Недвусмысленные указания Агнессы Псих

Повисло продолжительное молчание с двумя висячими концами внизу, один из которых до сих пор находился внутри Азирафаэля. Зира не имел ни малейшего понятия, как выйти из этой ситуации, вернее даже из двух ситуаций сразу. И из одной из них «выходить» надо было в буквальном смысле. — Я не знаю, что… на это ответить. Ты мне тоже нравишься, — произнес ангел своим обыденным безразличным тоном. Будь они не спарены в одно большое пособие для «Камасутры», Кроули бы тут же психанул: он бы грациозно повернулся на одних носочках, вихлястой походкой дошел до двери, попутно попивая виски, и показательно громко ею хлопнул бы. Он не привык выражать свои чувства, да еще и такие низкие и постыдные, как эти. А идиот, пялящийся на него своими широко открытыми прекрасными глазами, ничего не понимал. Оттого он, собственно, и идиот. — Нет, не так, ангел. Не говори это так. — Но… я не понимаю. Ты правда мне нравишься. За столько лет ты единственный, кого я по-настоящему могу назвать своим другом и… «Ар-р-гх», — от Азирафаэля и его неумения в простые человеческие вещи и чувства, Кроули уже не раз обессиленно выл на луну. Его манеры, его стиль одежды, его мысли и помыслы, — все это застряло где-то в прошлых веках вместе с Зирой в целом. В то время, как у Энтони Дж. Кроули развивались и внутренние коллизии, и знания во всех областях человеческой жизни, включающие в себя и диковинные сексуальные практики, и новые технологические приблуды, в то время как даже его имя эволюционировало с годами, этот ангелочек продолжал оставаться практически таким же, каким был еще в самые Начала. — …и, признаться, мне без тебя тоже было бы трудно, — все продолжал целомудренную шарманку тот. — Правда, конкретно сейчас было бы легче, если бы мы были отдельно, но в остальном я рад быть с тобой… особенно… особенно так. — Как так? — не понял в этот раз демон. Говорить напрямую о том, что Зиру очень возбуждало это их положение, когда они вроде уже не занимаются (ему не хотелось говорить столь грубое слово «секс» даже мысленно, но сказать, что это было занятие любовью… хотя, пожалуй, это было бы очень даже правильно с его, с этой, доброй стороны). Так вот, они вроде любовью заниматься прекратили, но член демона все еще был в нем. И было что-то экстра приятное в таком положении близости, близости без прочих фрикций. Его анальное кольцо то и дело сжималось, и Азирафаэль не мог поручиться за то, от страха ли это или от удовольствия. Не до конца ведая, что творит, Зира притянул к себе мокрого демона, схватив его рукой за плечо, и заставил снова слиться с ним в поцелуе. Ангел ощущал капли святой воды, что капала на его тело, ощущал ее и на губах, но больше всего в их единении Зира чувствовал именно вкус самого Кроули. Крепкий, как виски, чуть солоноватый, словно кровь. Он впитывал вкусы с его губ, вдыхал аромат тела, в котором было что-то и от едкой гари, и от запаха жаркого солнечного дня. Ангел прикрыл веки. Кажется, у него снова встал. Адское месиво внутри, которое описывал Кроули, не чувствовалось. А вот тело, прижавшееся к нему сверху и бережно старающееся его не задавить на полу, омывало и согревало. От него исходило воистину райское тепло. — Я… — попытался что-то выдать Зира, но был перебит: — Наверное, мне не стоит надеяться на словесное выражение чувств от тебя, как и не стоит надеяться на то, что ты действительно сможешь понять, что именно я хотел сказать. Конечно, страсть и реальная симпатия или даже… — он на секунду остановился, но затем продолжил: -…любовь… разные вещи, и я подразумевал только одно, но начнем хотя бы с первого пункта… раз так оно получается. Раз ты… так того хочешь, — казалось, желтые змеиные глаза засияли в полутьме. Он задумал что-то плохое. Что-то очень, о-очень плохое. Зира знал это. Внутри него становилось все меньше места. Пожалуй, необъяснимое чувство наполненности одурманивало в занятии любовью больше всего. И чем больше было желание демона по отношению к нему, тем меньше работала голова Зиры. У Азирафаэля не было ни малейшей догадки по поводу того, чего добивался от него Кроули. Наверное, у него реально проблемы с пониманием, но ангел был готов поработать над этим. Даже прямо сейчас… Впрочем, как только пришел, словно SMS-оповещение, сигнал о том, что у Кроули стояк, шестеренки в мозгу посыпались окончательно. Ангел Господень только одно понял наверняка до того, как все мыслительные процессы уползли в угоду плотским утехам: он занялся любовью с демоном не потому, что тот нуждался в помощи. Азирафаэль мог очень просто отказать и продолжить искать для выхода из ситуации другие варианты, но сдался настолько легко, что, вероятно, и его партнер сильно удивился. Ангел готов был признать. Признать, что хотел этого. И хотел даже еще задолго до того, как листик с пророчеством попал ему в руки. Хотя, может, не так «задолго»… где-то между первым совместным посещением «Ритц» и первой пьянкой у него в библиотеке. Может, в нем говорил дурман или шептал алкоголь, может, в нем бурлило любопытство, но именно тогда он начал посматривать на людей, в особенности на пары, и пытался разобраться. Никогда прежде подобное не приходило ему в голову, а тут… засмотрелся. Азирафаэлю было невдомек, как можно любить по-другому: не так, как мир, не так, как друга, не так, как вещь. «Все самое лучшее и интересное было придумано адом», — не раз подумывал он про себя. В его же доступе было немного. Рай больше всего напоминал офис с его педантичными деловыми работниками. Много бюрократии и совсем чуть-чуть вольностей. Рай был приверженцем порядка, рай был прародителем прямой и неопровержимой логики. И именно демоны первыми начали задавать вопросы, именно падшие открыли отвратительные и вместе с тем прекрасные вещи, именно они положили начало вольностям, которые офисные клерки рая не то, что отрицали, они их даже банально не могли понять. Они не впускали в себя чувства, не впускали человечность и жили за строгими канонами, за предписаниями. — Ты чего так загрузился? На лбу у Азирафаэля появились морщинки, он пытался собрать шестеренки ума, как в какой-нибудь флеш-игре, о которых он, естественно, не имел ни малейшего понятия. — А известно ли тебе, Азирафаэль, что очень неприлично думать о посторонних вещах, когда трахаешься? Его ответы, его вид, его поведение, — все вместе настолько уже выбесило Кроули, что он без лишних предупреждений сразу же после произнесения слова «трахаешься» начал резко вколачиваться в бедолагу. А тот довольно сильно успел расслабиться и совсем этого не ожидал. — Нет. Кроули. Прекрати. А… — Зира просил его, Зира умолял, потому что казалось, будто член демона, словно его язык, раздвоился внутри. Внутренности царапало, ангел представлял, как там все обливается кровью, и готов был потерять рассудок, если вдруг увидит собственными глазами, что так оно и есть. — За что ты так? Кроули, хватит. Я… Но Энтони был неумолим. Его задрало. Столько лет терпеть, а теперь будто сама судьба им благоволила. Рискнуть разъединиться они пока не могли, но Кроули был почти на сто процентов уверен, что они что-либо да придумают. А пока выхода из ситуации не наблюдалось, можно было ею воспользоваться. Кроули хотел, чтобы его сосед ответил за свою твердолобость, чтобы почувствовал хоть что-то, раз не может проникнуться любовью. Он втрахивал в ангела все, что накопилось на душе. Член приятно обволакивало пламя, а еще вода… Очень много воды. Тело все больше обливалось потом, а с Кроули во время секса можно было буквально пить. И даже его конец стал брызгалкой, с помощью которой можно было истреблять демонов. Кроули касался Зиры руками, трогал его везде, он то позволял ангелу прикоснуться к члену, чтобы унять боль, то бил по рукам, заводя их у него над головой. Кроули был добрым и нечестивым, Кроули был великодушным и беспощадным, Кроули был Кроули. — Ну же, скажи, что ты чувствуешь. Скажи, что я тебе нравлюсь. Повтори это в точности так, как сказал до этого! Давай! — он не заметил, когда увеличил ритм, как и то, когда успел перейти на крик. Цель была одна — довести пассива до слез ручьями и ненависти к нему. Ему хотелось хоть что-то выбить из безразличной тушки. Кроули искренне пытался вытрясти из него хорошее, старался загладить свою вину за болезненный половой акт, но когда все пошло не так, все пошло вообще нахер. Злоба вдоволь наполнила демона, соскучившегося по адской энергетике. С новыми силой и похотью тот принялся оставлять на чистом невинном теле грубые засосы, а местами даже укусы. Он не останавливал движение, все получалось рваным, местами жестоким. Вместе с тем Кроули продолжать требовать: — Я хочу услышать это от тебя, Зира. Хочу услышать это еще раз. Давай, снова сделай мне больно! Ты считаешь себя добром, но посмотри правде в глаза. Посмотри мне в глаза, Зира, и узри в их отражении самого отвратительного человека на свете. «…потому что ты только и умеешь, что быть ангелом. Стать человеком тебе не дано», — додумал Кроули, но вслух произносить не стал. По его телу разливались волны. Еще несколько движений — и адское пламя совокупилось со святой водой в одной общей кульминации. Азирафаэль, казалось, умер. Слова больно ранили душу, а тело рвало в буквальном смысле дьявольское отродье, но в конце он ощутил небывалый подъем. Как будто его забросили вдруг и физически, и ментально на метафорическое седьмое небо. Руки сами собой мелко задрожали, он внезапно и для себя, и для насильника тоже, начал ему подмахивать. Двигаться в такт, используя силу плотных упитанных ног. В конце внутри Азирафаэля взорвалась целая Вселенная. Он бы сравнил это с соединением материи и антиматерии, когда из ничего вдруг появляется нечто. Азирафаэль, казалось, ожил. Он будто впервые по-настоящему задышал. Легкие горели, внутренности же приятно покалывали, зверскую боль заступила сладкая нега, а затуманенное сознание вдруг начало давать сигналы мышцам рта: «Говори, говори, не молчи». И он не стал: — Кроули, — позвал его Зира, когда они оба остановились. У демона немного заложило уши, он мечтал выпить и откинуться вздремнуть, хотя это тоже вроде было из «не необходимого», как и «сон». Он выбесился. Довольно. — А? — вяло переспросил Кроули. Азирафаэль обвил его руками и мелкими поцелуями начал осыпать его шею. — Ты, — один мелкий поцелуй. — Мне. — Второй. — Нравишься, — а затем Зира коснулся пальцами его губ. — Я понял. Слышишь? Я все понял. Вероятно даже Богу не было известно, насколько один взрывной оргазм способен прибавить райской сущности человечности. Если б знала, она, скорее всего, ввела бы это повсеместно, потому что таких открытых понимающих глаз мир еще не видывал. А он повида-ал многое.