На полях сожжённых страниц

            Мы похожи больше, чем мне хотелось бы.             Бывают моменты, когда мне хочется драматизировать. В голову так и лезут паршивые дешевые фразочки: «приклад холодил руки», «каждый шум с грохотом отдавался в ушах», знать бы, откуда я выкапываю это дерьмо. Надо меньше слушать радиопостановки дурацких книжек, да-да. На самом деле, шума в подвале штаба нет, тут все заизолировано, да и приклад на ощупь теплый, и его гладкая поверхность липнет к рукам. Как подумаешь, сколько людей держали его до меня, так и хочется пойти вымыть руки — мало ли, куда они пальцы совали перед тем, как оружие брать?             Мне хочется найти вокруг какой-нибудь драматизм, что-то, что подчеркнет ужасающую реальность, только вот нет в ней ничего ужасающего, ну. Пойманный фриц смотрит на меня сквозь решетку запертой клетки, а я смотрю на него и пытаюсь вывернуть из себя хоть на пять рублей ненависти, но хер там. Мы похожи больше, чем мне бы хотелось, и вместо цифр статистики — 350 человек у Ивановки, целый батальон у Михайловского — мне в голову лезут всякие бредни. Например — чем он занимался до войны? Светлые волосы, нос картошкой, ей-ей наш староста, только в плечах поуже да морда не такая наглая.             Лейтенант придет только к утру, а мне — сомнительное удовольствие сторожить его всю ночь. Тяжела жизнь сержанта… Фриц сидит в углу камеры, опустив голову. Спит? Нет уж, брат, не дождешься — я не сплю, и ты не будешь. Приклад прокручивается в пальцах и я с силой бью по железным прутьям. Вот теперь шум точно с грохотом отдается в ушах, проклятая дверь так и прыгает в петлях, безжалостно терзая бедные уши. Фриц вскидывает голову и осоловело смотрит на меня.             — Ты это, — говорю, безуспешно нашаривая слова. — Wer ist du?             По-русски я ни читать, ни писать не умею — не дошла до нашего села волна ликбеза, а вот по-ихнему трепаться немного выучился. И опять мне хочется найти в себе таинственную сверхсилу, что позволила бы мне хвастаться невиданным талантом к языкам, но никакой сверхсилы нет — только бессонница под звуки артобстрела да скопища перехваченных радиограмм.             Фриц смотрит на меня, а я гадаю — понял ли он?             — Ich bin Rottenführer Hanz Müller, — наконец отвечает он. Его звонкий голос так и отскакивает от стен, а я в звучании чужих слов слышу наши, русские звуки. Буквы те же и звуки те же, только порядок другой, неправильный, германский порядок в них, вот и получается полная тарабарщина.             — Ich bin Иван, — отвечаю ему. Мог бы не отвечать, наверное, но как-то это невежливо будет. Не по-человечески. — Сержант.             На миг становится жаль, что я не знаю, как будет по-ихнему «сержант» — точно какой-нибудь «фюрер», но какой? Я смотрю в круглое, до одури наше лицо и зачем-то повторяю:             — Сержант Иван Кузнецов.             Он кивает в ответ и вновь роняет голову на грудь. Хочет выспаться перед расстрелом, и я бы мог бы сжалиться, но ему-то без разницы, а меня раздирает любопытство. Собираю в кучу куски немецких слов и говорю:             — Wer ist du… Vor Kampf?             Его глаза изумленно округляются, а брови хмурятся, будто я сказал несусветную чушь. Может, так и есть — кто там разберет.             — Ich bin… — безуспешно ищу в своем словаре слово «крестьянин», но нахожу только «мужик». — Mann. In Dorf.             Его лицо чуть проясняется, он качает головой и разражается длинной тирадой, и будь я проклят, если понимаю хоть что-то, кроме предлогов. Поэтому я снова бью прикладом о решетку, прерывая поток слов, и тычу в него дулом:             — Du ist in Dorf?             — Nein, — отвечает он, и хоть это слово я знаю. — Ich war der Lehrer.             Это слово мне незнакомо, и я качаю головой, мол, не понял. Он оглядывается, будто надеется найти рядом переводчика, и качает головой в ответ:             — Ich habe die Kindern gelehrt.             А вот слово «киндер» я знаю. Кручу его так и эдак, пока не снисходит озарение:             — Ты был учителем?             По-русски он не понимает, и я раскрываю ладони, как книгу, полагаясь на жесты куда больше, чем на скудные знания немецкого. Фриц — Ганц — кивает, а я пытаюсь осмыслить вдруг открывшуюся мне истину: оказывается, у них тоже есть учителя. Непрошеное сходство снова стучится в грудь и треплет за уши, мерзенько хихикая. Получается, что где-то там, за пороховым дымом и грохотом танковых пушек, они — такие же, как мы?.. Я сопротивляюсь этой мысли изо всех сил, но взгляд невольно падает на круглое, возмутительно наше лицо. В темноте я не вижу блестящих нашивок на рукавах, и фриц по имени Ганц кажется мне роднее и ближе, чем наш ротный — Гаранян.             Во рту теснятся вопросы, но мне не хватает слов, чтобы задать их. Да даже если и нашел бы, какой в том толк — ответов я все равно не пойму. Поэтому я просто смотрю на него и почему-то качаю головой. Как мог учитель стать убийцей?             Я хочу вызвать негодование и гнев, но вместо них приходят только грусть и глухая безысходность.             А как мог стать убийцей я?             — Мне жаль, — говорю я, зная, что он меня не поймет. Но он понимает и коротко бормочет что-то на своем лающем языке, так похожем на наш. Я бурчу что-то на своем и сажусь прямо на пол, облокачиваясь на клетку. Я знаю, что он может легко меня убить — но все равно поворачиваюсь к нему спиной. Ключа от клетки у меня нет, а если он меня убьет, то докажет только то, что мы с ним ничуть, ни на грамм не похожи.             Он садится и прислоняется к клетке со своей стороны.             До утра мы сидим рядом, разделяемые только железной решеткой. Мы молчим, и я осознаю кем-то когда-то сказанную мудрость, что молчание порой красноречивее слов. Потом я думаю, о чем мог бы думать я, зная, что утром меня расстреляют, и даже почти жалею Ганца — и запихиваю жалость как можно глубже в проклятое сердобольное нутро. Потом думаю о войне и бессмысленной бойне. Потом начинаю потихоньку засыпать, и именно в этот момент Ганц начинает петь. Голос у него неожиданно чистый и высокий, точно у нашего певчего, и я жадно вслушиваюсь в незнакомый мотив. До этого дня я и не думал о том, что фрицы поют.             Я разбираю слово «mutter» и ловлю себя на том, что глупо мычу, подпевая без слов. Если б я знал, что утром меня расстреляют, я бы тоже пел о матери.             Потом я снова думаю о том, что мы похожи куда больше, чем мне бы хотелось.             Потом приходит конвой.             Во мне нет сомнений. Я приставляю винтовку к плечу и провожаю Ганца на плац, где наш старшина готовит всё к расстрелу. Пока мы идем, он говорит мне что-то, кажется, «danke» и что-то, звучащее как «видерзен». Я смотрю, как его ведут к стене и не зажмуриваюсь, когда раздается залп и вокруг разлетаются красные ошметки.             Он это заслужил. Невинных у фрицев нет, и за убийство даже одного нашего он достоин смерти. И я уверен, если бы на его месте был я, меня бы расстреляли точно так же, перед лицом германских детишек на потеху толпе.             Мне лишь совсем немного жаль, что мы с ним не сумели поговорить.