Глаза цвета рассвета в пасмурную погоду.

Грязно-серые обшарпанные камни замка, что всю свою магию тратили на защиту сотен студентов, жертвуя своим величественным видом. На этом фоне обескровленное тело в сюрреалистично белой рубашке в подпалинах, белое лицо, расшитое несколькими достаточно глубокими, чтобы остались шрамы, царапинами. Но ничего, магия может все. В мыслях словно набатом лишь одно: «Спасти». — Потом убьешь меня, обязательно! Я же посмел прикоснуться к вашей королевской персоне своими полукровными ручищами, да еще и спасаю по маггловски, — он просто не знает необходимого заклинания. — Раз… Два… — собственное сердце вот-вот проломит грудную клетку, шматом падая на грязный от десятков ботинок пол. — Двадцать девять, тридцать, — очередной вдох и ресницы, такие красивые, чуть коричневатые, на кончиках совсем белые начинают дрожать, отбрасывая голубоватую тень на впалые молочно-белые щеки. — А ты красивый, Поттер… У тебя глаза такие зеленые-зеленые, — жалкая попытка улыбки окровавленными, искусанными или разбитыми губами. — Молчи, ладно? Сейчас молчи… — Гарри тихо шепчет ему, едва касаясь своими губами его. Робко, робко, страшась неизвестно чего; ведь все понятно, Драко видит его в цветном спектре, тут и слов не надо. Найти родственную душу за пару дней до ее смерти, несчастнее человека надо еще поискать, разве что те, кто никогда не встречает свою любовь и до конца дней видит лишь монохромную гамму. Их поцелуй похож на то, как утопающий хватается за одну единственную веточку плакучей ивы, она гнется, выскальзывает из мокрых рук, но они все равно цепляются, стараясь выбраться из затягивающего ила, из воронки непокорной реки. Сладкий от соли неизвестно чьих слез, оба несчастны от того, что происходит, они по разные стороны баррикад, а значит… Да плевать, есть лишь сейчас. Сейчас, когда вдруг стих рев умирающей выручай комнаты, когда безразлично, что по замку ходят пожиратели, что гибнут друзья и знакомые. Важен лишь этот обоюдный крик о помощи и извинение за прошлое, за будущее. Важно то, как Малфой захлебывается вдохом, когда поцелуй заканчивается, как неверяще касается бесстыдно опухших губ, чуть улыбается. Не так, как весь этот год, а словно бы расслабленно. Драко прижимается к нему, словно птенец, даром, что выше почти на голову, сейчас он ощущает себя под защитой и мечтает лишь о том, чтобы продлить эти секунды, минуты. Парни сидят в этом закутке без слов, лишь рассматривают друг друга, касаются, запоминают черты. У Малфоя не просто серые глаза, там мелькают золотые искры и голубоватые всполохи, они похожи на рассвет в пасмурную погоду — так любимую Поттером. — Прости меня… Прости, Драко, прости, — сбивчиво и сипло шепчет Гарри, покрывая смазанными, легкими поцелуями все лицо Малфоя, держа его за руки, поднимаясь выше, прижимая его к груди так крепко, как только мог, чтобы, наверное, впитать, запомнить это тепло истинного партнера, дрожащего в молчаливой истерике, все понимающего. Понимающего, что последует за этой нежностью. — Прошу, еще раз, еще пару минут, побудь моим, Поттер, побудь, прошу, прошу, прошу, — вцепился, обхватывая поперек груди, утыкаясь носом куда-то в шею, жарко и влажно выдыхая, не пытаясь даже унять текущих слез, что заливались в рот, срывались с подбородка, на грязную, в земле, копоти, крови футболку Героя, что пахла им так остро и так правильно горько. Властный и отчаянный поцелуй, болезненный от укусов. Так, чтобы тело навсегда запомнило, неаккуратные синяки, засосы и укусы по всей шее, кровоподтек на ключице. Пусть будет, путь. Они хотят лишь помнить, даже через боль. — Я не вижу того же, что и ты, ты… — как же давит на грудь, будто сердечный приступ, дыхание перехватывает, а кровавые губы словно сами собой находят чужие. — Ты серый, Драко, я не вижу, — слишком невыносимо лгать, когда ты видишь почти карминовые губы, пунцовые от слез и смущения щеки. — Серый. Драко, серый… — Иди же, Герой, иди… И спаси нас, черт возьми, — Малфой, поднимается сразу вслед за Поттером, собирается уйти, но в последний момент толкает к стене, забирая очередной необходимый до агонической боли поцелуй, прокусывая кончик языка, смешивая никому не нужную чистую голубую кровь и грязную золотую кровь Мальчика-который-обязательно-выживет-еще-раз. Гарри затянулся сигаретой в последний раз, откинул окурок, последний раз вдыхая свежий предрассветный воздух, выходя к Лорду, готовый к смерти. С цветным мироощущением Волан-де-Морт еще более уродливый, какой-то сине-бурый, грязный, никакой цвет. Лишь глаза завораживают, налитые такой алой, искристой кровью. Поттер подумал о том, что этот взгляд впитывал каждую каплю крови, что видел, чтобы стать таким. — Том, видишь ли ты цвета? — Гарри спокойно шел, равнодушно игнорируя разъяренных фамильярным отношением к своему Богу пожирателей. смотря на пышущего уверенностью Лорда. — Знаешь ли ты какое сейчас небо? Оно ведь не серое, Том, оно персиковое, оранжевое, а выше уходит в дымчатый голубой… — Поттер чиркнул спичкой, чуть опустил голову, прикуривая последнюю в пачке сигарету, отшвыривая мятую упаковку. — И дым от этой дряни совсем не серый, он голубой, а на свету отдает охрой. — Заткнись, мальчишка! — Волан-де-Морт понимал, к чему ведет Гарри. Нет, он ничего не видел, даже оттенков, словно бы был в комиксе. Лишь черное и белое, больше ничего, ни теней, ни бликов. Пус-то-та. — А я вот знаю, что серый тоже не серый, он оловянный, голубоватый, а карий — это кофе, влажная земля, кора дерева, коньяк, виски… Я могу очень долго перечислять, Том. Но ты можешь все прервать, давай же, кинь убивающее, оно оттенка моих глаз, должно быть, судьбой предречено, — Поттер рассмеялся, останавливаясь в метре от Темнейшего, выдыхая горький дым в небо. — Авада Кедавра! — бездыханное, счастливо улыбающееся тело падает на землю, сигарета остается тлеть на земле, порождая собой яркое-яркое, режущее глаза лимонно-алое пламя, словно знамя гриффиндора. Тук. Тук. Тук. Сердце спокойно отстукивает свое, царапаясь о ломанные ребра, кажется Гарри били, проверяя точно ли он мертв. Но он был жив.