Polaroid

«Если получиться, то я смогу и богу по морде съездить»

      Пробуждение не из самых приятных — знакомый, уже такой родной, колокол звенит в голове и заставляет болезненно морщиться, сворачиваться эмбрионом на голом холодном полу, так как на прогнивших досках, именуемыми кроватью, спать невозможно.       Тело отзывается протестующей вялостью на слишком резкие движения, незаметное головокружение, щелчок в суставах, когда наклоняю голову в бок, чтобы размять затекшие мышцы.       Пальцы выхватывают тонкий рубец на щеке и не решают двинуться дальше, боясь обнаружить новые повреждения, но их нет, потому что владелец лица находится в заточении уже больше восьми лет. Уже две тысячи девятьсот двадцать дней единственной картиной перед глазами является бетонная стена, изредка от совсем невыносимой тоски она подвергается нападкам грязных сломанных ногтей, тогда кажется, что заточенный пытается выцарапать свою душу, навсегда похороненную в серой каменной клетке.       Тюремщики меня ненавидят и боятся одновременно. Каждый новенький в этой мрачной дыре пытается разозлить, в попытке вызвать хоть какие-то эмоции, наносят удар за ударом и в спину, и в лицо, и в остатки сознания. Заключенный остается тихим и смиренным, и сколько бы надзиратели не бились, им не удавалось выяснить, что помогает мне сохранять ясность рассудка, в то время как другие сходили с ума в этом черно-белом мире. Их леденящие жилы крики по ночам, их сорванное дыхание, их последние часы — все это нравилось тюремщикам. Они, как эмоциональные стервятники, питались чужой болью, высасывали остатки тепла, заносили свой бич над неугодными. Может оно и к лучшему, что заключенные теряли разум, так по крайне мере они сбегали из этого ада. Все, кроме меня.       Историю моего заключения передавали от камеры к камере. Каждый закоулок этого поганого места мог содержать в себе фрагменты судьбы несчастного последнего романтика в этом чертовом месте, бывшего честного полицейского, что ныне редкость, в полностью провонявшем городе с коррумпированными властями, продажной полицией, борделями на каждом шагу. Там, где мафиозные кланы диктуют свой закон, там, где ведутся кровопролития между тем, кто правит улицей и тем, кто правит всем — я, показатель необычайной добродетели и высшей справедливости, но за ненадобностью брошен за решетку.       Хотя тут я покривил душой, тюрьму я выбрал добровольно, в надежде, что это спасет маленькую Ваню Харгривз…       Это был последний день в качестве сотрудника полицейского участка. Погода, как на заказ, дрянная: мягкий снег ложился на дороги и превращался в липкую грязь, заляпывая борта машины, холодный ветер бросался, как собака, кусая за открытые участки кожи, нещадный мороз прокрадывался даже вовнутрь теплого салона автомобиля.       Я думал о жирных и сочных бифштексах, что купил сегодня, одной рукой управлял машиной, а другой сжимал пистолет. Где-то здесь в кривых закоулках, стоят стройные проститутки, ходят наемники, тонут в собственной лужи блевотины завсегдатаи баров и где-то тут держат маленькоую девочку, которую могут изнасиловать, а потом порезать на куски, как свежее мясо. Моя задача не дать этому случиться.       Ваня Харгривз, одиннадцать лет, ребенок без родителей. Я не хочу, чтобы она закончила, как и предыдущие жертвы, потому что я видел их маленькие, искаженные от ужаса лица — пора положить этому конец. Воздух как будто наэлектризован, самое время выйти из машины и тенью лечь на эти темные улицы.       Лютер, мой напарник, недоверчиво смотрит на меня, открыто предупреждая, что если я пойду туда, то погублю и себя, и его. Разговор выходит коротким, — он остается в машине приходить в себя и стирать кровь со своего носа, а я ныряю в водоворот с жалкой надеждой поспеть на помощь девочке.       Ваня Харгривз, умоляю, не кричи, не доставляй своему насильнику такого удовольствия, выиграй мне время.       Следы ведут меня в кривой, темный и очень узкий переулок. Непрерывный дождь поливает эту улицу в тщетной попытке отмыть ее от грязи, небеса словно пытаются затопить собой эти протухшие кварталы, и людям их не победить. Остается только повыше поднять воротник пальто, чтобы особо крупные капли рикошетили в сторону, а не текли по шее за шиворот, вызывая мурашки от режущего кожу холода.       Ваня Харгривз, я слышу, как ты плачешь, и у меня внутри все сжимается, поселяя неприятные чувства. Это заставляет действовать меня неосмотрительно, быстро, неаккуратно. Двое, что стоят возле кроваво-красного кадиллака насильника, не замечают меня.       Они спорят — отлично!       Подкрадываюсь к ним сзади и опускаю на голову каждого по удару железным кнутом подобранным тут же в подворотне. Раздается глухой звук и они — подрезанные куклы, падают на колени, неуклюже оседая, а потом опускаются на спины, неестественно раскидывая руки.       Машина, о которой они спорили, остается без присмотра. Нет времени останавливаться и что-то рассматривать. Полицейские сирены все ближе, но девочка еще не в моих руках, нужно торопиться. Дождь плотной стенной огораживает мой путь, пару раз поскальзываюсь и едва не падаю на мокрый асфальт, продолжаю идти, потому что Ваня надеется на меня, ждет и верит в спасение.       Давай, Диего, дыши глубже, нам нужно отыскать ублюдка, вырвать из его лап невинную жертву.       Тело колотит крупная дрожь, зуб на зуб не попадает, сердце бьется так громко, что похоже готово вырваться, наружу проделав дыру в грудной клетке — этот урод прячется в старой покосившейся церквушке с обветшалой кровлей. Детский страх пропитывает все вокруг и мне приходится на короткое мгновение застыть, чтобы не дать обуревавшим меня чувствам взять контроль над телом, в руке которого пистолет: здесь нужен трезвый разум, а эмоции сделают меня обыкновенным убийцей.       Ваня Харгривз, не плачь, я уже здесь, я пришел, чтобы защитить тебя. Твое маленькое сердечко может перестать спешить, я уже захожу в двери старой церкви. Тут пахнет временем, сыростью, плесенью, болью, кровью и убийством.       Темно и ничего не видно, приходиться ориентироваться на слух. Шуршание и писк крыс, чертовы падальщики, ничего им сегодня не светят, могут убираться.       — Не бойся, я не причину тебе вреда, такая хорошая девочка, как такую обидеть? — вот он сам себя и выдал.       Делаю шаг в сторону, и подо мной скрипит старая половица. Над головой пролетает пуля, поднимая воздух, шевелящий мои волосы. Подумать только, пару миллиметров ниже и задел бы.       — Пятый, сдавайтесь, вы арестованы, — конечно, я его знал. Его знали все — сын сенатора. Поэтому Лютер и боялся идти сюда.       Мрачный, даже унылый тип, вместо глаз черные всепоглощающие дыры, сгрызающую твою душу. Сынок, которому все сойдет с рук, потому что любимый папочка навел страху на весь город. Полицейские без его ведома дышать боятся.       — Не думаю, — он истерично усмехается и отклоняется назад, так, что становится видно восковое лицо. Над темными глазами густеют брови, с черных смоляных волос стекает дождевая вода, обегая острые черты лица, срываются с подбородка и капают на одежду. Его левая рука лежит на колене, тощие пальцы с проступающими косточками держат револьвер, дуло которого направленно строго на меня. Должно быть правой рукой он держит малышку Ваню.       — Подкрепление скоро будет, тебе не сбежать, сдавайся, парень, — миролюбиво предлагаю ему и делаю шаг на встречу. Но сын сенатора вскакивает с коленей и выставляет впереди себя щитом тело своей жертвы. Ваня жалобно всхлипывает и испуганно таращится на меня. В её светло-зеленых глазах плещется животный ужас.       Тише, малышка, только не кричи.       — Ты хоть знаешь, кто мой отец и что он с тобой сделает? — Голос Пятого срывается на визг. Он отступает, держа свое оружие на вытянутой руке, все, также прижимая беззащитную девочку к себе. — Ты заживо сгниешь, если сейчас же не провалишь! — Яростно плюется загнанный в угол шакал.       — Отпусти девочку, — Ваня недоверчиво смаргивает, забывая как дышать. Бедная, она уже почти отчаялась.       Пятый яростно мотает головой, продолжая делать шаги назад. Ваня шмыгает носом и умоляюще глядит на меня. Её небесно-голубого цвета свитер перепачкан в земле, похоже, ублюдок волок, а девочка сопротивлялась.       Храбрая маленькая Ваня Харгривз.       — Отпусти его, — Пятый дергается и ревет, как раненный волк, отбрасывая от себя плачущую Ваню. Маленькая умница отползает в сторону.       Все правильно, все верно Ваня, скоро полиция приедет, и этот извращенец тебя не тронет.       — Да пошел ты, ублюдок! — Револьвер снят с предохранителя, а холодная металлическая пуля, при вылете из дула разогревается до адских градусов и зацепляет мое плечо. — Ты даже пистолет поднять не можешь! Слабак!       Он чертовски прав, я слабак.       Но я должен лишить его оружия, чтобы защитить Ваню и её подобных.       — Ваня, закрой глаза, — ласковым голосом обращаюсь к девочке. Её плечи сотрясаются в беззвучном плаче, широко распахнутые глаза тревожно смотрят на меня. — Малышка, поверь, тебе необязательно это видеть! — Хрустальная слеза скатывается по маленькой щечке, Ваня послушно прячет лицо в ладошках, вжимая голову в плечи.       Пятый тяжело дышит, ему совсем не нравится, что я разговариваю с его жертвой.       Простуженный свист легких рассекает тишину ночи, рука сжимающая пистолет ходит ходуном, еще один мой шаг, новый повод пустить пулю.       — Это все на что ты способен? — Раздражать свихнувшегося и озлобленного парня я не собирался, просто тянул время, снимая свой верный браунинг с предохранителя. Но Пятый, уязвленный моими словами, совершает нетвердой рукой еще четыре выстрела, два из которых попадают в меня: в ногу и, кажется, бедро.       Боль мгновенно поражает меня, огненной лавиной разливается по венам и течет к самому сердцу, ядовитым змеем оборачиваясь вокруг легких, лишая остатка кислорода.       Больших усилий мне стоит не упасть на землю, а только опуститься на колено, продолжая сжимать пистолет. Из-за рта вырывается облако пара, а мне видится, что это остатки жизни поднимаются под потолок полуразрушенного храма.       — Да ты совсем еще зеленый! — Легкая усмешка, которая окончательно выведет Пятого из себя и прикончит меня, только вовремя вскинутая рука и непонятно откуда взявшиеся силы, не дают этому случиться.       Меня шатает из стороны в стороны, как если бы я шел на палубе корабля в сильный шторм, голова кружится, но отдача в ладонь и полный боли крик ведут меня вперед.       Раз, Пятый выпускает из подстреленной руки пистолет, два у него пробито колено и он падает на спину, три, и я лишаю его еще одного оружия — его члена. Больше он не причинит вреда ни Ване, ни другим детям.       В воздухе повисает четвертый выстрел, он не мой, хотя предназначен для меня.       Ваня пронзительно кричит, ужас, должно быть, парализует девочку, но нет, она, рискуя своей только что спасенной жизнью, устремляется ко мне, выбегая из темного угла. А я неловко опускаюсь на пол — разум говорит «хватит» и отключается, вокруг темно и безобразно. Сквозь осязаемую пелену слышу звук полицейских сирен.       Черт!       Как же мне хочется спать.       — Не умирай, пожалуйста, — чьи-то маленькие пальчики обхватывают мое лицо. Небольшая тяжесть опускается мне на грудь и вслушивается в мое мерное, временами затихающее дыхание, тогда детский голос хватает меня за подол разума и снова тянет наверх, горькими слезами орошая мою рубашку. Хотя может это всего лишь дождь и предсмертные видения, кто его разберет…