Рассказы ни о чем

      — Не разумно, — говорит она шепотом, — Прекрати, говорят тебе! Какая глупость!       Она права; с трудом, но буря затихает. Потому что стыдно, потому что неловко до ужаса. Больно и жутко, но и правда, к чему слезы?       — Вытри лицо, нет, лучше сходи, умойся. Выпей воды. Успокойся и приди в себя.       Две минуты — и уже смешно. Еще бы не смеяться, когда душа разом освобождается от всего, что так давно внутри кипело. Никаких тревог, никаких переживаний. Только глаза немного болят.       И все: ласковая жизнь новых надежд, радость каждого мгновения. Вот они, на ладони: как хорошо смеяться не пойми чему, смотреть на себя будто бы со стороны и удивляться: как же мое зеркало может источать столько радости, когда еще пару часов назад на душе было так невыносимо тяжко?       Город, еще день назад казавшийся таким невыносимо серым и скучным, играет переливами красок. Темно и пасмурно, туман, но сердце так трепещет, так бьется навстречу этому туману: туда, в новую яркую жизнь, где больше не будет ничего так тревожить.       А еще она — улыбается. В ее улыбке вообще всегда утонуть хочется, но сейчас все мне. Она смеется, я смешу ее, ей весело со мной. Пусть холодно, пусть пасмурно, но зато ее скулы так светятся счастьем, что невозможно оторвать глаз от этого и впрямь будто бы неземного сияния.       Счастье.       — Лучше же, когда не плачется?       Лучше. Разумеется лучше.       Но туман коварен: черт его знает, что там за яркое будущее такое. Знает ли кто — тьма тоже бывает яркой. Тьма тоже, бывает, пахнет имбирным домашним печеньем, шалфеем и старыми пуховыми одеялами. Тьма тоже готовит по утрам кофе, вслушиваясь в тихое бормотание диктора новостного канала, и сама бормоча что-то про себя. С тьмой тоже можно складывать созвездия из родинок под ночником, вдвоем укутавшись в одно все то же пуховое одеяло, пахнущее старостью. Тьма тоже может выслушать, пригреть, влюбить в себя по уши, так, что и вовсе забудешь, каков он, свет. Тьма, в конце концов, тоже может любить тебя. Как-то по-особенному, по-своему, по-темному любить: непостоянно, коварно и бесконечно долго. Так, что потеряешься, так, что задохнешься и ослепнешь от слез.       Счастье затихло, оглохло. Стушевалось и спряталось. Сердце сжалось, улыбка медленно сползла с коварного лица. И все, кончилось, душа заволновалась.       Надоело, разонравилось. От ласковых рук снова только до боли острые ушибы: царапает ногтями, пытается порвать, сломать, навредить, сделать до ужаса, до крика больно. Хмурит брови, злится, волнуется — не понятно, почему, что же не так.       — Какая глупость!       Кричит: глухо, не слышно. Кожа ничего не чувствует, кроме влажного холода.       — Чего ты плачешь? — далеко, глубоко — под водой, — Не надоело тебе еще плакать?       А кто виноват, хочется негодующе воскликнуть. Кто виноват, что душа так бьется в муках? Кто виноват, что пустеет внутри, кто всю любовь мою вытягивает клешнями, ничего не отдавая взамен, раздирая внутренности до крови, с мясом выдирая из черепной коробки с остатками разума?       — Видеть не хочу.       И не смотри, нет, прошу! Не смотри, отвернись, уходи. Ускользни через дверной проем, туда, обратно в пустоту и не возвращайся. Забери себе все, — мне не жалко, — только оставь меня. Оставь мне серость, оставь один на один с бесконечным городом, только хватит, прошу, прекрати эти скачки-вспышки.       Я знаю, что в ловушке. Я знаю, что не выбраться: далеко, тяжело, слишком больно. Как беспомощная игрушка: болтается и звенит.       Яркая тьма и тьма безумная. Но все еще тьма. Все та же. Она не слышит и не видит, не чувствует. Возможно, даже не любит. Обманывает.       Садится рядом; руки тянутся ко мне, а я, предавая себя в бесконечный раз, тянусь к ним.       — Плакса.       Улыбается.       Буря утихает.