся – ни отблесков камина, ни взятой с собой свечи нет, но… Да, он дома, у себя дома! Огромное панорамное окно отражало отсветы неспящего мегаполиса. Прильнув к стеклянной стене, Корф сквозь внезапную радужную пелену жадно разглядывал сияющий ночными огнями улиц и реклам родной мир. Сердце бешено ухало, казалось, прямо в висках – дома, дома, он наконец-то дома!       «Анютка, Женечка, девочки мои…» – вернувшийся в родные пенаты хозяин бегом метнулся из гостиной в темень коридора. Странно, обычно здесь периферийное освещение прикручивали на самый минимум, но никогда не выключали совсем – так было удобнее в случае чего «сходить попить водички». Теперь же коридор зиял непроглядным мраком. Только лишь успела мелькнуть эта мысль, как Владимир запнулся обо что-то и с громким декламированием «непарламентских речевых конструкций в три этажа с балконом» грохнулся на пол.       – Какого… дома темнота, как у негра в заднице! – потирая ушибленный бок, актёр мотал головой, перед глазами мелькали крошечные золотые мушки.       Со стороны их с Анной спальни раздался испуганный вздох, несколько секунд там происходило нечто непонятное, какое-то щёлканье и шуршание, но освещение так и не включилось, чтоб хотя бы по пробивающейся полоске из-под двери увидеть направление. Наконец, в проёме распахнутой двери внезапно возник источник света, тут же повёрнутый на Владимира и полностью его ослепивший. От неожиданности он резко дёрнул головой и впечатался виском в бок тумбы для обуви.       – Чёрт!       – Володя… Или… это всё ещё Вы, господин барон? Что происходит?       – Убери свет, Аня! – заслонившись ладонью от бьющего в глаза луча, он попытался встать, но поскользнулся на чём-то вновь и опять растянулся на полу, но на этот раз сумев сдержать крепкое выражение. – Что в доме с освещением вообще?       Направив фонарик своего мобильного телефона на пол между ними, Анна пыталась понять, кто же перед нею – родной муж или барон.       – Ночник в комнате отчего-то не включается. Наверное, что-то произошло с электричеством. Ты… Володя, это ты? Я не могу рассмотреть в темноте.       – Я, я, малышка моя, это я! Я вернулся, Анечка, у меня получилось! Наконец-то получилось…       Метнувшаяся со всех ног к любимому жена кинулась в такие родные, долгожданные, крепкие объятия, не сдерживая слёз.       – Володенька, родной мой… Я так тебя ждала, так ждала…       Найдя в шкафу свечи, оставшиеся от новогодних праздников, Корфы наконец преодолели «световой коллапс». Разглядывая мужа в костюме дворянина середины 19 века, Анна обеспокоенно спросила:       – Ты такой бледный… Володя, ты здоров? Всё хорошо?       – Что-то обратная дорога далась гораздо тяжелее, чем внезапное изменение диспозиции три месяца назад… Тебе было больно во время путешествия сюда, в 21 век?       – Нет, я ничего не почувствовала. Но я ведь даже не готовилась к подобному – цыганки должны были вернуть назад ту Анну, вашу. Моё путешествие – чистая случайность.       – Что же, выходит – когда перемещались вы, то было это не по вашей воле, а по какому-то странному стечению обстоятельств, не зависящему от вас. И я попал в 19 век случайно. А вот обратно стремился изо всех сил, делая попытку за попыткой. То есть это тяжёлое путешествие не было обусловлено естественными причинами или какими-то неведомыми нам законами магии, мы преодолели время и пространство в неположенный миг?       – Да, скорее всего это именно так, – задумчиво кивнула Анна. – Ведь шувани говорила именно о дне Зимнего Солнцеворота. Возможно, только он предназначен для лёгкого перемещения между реальностями.       – Нет, никакая лёгкость способа возвращения не стоит ещё девяти месяцев в разлуке! Господи, как же я скучал! Иди ко мне…       Горящий взор и волнующая хрипотца в приглушённом зове любимого всегда действовала на Анну безотказно…

***

      – Аня, на что вы жили? На твоей карте оставалось совсем немного, ты ведь от моей пин-кода не знаешь. Пришлось у Нади одалживаться?       – Нет, что ты! Я нашла работу. Помощником костюмеров в твой театр. Это немного, но всё-таки. И мы с Владимиром, в смысле, с господином бароном дали несколько концертных выступлений, когда ему сняли гипс.       – Выступлений? – удивлению мужа не было предела. Он даже пропустил что-то там про гипс для своего здешнего «двойника».       – Да, спасибо Маше Гессен. Она договорилась о нашем участии в поэтическом вечере к юбилею Жуковского, было пару встреч со зрителями с премьерой твоего боевика…       – Скажешь тоже – боевика-а-а-а, – фыркнул Корф в златовласую макушку.       – А ещё нам с Машей пришлось под предлогом амнезии после несчастного случая учить барона работать на дубляже.       – О боже, да вы настоящие эксплуататорши! Бедный ваш барон, хлебнул тут по полной, – рассмеялся актёр. – Насколько я понимаю, крепкую легенду вы ему придумали.       – А ты? Каково пришлось тебе в 19 веке? Ты ведь был на месте барона, рядом с той Анной, с которой вы снимались в начале «Крепостной дворянки»?       – Да, я был там… – задумчиво вздохнул Владимир. – Мария Алексеевна Долгорукая чуть не убила нас всех. Точнее, меня она обвинила, пока я был там за барона, в покушении на её жизнь, я даже побывал в местной каталажке…       – Где? – недоуменно уточнила жена.       – В вашей тюрьме, мадам попаданка, – коснулся он её носа пальцем. – Ну ничего, посидел немного, подумал, кто имеет такой громадный зуб на твоего бывшего барина. Вот только за это время Долгорукая чуть Анну с сыном не сожгла заживо вместе с Надей, точнее, с Сычихой.       – Господи, за что? – зажала Анна рукой невольный вскрик.       – Это долгая история, малышка. Давай я тебе завтра всё расскажу со всеми известными мне подробностями, хорошо? Сейчас просто уже мозг отключается, прости, – улыбнулся чуть виновато муж.       Скосив взгляд на часы, Анна охнула:       – Три часа! Отдыхай, отдыхай, мой любимый, – нежный поцелуй и такие родные объятия мгновенно расслабили, окутав долгожданной негой и покоем.       – Анютка, как же я тебя люблю… – выдохнул Владимир, проваливаясь в сон.       19 век. Поместье барона Корфа       Завороженно уставившись на алые переливы догорающих дров, мало дающие света в кабинет, барон с минуту просто стоял, привыкая к ощущению родного дома. Господи, спасибо, я дома! Ему хотелось кричать от радости, заполняющей всё его существо. Практически на ощупь отправился к двери. Странное дело – в коридорах ни одной свечи, хотя обычно лакеи оставляют возле лестницы небольшой светильник: мало ли, вдруг горничная понадобится среди ночи или кто чужой потревожит покой барского дома.       И вдруг…       – Владимир, уже всё?       Анна, Анечка, любимая! Её голос, её лёгкие шаги, далёкое мерцание свечи, едва дающее блики на блестящих завитках кованых бра на стене у верхних ступеней. Сам не зная отчего, по какому-то наитию, озарению, не иначе, воскликнул по-французски:       – Annie, je suis de retour! (Анна, я вернулся!)       Сверху послышалось радостное «Ах!», быстрые каблучки застучали весёлой дробью, качающийся в нетерпеливой руке огонёк стремительно приближался. Барон метнулся вверх по лестнице навстречу свету и любви, своему долгожданному счастью.       – Mon cher! Mon amour! Waldemar! (Дорогой! Любовь моя! Владимир!)       На последних шагах удача подвела путешественника во времени: зацепившись носком домашнего тапка за выступ верхней ступени, от которого совершенно отвык, он с оглушительным грохотом рухнул буквально в аршине от ног жены.       – Володя! – вскрикнула баронесса, едва не уронив подсвечник прямо на голову возвратившегося супруга.       Вид поднимающегося из неудобного положения с торчащей вверх пятой точкой мужа был бы весьма забавен, если бы кто-то в столь поздний час мог лицезреть конфуз хозяина дома. Но коридор верхнего этажа был пуст и тёмен. Зато снизу послышалось недовольное:       – Аннушка, у вас там всё ли ладно?       Не узнать этот голос Владимир просто не мог. Расцветя улыбкой во всё лицо, но не отрывая взгляда от жены, барон крикнул вниз:       – Всё хорошо, Варя, мы уже идём спать!       Под недовольное бурчание старой прислуги «вот же полуночники, не спится барам, всё бы только по дому шастать ночь-полночь» подхватил наконец-то возлюбленную на руки, прильнув поцелуем к жадным устам. Все разговоры были оставлены на потом. Он не мог думать ни о чём, кроме обожаемой своей Анечки.       С трудом оторвавшись от умопомрачительного поцелуя, Анна выдохнула:       – Зайдёшь к Женечке?       – Потом, всё потом… Утром…       Осторожный, едва уловимый скрип хорошо смазанных петель не потревожил слуха занятых друг другом влюблённых. С ласковой улыбкой поглядев вслед мужчине, уносящему на руках свою женщину, княжна Надежда Голицына перекрестила спину удаляющегося племянника и облегчённо вздохнула, закрывая дверь гостевой спальни.       Возле лестницы осталась догорать одинокая свеча.

***

      – Анна, почему ты не рассказала мне о том, что с тобою произошло? Отчего не открылась мне, что сей век для тебя чужд, а я и все вокруг – незнакомы?       – Не хотела, чтобы меня упекли в лечебницу для умалишенных!       – Но… как ты смогла выжить здесь? Ведь жизнь в нашем веке столь разительно отличается от всего, к чему ты привыкла там, в своём времени.       – Пришлось изобразить амнезию. Я за тот удар по голове пресс-папье Марии Алексеевне даже благодарна, – легонько хмыкнула баронесса.       – То есть… ты лишь изображала потерю памяти?       Жена только молча кивнула с тяжёлым вздохом.       – И… и ты не забывала… не забывала той нашей ночи? – с болью спросил барон почти шёпотом.       Вновь отрицательно покачав головой, Анна спрятала виноватый взгляд, рассматривая рюши на рукаве сорочки.       – Ты отреклась от того, что было для нас… меня, – исправился муж, – едва ли не самым счастливым событием в жизни…       Оскорбленный барон застыл неподвижно. Его охватило такое разочарование, что он не ощущал в ту минуту ничего, кроме леденящей пустоты.       – Прости, прости меня, умоляю! Поверь, изображать, что я не помню твоих ласк, твоей нежности, твоих признаний – это было подлинной мукой! – слезы против воли заструилась по бледным щекам, мешая говорить. – Но как ещё мне было объяснить, что я не помню своего прошлого, имён прислуги, ближайших соседей в лицо? Если бы только можно было изобразить, что забыла всё остальное, кроме тех волшебных ощущений, что ты мне подарил в нашу первую ночь… Поверь, я бы именно так и поступила, клянусь Богом!       – Мне трудно до конца понять всё то, что ты тогда пережила, наверное, ведь та Анна уже была посвящена в происходящее и возможность попасть из одного века в другой, но тем не менее… Ты ведь почувствовала во мне того мужчину, которому женщина может отдать самое дорогое – свою непорочность. И даже став столь близка со мной, ничего не объяснила. Нет, я не упрекаю тебя, что промолчала и удалилась в свою, точнее, в спальню Анны, но после того, как её отправили в 21 век вместо тебя – отчего не открылась мне? Неужели ты действительно считаешь, что я смог бы отправить тебя в лечебницу?       Анна молчала, не в силах поднять глаз.       – А позже, перед венчанием? Неужели целых полгода не хватило, чтобы довериться мне, поверить в то, что я не причиню тебе вреда, каким бы бредом ни показались мне твои признания? Неужто я совсем, совершенно не достоин твоего доверия? Как ты могла с такой страшной тайной за душой пойти со мной под венец?! Ты рассказала мне о тайне рождения Анны, найденной в дневниках отца, но…       Барон вновь замолк на несколько секунд.       – Знаешь, Анна, то твоё признание на пороге храма – оно было для меня словно знак. Моя любимая полностью открыта моей любви, не таит от меня ни единой мысли, не имеет никаких секретов. Мы вступаем в новую жизнь с чистыми помыслами и открытыми сердцами, полностью доверяя друг другу, сплетая свои жизни в одну судьбу… Почему, почему, Анна-а-а?       – Да потому что я думала, что мне обязательно придётся покинуть тебя в декабре! Как бы я ни любила тебя, а здесь, рядом с тобою – не моё место! Я занимала его вместо той, другой Анны, которую ты любил. Я считала, что мне выпала горькая доля быть рядом с любимым человеком всего лишь год! Один краткий год. А после… вернётся твоя Анна и заявит свои права на то, чтобы быть здесь, возле тебя. Пойми, тогда, в декабре, когда в наш дом явились цыганки, чтобы совершить обратный обмен, я готова была что угодно сделать, в ногах у них валяться, все драгоценности предложить им на откуп, душу свою бессмертную заложить – лишь бы они только отсрочили перемещение на год! Всего лишь на год… Я носила под сердцем Женечку и была согласна что угодно посулить той Анне в обмен ещё на год подле тебя… Чтобы наш сын успел родиться, чтобы мне не пришлось забирать твоё дитя от тебя, уступая место в твоём доме законной хозяйке…       Бережно, едва касаясь, барон стёр горькие дорожки с бледных щёк, покрыл осторожными поцелуями любимое лицо.       – Глупенькая моя, глупенькая. Законная хозяйка дома и титула та, что царствует в моём сердце. Та, что отдала своё сердце мне. Господи, неужели я обязан своим счастьем актёру Владимиру Корфу, который смог силою своей любви удержать воспитанницу моего отца в своём времени, подарив возможность на всю жизнь назвать женою самую прекрасную женщину на земле?       21 век. Санкт-Петербург. Квартира актёра Корфа       Проснувшиеся наутро супруги не могли наговориться. На плач дочки вскочили вместе, рука об руку зашли в детскую. Женечка при виде отца тут же перестала плакать и протянула к нему пухлые ручонки.       – Девочка моя, принцесса моя золотая, – прижимая к себе дитя, Владимир повернулся к жене. – Представляешь, Аня, сын барона точь-в-точь как наша Женечка. Они очень похожи.       – Да, его отец так и сказал, – кивнула она, счастливо любуясь дочерью на руках у отца.       – Удивительное дело, но маленький барон ни за что не хотел со мной дружить. Вроде мы с его отцом как две капли похожи, а он ни в какую на руки не хотел. Признавал только мать, няньку и Варвару.       – Как она там? – в глазах бывшей воспитанницы Корфов мелькнула боль.       – Всё хорошо, не волнуйся. Здорова, активна. Держит весь дом в руках. Видимо, как и всегда? – улыбнулся Владимир.       – Да, она всегда была сердцем дома Корфов, сколько я себя помню.       – Как тут наша Варвара? Надежда? Они знают о подмене?       – Только Надежда Николаевна. Нам пришлось признаться, когда барон попал в больницу с переломами и сотрясением мозга. При первой же моей попытке показать Владимиру, где и как ты работаешь, чтобы подумать, как он может достоверно изображать тебя хотя бы изредка, у него случилась драка с Андреем Долгоруким.       От удивления у Корфа чуть глаза из орбит не вылезли:       – Дрюня избил кого-то до сотрясения?! Шутишь? Ни-че-го-се-бе… Но барон же офицер, на Кавказе служил, верно?       – Да, верно, – продолжила Анна, переодевая малышку. – Когда Миша Репнин их разнял, Андрей нанёс ещё один удар, на этот раз в спину, неожиданно. Барон упал, и на него рухнули тяжёлые декорации. Отсюда и сотрясение.       – Мелкий пакостник! С детства был тихушником, – поморщился Корф. – Чего не поделили?       В нескольких фразах Анна обрисовала ситуацию с пропажей пистолетов, уголовным делом и разоблачением Писарева. Пока длился рассказ, семейство перебазировалось на кухню и принялось за совместное приготовление завтрака. Как же было здорово заниматься обычными для человека 21 века вещами: взбивать яйца для омлета, нарезать сыр для бутербродов, доставать из микроволновки подогретое молоко… Пока не лишился всего этого, Владимир даже не подозревал, сколько счастья в самых простых и привычных действиях – только бы рядом были родные, любимые его девочки!       Когда Анна дошла до сути претензий Долгорукого, муж глубоко задумался:       – То есть пистолеты барона Корфа у Андрея? Ничего не понимаю… Ведь Пётр Михайлович привёз их нам с Анной. Я лично их в корфовский сейф положил.       Предвосхищая поток вопросов, уже написанных на лице жены, Владимир рассказал обо всех кознях соседки-княгини, пожаре, проклятиях в адрес рода Корфов и убийстве старого барона. Не донеся ложку с кашей до ротика Женечки несколько сантиметров, рука Анны замерла, в глазах задрожали слёзы:       – Значит, Мария Алексеевна отравила Ивана Ивановича из-за… моих родителей, да?       – Точнее, из-за отца. Я так понимаю, барон рассказал о твоём происхождении?       – Да, и даже попросил прощения за недостойное поведение.       – Хм, типичный продукт сословного общества… – пробормотал Корф себе под нос. – Крепостная – одно отношение, дочь князя – совсем другое дело.       Тем временем малышке надоело ждать следующей порции каши, она ловко наклонилась и поймала ртом ложку, довольное сопение последовало за удачным манёвром.       – Аня, давай я докормлю. Успокойся, всё уже прошло.       – Господи, я поверить не могу, – уступая мужу ложечку, Анна схватилась за голову. – Выходит, что я являюсь невольной причиной гибели Ивана Ивановича… А ведь он был самым близким мне человеком. Он дал мне всё, абсолютно всё. И погиб из-за моего появления на свет… – женщина тихо рыдала, прикрыв ладошкой рот.       – Не городи глупостей, Аня. Старший барон погиб из-за невоздержанности в связях своего друга и собственного попустительства его выходкам. Но если бы не они – у меня бы не было сейчас такой чудесной жены, – он чмокнул Анну в висок и успел ловко перехватить пластиковую кружечку, которую Женя уже намеревалась сбросить со своего столика. – А твой благодетель мог бы тебя не записывать в крепостные, а вместо своих людей найти для твоего воспитания более приличное семейство достойного происхождения.       Анна покачала головой, утирая слёзы.       – Я никогда не осуждала Ивана Ивановича, он всегда желал мне только блага.       – Ага, особенно записав тебя, дочь князя, крепостной девкой! – вспылил Корф. – Наверняка половина дворни тыкала тебя носом в этот факт несмотря на доброе отношение барона и изысканное воспитание.       Ей в ответ оставалось только грустно вздохнуть.       – Анна говорит, что в его дневниках нет никакого обоснования такому решению. Только боязнь, как бы Долгорукая не узнала о твоём существовании, но не более того. Ладно, бог с ними, поступками людей, за которые с них уже не спросишь. Хотя есть ещё одна новость – раз княгиня Долгорукая вытащила на свет все тайны двух благородных семейств, Пётр Михайлович подал прошение о признании Анны княжной Долгорукой. Баронессе Корф это, разумеется, уже вроде бы и не нужно, но для их с бароном детей в сословном обществе гораздо лучше, если их мать будет считаться не бывшей крепостной, а дочерью представителя древнего рода. Так что ты у меня теперь, считай, документально подтверждённая дворянка, – улыбнулся муж.       Ответная улыбка вышла бледной и очень грустной. Анна надолго замолчала, видимо, вспоминая всю свою прошлую жизнь. Выпытывать, что творится в душе у любимой от подобного известия Владимир посчитал преждевременным. Захочет – поделится сама.       – Я бы к Наде прямо сегодня съездил, соскучился очень. Варя придёт сегодня?       – Варечка только завтра обещала помочь, сегодня занята. А вот Надежда Николаевна и сама сюда быстрее молнии примчится, едва узнает, что ты вернулся! И у неё есть для тебя сюрприз… – загадочно улыбнулась жена.       – Надеюсь, приятный?       – Думаю, да. Ну что, звоним?       – Та-а-ак, где мой телефон? Надеюсь, барон не колол им орехи!       19 век. Поместье барона Корфа       За окном рассеивалась ночная мгла, сменяясь хмурым рассветом. Покидать уютную спальню совершенно не хотелось. Воссоединившиеся супруги нежились в постели, рассказывая друг другу обо всём, что пришлось пережить за месяцы разлуки. Но бесконечно владеть думами и стремлениями любимого единолично Анна не могла – отец жаждал видеть своего наследника. Пришлось подниматься вслед за мужем. Набросив пеньюар, баронесса вдруг замерла и настороженно заглянула ему в лицо.       – Да, Володя, и ещё одно: не знаю, как ты к этому отнесёшься… Возможно, ты совершенно не одобришь наше с Владимиром решение, но в тот момент у нас не было другого выхода.       – Что случилось?       – После пожара в доме Сычихи… Словом, её дом сгорел полностью, ей негде стало жить, и…       – Моя тётка живёт теперь в этом доме? – по застывшему выражению лица Владимира невозможно было ничего прочесть.       – Ну… пока да. До твоего решения, разумеется. Покуда слугам объявлено, что Надежда Николаевна наша гостья.       Неопределённый кивок был жене ответом. Барон вышел, а Анне ничего не осталось, как позвонить в колокольчик для вызова горничной, чтобы она подготовила барыню спуститься к завтраку.       В столовой баронесса поглядывала на супруга с некоторой настороженностью, хотя и старательно делала вид, что ничего особенного в ближайшие минуты произойти не должно. Наконец вошла Надежда Николаевна. Для «гостьи» был поставлен прибор по левую руку от барона.       Остановившись в нескольких шагах от стола, тётка с печальной полуулыбкой ожидала решения хозяина. Спустя долгих как столетия, растянувшихся вязкой горячей каплей воска по округлому боку свечи, непереносимо натянутых воспалёнными нервами пять секунд Владимир поднялся, не отрывая бесстрастного взгляда от лица женщины, чьи черты столь сильно напоминали материнские. А ещё – горько переживаемое все эти годы предательство, внезапно обернувшееся актом милосердия. За это утро он успел не только зайти в детскую к сыну, но и прочесть в дневниках отца те фрагменты, что касались смерти матери и исчезновения из дома тётушки Надин.       Лёгким кивком поприветствовав вошедшую даму, барон отодвинул стул, приглашая к трапезе:       – Bonjour, ma tante, – и такая родная, с детства любимая кривая улыбка едва заметно мелькнула на устах племянника, наполняя сердца обоих благодатью взаимного прощения.       – С возвращением, Володя, – шепнула Надежда Николаевна, занимая своё место за семейным столом.       Жизнь в поместье Корфов потекла иным, на сей раз абсолютно верным порядком.       21 век. Санкт-Петербург. Квартира профессора Голицыной       В залитой радостным весенним солнцем кухне витал аромат кофе, ванили, пронизанных золотым светом розовых бутонов в вазе на подоконнике, яблочного пирога… и любви. Поздней, терпкой, острой, настоенной на годах ожидания, а оттого насыщенной, как дорогой коньяк. Неторопливо завтракая, влюблённые не отрывали друг от друга взглядов. Слова оказались ненужными, лишними в этой гармонии душ. Мужчина и женщина были проникнуты общим чувством настолько, что казалось им: они даже нет, не слышат – ощущают каждую мысль любимого как свою.       В идиллию ворвалась приятная трель мобильного звонка. Легко узнаваемая мелодия из сериала, на съёмках которого познакомились Володя и Аня.       – Слушаю, – Надежда улыбнулась Александру, остановив жестом его попытку выйти, чтобы не подслушивать разговор. – Да, вчера днём прилетела, ещё в институт успела на пару лекций. К вам? Что?! Так это… это ты? Володенька…       Увидев наполнившиеся слезами глаза любимой, Бенкендорф насторожился. Успокоив его ещё одной улыбкой, Надежда практически одними губами шепнула:       – Корфы зовут к себе. Поедем? – дождалась согласного кивка и молниеносно закончила разговор: – Ждите, сейчас будем.       – Будем? Они знают?       – Не беда, сейчас и узнают!       Только хмыкнув, Александр философски рассудил:       – Заодно и руки попрошу у родственников, чтоб всё как положено, а не абы как.       – Так ты сватать меня едешь, что ли? – старательно изображая удивление, приподняла Надежда бровь.       – Ещё скажи, что ты этого не достойна.       Многозначительно промолчав с загадочным видом, невеста отбыла собираться. Будущий муж по-хозяйски отправил грязную посуду в моечную машину.       Владимир сам себя не узнавал от того нетерпения, с которым ожидал приезда тётки. Всё время разлуки с семьёй он остро ощущал тоску по жене и дочери, но оказывается – по Надежде он соскучился ничуть не меньше, хотя в 19 веке довольно много общался с двойником своей родственницы. Сычиха показалась ему весьма забавной личностью, они вели длинные беседы, хотя многого из того, что говорила порой местная «ведьма», человек из нынешнего века с гуманитарным образованием понять не мог. То ли это специфическое мнение о каких-либо вещах или явлениях, бытовавшее в том времени и отличающееся от современных знаний, то ли действительно княжне Голицыной открывалось нечто недоступное большинству обывателей независимо от времени…       Но тётку опередил другой визитёр. Варвара была немного удивлена бурной реакцией на своё появление, последнее время Володя её едва замечал, не отпускал своих обычных ехидных шпилек в ответ на её «шалопая», да и вообще больше был занят чтением, мало интересуясь делами дома. Тем более странно было с порога попасть в объятия любимого воспитанника и услышать:       – Варя, как же я рад тебя видеть!.. Сегодня…       – Ты чего это, всего ж день не видались?       – Да… вот… пирога твоего вдруг внезапно захотелось… ага.       – С капусткой? – обрадовалась простодушная женщина. – Ой, это я сейчас, это я мигом!       – Пирог заводи побольше, Варечка, – добавила Анна. – Надежда Николаевна сейчас приедет. И не одна… – многозначительно подмигнула хозяюшка.       – Ой, с этим, что ли? Небось с официальным визитом! – подмигнула Варвара в ответ.       – Скоро узнаем, они уже едут.       – Так чего ж я тогда стою тут с вами в пороге, как колода? Вот же заговорили меня, окаянные, – покачала головой и отправилась на кухню священнодействовать.       – Аня… это вы сейчас о чём? – цепко глядя в искрящиеся смехом глаза жены, с притворной суровостью упёр кулаки в бёдра хозяин.       – А что, я тебе разве ещё не рассказала? – столь же «удачно» изображая наивность, похлопала ресницами женщина. – Неужели?       Корф кивнул, но улыбка уже прорывалась разгладить сурово насупленные брови.       – Так вот, за нашей Надеждой Николаевной ухаживает следователь Бенкендорф! По всему заметно – с самыми серьёзными намерениями.       – Даже так?       – Володя, ты что, не рад? – удивилась жена. – Надежда Николаевна наконец-то встретила достойного человека, она рядом с ним просто расцвела, вот увидишь!       – Господи, этого нам только не хватало… Мент в родственниках! Обалдеть, – скривился Корф.       – Он не мент, он следователь, Володя. А что плохого в полиции?       Закатив глаза, муж недовольно пробурчал:       – Не зря же говорят: чем мент в родственниках, лучше дочь… Хотя – уж лучше пусть будет мент! Ладно, показывайте своего жениха.       Будто бы в ответ хозяину раздался звонок в дверь.       – Вот сейчас и покажем. Только, Володя, пожалуйста…       С наигранным тяжким вздохом, повинуясь умоляющим глазкам любимой, он кивнул:       – Обещаю для первого раза без членовредительства.       – Володя! – опалив притворно возмущённым взглядом, Анна шлёпнула ладошкой по широкому плечу и пошла открывать дверь.

***

***

***

      19 век. Поместье барона Корфа.        ДВА МЕСЯЦА СПУСТЯ       На приём по случаю признания баронессы Корф, урождённой Анны Платоновой, дочерью князя Петра Михайловича Долгорукого и внесения её имени в Книгу дворянских родов Двугорского уезда сама баронесса Корф собиралась с тяжёлым сердцем. Ей не нужна была эта шумиха, она и не противилась-то всей этой бумажной волоките исключительно ради детей. Женечки, того малыша, что зародился в ней всего несколько дней назад и о котором даже его отец ещё не знает, других детей, сколько пошлёт им Господь… Сама она любящая и любимая супруга барона Корфа, и этого ей достаточно. Но царящие в этом веке нравы суровы, потому придётся вытерпеть «папенькино» фанфаронство, сцепив зубы. Ничего, всего каких-то три или четыре часа, зато это обеспечит достойное будущее детям.       Нужно бы надеть к новому вайдовому платью то колье, что видела на портрете матери Петра Михайловича – наверняка это фамильная ценность, переданная когда-то Анне как опознавательный знак принадлежности к роду Долгоруких. По крайней мере, в начале съёмок сериала, из которого она попала в эту реальность, её экранный «дядюшка» по сценарию охарактеризовал очень похожее украшение именно как принадлежавшее кому-то из предков её героини. Поискала во всех шкатулках, даже за туалетный столик заглянула – колье нигде не было. Как нарочно! Горничная тоже не видела украшения в последнее время. Никого больше расспрашивать не стала, сейчас не к месту и не ко времени лишняя суета, их с Владимиром уже ждут в поместье Долгоруких. Пропажей можно заняться и завтра. Ну что же, в конце концов это может быть хорошим поводом показать в местном обществе любимый подарок от мужа – изящный медальон с их портретами. Поправив украшение в скромном декольте, полностью готовая баронесса отправилась вниз. Пора была выезжать – гости званы к четырём часам.       С огромным трудом выдержав саму церемонию внесения своего имени в Книгу дворянских родов, обставленную князем Долгоруким со всем возможным пафосом, Анна держалась лишь потому, что муж не отходил от неё ни на шаг. Будто чувствовал, что у жены кружится голова, стали неимоверно тесны туфли, немного мутит от смеси парфюмов гостей, запаха тающего воска сотни свечей и начищенного до зеркального блеска паркета большой залы. За столом Владимир оказался слишком далеко от неё – Пётр Михайлович, кажется, созвал весь уезд и окрестности. Каким-то удивительным образом среди приглашённых оказался даже Серж Писарев – племянник всесильного графа Бенкендорфа, как многозначительно шепнул ей на ухо «папенька» после представления. Какое ей дело до родственных связей гостей? Её же не замуж отдавать новообретённому батюшке, выгодных женихов ей подыскивать не надобно. Племянник шефа Тайной канцелярии оказывал всяческие знаки внимания Сонечке Долгорукой, и к столу княжну сопровождал тоже он. Пробуя подаваемые блюда и не ощущая их вкуса, Анна настороженно следила за тем впечатлением, которое производят на князя знаки внимания к его младшей дочери. Но Пётр Михайлович был полностью поглощён лишь рассказами о том, как он долгие годы скорбел о потере дитя от своей любимой Марфиньки. Причём его не смущали неодобрительные взгляды Андрея и Лизы, сидевших невдалеке от отца и имевших возможность слышать, о чём он беседует с почётными гостями. От холодной ярости сестры и нервных жестов беспрестанно поправлявшего очки брата баронесса чувствовала себя так неловко, будто это не Пётр Михайлович разглагольствовал о своих амурных похождениях в собственном доме при законных детях, а она лично в чём-то виновата перед ними. Ей безумно хотелось выплеснуть содержимое своего бокала в самодовольную физиономию князя, лишь бы только он замолчал хоть на минуту.       Приглашение к танцам прозвучало как избавление от бесконечной муки официального застолья. Анна попыталась было избегать всех последующих ангажементов, кроме первого полонеза с отцом. Но князь столь напористо навязывал «теперь старшенькой» дочери одного за одним важных гостей, отказать которым, по его словам, было совершенно «не сomme il faut», что Анне приходилось уступать. Передышку она получила лишь тогда, когда откладывать приглашение барона Корфа стало уже совершенно неприлично и князь с недовольной миной был вынужден передать руку «дорогой Настеньки» зятю. После вальса Владимир увлёк жену на балкон, где они с удовольствием предались возможности наблюдать за происходящим со стороны. Оказалось, что барон тоже заметил попытки Писарева произвести впечатление на Сонечку:       – А ведь потомок этого шельмеца меня чуть в тюрьму не упёк!       – Как думаешь, князь благосклонно отнесётся к его ухаживаниям?       – Ещё бы! Племянник самого Бенкендорфа!       Раздумывая, что бы ответить супругу, Анна подошла к балюстраде. Внезапно откуда-то крепко потянуло дымом от раскуренной трубки. Тихо вскрикнув, баронесса спешно перегнулась через перила и была вынуждена освободить возмутившийся желудок прямо на разбитый у балкона цветник.       – Анна, что с тобою? Тебе дурно? Доктора?       – Не беспокойся, дорогой, – слабо улыбнулась побледневшая баронесса, утирая губы платком, – со мною всё совершенно нормально. Так и должно быть.       – Должно?! – не понял первого намёка муж. – Видно, повар Долгоруких тот ещё пройдоха! Перетравит половину гостей, пожалуй! Надо немедля Петра Михайловича известить.       – Володя, дело не в поваре… – сияющим взором поглядела на супруга Анна. – Мне дурно уже пару дней, но я не стала беспокоить тебя до приёма, иначе ты наверняка сорвал бы князю сегодняшнее событие. Большего скандала для нас и придумать было невозможно.       – Пару дней?! Как ты могла скрывать! Мы немедленно едем домой и вызываем Штерна!       – Угомонись, неистовый! – засмеялась жена. – Ну что мне скажет Штерн сверх того, что я уже и так знаю, выносив Женечку?       – Так ты…       – Наконец-то догадался!       – Аня… Анечка, любимая моя!       Подхватив жену на руки, счастливый будущий отец закружил так, что Анна взмолилась:       – Прекрати сейчас же, Володя! Покуда мне снова не сделалось дурно.       – Прости, прости! Я так счастлив, так счастлив. Может, сбежим?       – Уйти по-английски? Но я же нынче гвоздь приёма. Это же настоящий скандал, Володя.       – Нашему уезду не привыкать к скандалам от Корфа. Одним больше, одним меньше, – пожал он плечами.       – Нет, ты всё-таки неисправимый авантюрист! – покачала головой баронесса.       Дома Анна была отправлена прямиком в постель под присмотр бдительной к состоянию любимицы Варвары. Хозяина отвлёк в кабинет на пару неотложных дел управляющий. Возвращая обратно в сейф расходную книгу, Владимир наткнулся взглядом на коробку со своими дуэльными пистолетами. Открыв крышку, он задумчиво провёл ладонью по холодному металлу, очертил пальцами затейливую вязь резьбы на рукояти. Всё на своих местах, будто и не было ничего в эти три месяца… Но как же через полтора века его оружие окажется у Долгоруких? Может, всему причиною будущая революция, о которой рассказала Анна, оставшаяся в будущем? Ежели всё случится так, как написано в исторических книгах того времени, то его потомкам грозит полнейшее разорение, унижения, лишения, а то и гибель… Может, пока не поздно, продать всю собственность в России к чертям собачьим, прикупить домишко в тихой Швейцарии, где-нибудь на берегу Женевского озера, а сбережения вложить в пару надёжных банков Цюриха? Или вовсе податься к тёплым берегам Тосканы. Живут же Репнины-старшие, посещая родину изредка. А позже и Мишеля с Лизой к себе переманить, и Сонечкиному мужу, кем бы он ни оказался, намекнуть на целебный воздух Европы. Возможно, что следом за ними удастся и Андрэ уговорить расстаться с родными местами, и Натали захочет последовать за остальными родственниками… Коли станет мучить ностальгия – всегда можно приехать на сезон, снять на время небольшой особняк, благо в Петербурге всегда найдётся несколько обедневших благородных семейств, что не прочь поправить свои дела за счёт пустующих столичных домов, оставленных в наследство бездетными троюродными дядюшками.       Что же, стоит об этом после посоветоваться с Анной – всё-таки она лучше разбирается в будущем, легонько улыбнулся своим мыслям барон. В конце концов, благородному дворянину 19 века было внове в чём-то полагаться в своих решениях на женщину. Но ведь и женщина эта совершенно необычайная!       21 век. Санкт-Петербург, Октябрьская набережная, ЗАГС Невского района       ДВА МЕСЯЦА СПУСТЯ       Окружающая суета будто бы обтекала небольшую группу людей, стоящих в двадцати шагах от ступеней загса. Лёгкий весенний освежающий ветерок ласково колыхал складки элегантного кремового платья невесты, озорно ерошил густую шевелюру жениха, путаясь в прядях «перец с солью». Доктор медицинский наук, профессор Надежда Николаевна Голицына и старший следователь Следственного комитета Александр Христофорович Бенкендорф не стали делать из регистрации своего брака выдающегося события. Потому когда выяснилось, что на тот же день Владимир и Анна уже получили приглашение на свадьбу известного актёра Александра Романова и актёрского агента Марии Гессен, планов своих решили не менять. Выпить с самыми близкими у загса по бокалу шампанского и отправиться на выходные в небольшое путешествие только вдвоём – эта идея показалась новобрачным гораздо более привлекательной и оригинальной, чем банальные посиделки в ресторане. А угостить всех на славу можно через пару недель, в день рождения новоиспечённого супруга. Расстроившаяся было отсутствием свадебного банкета Варвара быстро утешилась, пообещав на именины «Кристопорыча» закатить пир на весь мир, никак не меньше!       – Ну что, молодёжь, вам не пора ещё?       – Успеем, Надюша, не переживай, – успокоил племянник, обнимая держащую на руках Женечку жену.       – Ещё бы они не успели, – хмыкнула Варвара, – Кристопорыч вон расстарался, две машины с мигалками организовал.       Находящийся на разливе шампанского Шубин тяжко вздохнул. Ему предстояло на одной из стоящих неподалёку комитетовских «служебок» завезти сначала Варвару с Евгенией домой, а после – шефа с новоиспечённой супругой в порт, откуда они на белоснежном лайнере отправятся в пусть короткое, но всё же самое настоящее свадебное путешествие. Посему местный виночерпий сам был вынужден блюсти «сухой закон». И вздыхать.       – Интересное у вас украшение, Анечка, – улыбнулся Бенкендорф.       – Это фамильная драгоценность Корфов, – любовно коснувшись корпуса медальона, с гордостью пояснила она. – Передаётся по женской линии, сейчас я ношу, подрастёт Женечка – перейдёт ей.       – Так ты у нас богатая невеста, – потрепал легонько по щёчке Александр Христофорович малышку.       – Ну всё, Аннушка, давай сюда егозу свою и отправляйтесь уже. Негоже опаздывать, – поторопила Варвара.       Летя в машине с мигалкой вдоль Октябрьской набережной по дороге к Дворцу бракосочетаний на Адмиралтейской, где со всем присущим Сашке Романову размахом готовились вступить в брак их друзья, Владимир и Анна потихоньку перешёптывались, чтобы странными речами не смущать водителя.       – Решила сегодня Варин подарок выгулять? – Корф беззастенчиво провёл тыльной стороной ладони не только по корпусу медальона, но и заодно с удовольствием ощутил упругость и тепло манящих выпуклостей, выглядывающих из красиво подчёркивающего идеальные формы супруги платьица. Жена сладко вздохнула в ответ, беззащитная перед мощным мужским влечением, направленным на неё. – Я думал, ты на сегодня осиротишь наши фамильные куранты, – мурлыкнул Владимир на ушко, попутно поцеловав чуть ниже виска.       – Колье Долгоруких? Нет, Володя, пусть лежит себе спокойно. Я так и не смогла научиться чувствовать себя потомком того рода. А вот то, что я Корф, я ощущаю всем сердцем, всей душой. В конце концов, во мне периодически зарождаются новые Корфы…       Округлившиеся серые глазищи и расплывшаяся во всю физиономию улыбка показали жене, что у неё весьма догадливый супруг.       – Периодически, говоришь? Значит, вот почему ты шампанское у загса едва пригубила!       Анна лишь кивнула в ответ, наслаждаясь счастьем, написанным на лице любимого.       – Спасибо, малышка… – Корф бережно держал лицо жены в ладонях, покрывая быстрыми поцелуями. – Это самый дорогой подарок, который только я могу получить. Спасибо тебе…       Более или менее успокоиться с выражением радости по поводу предстоящего прибавления в своей семье и адекватно воспринимать действительность Владимир смог всего за пару минут до подъезда к Дворцу бракосочетания.       – Кстати, господин Корф, а вы давно заглядывали в отцовской библиотеке в «Описание фамильного древа рода Корфов в Российской Империи и Западной Европе»?       – И чего я там нового не видел, Ань? Меня отец этот фолиант заставил чуть не от корки до корки ещё в начальной школе вызубрить.       – Не скажи, не скажи… – хитро прищурилась жена. – Вот ответь, что гласит раздел «Современные потомки рода»? В каких странах проживает больше всего Корфов?       Вздохнув, Владимир протараторил, будто надоевший урок:       – Германия, Франция, Аргентина, Россия. И что?       – А то, что я вчера открыла последний раздел и обомлела: и примерное количество современных потомков рода указано в издании чуть ли не на треть больше, и местом проживания подавляющего большинства Корфов названа не Франция или Германия, а Швейцария!       – Шутишь, Аня? Как может измениться содержание уже напечатанной книги? Или… Ты думаешь, это «эффект бабочки»? Наш с тобой знакомый барон спас от истребления во время революции свою ветвь? Но… Подожди, как же тогда мы? Я, отец, дед, прадед… Мы ведь российские Корфы, и никогда никуда не уезжали из страны…       – А кто тебе сказал, что вы с бароном представители одной и той же ветви?       – Но медальон же у нас!       – Зато пистолеты – нет.       – И что всё это значит, Аня? Я ничегошеньки не понимаю.       – Может быть, нам и не нужно чего-то понимать? Жизнь гораздо многограннее, чем наше представление о ней. Взять хотя бы наши перемещения во времени. Мог ли ты ещё год назад поверить во что-нибудь подобное?       А вы? КОНЕЦ