Эхо

Я вернулся в мой город, знакомый до слез, До прожилок, до детских припухлых желез. Ты вернулся сюда, так глотай же скорей Рыбий жир ленинградских речных фонарей, Узнавай же скорее декабрьский денек, Где к зловещему дегтю подмешан желток. Петербург! Я еще не хочу умирать! У тебя телефонов моих номера. Петербург! У меня еще есть адреса, По которым найду мертвецов голоса. Я на лестнице черной живу, и в висок Ударяет мне вырванный с мясом звонок, И всю ночь напролет жду гостей дорогих, Шевеля кандалами цепочек дверных. Осип Мандельштам.

Вечерний Питер встретил Сашу удивительной пустотой улиц, освещённых мириадами огней. Сев в такси, она цеплялась взглядом за каждый дом, мимо которого проносилась машина, за каждый мост, который они пересекали. До разведения мостов оставался час, и она прекрасно успевала в гостиницу. Локи приказал нигде после самолета не задерживаться, выспаться как следует, и только потом идти хоть в архив, хоть по адресу, где жила Сашина прабабушка, хоть музеи смотреть. По поводу стирания ее памяти он не сказал ни слова, что Сашу здорово напрягало, но поднимать эту тему она не решалась. Если сказал, что сделает – значит, сделает. Остается только ждать и надеяться. Хотя надежда, как известно, глупое чувство. Отель был простым, но добротным. Светлый, достаточно просторный номер на пятом этаже, чистая ванная и туалет, большая односпальная кровать, шкаф, сейф и зеркало во всю стену. Что еще нужно? Развесив вещи и приняв душ, Саша водрузила свою тушку перед зеркалом и принялась распутывать волосы. Борясь с очередным узлом, она на секунду прикрыла глаза, а когда открыла их снова, подпрыгнула на месте и с трудом сдержала крепкое ругательство. В зеркале рядом с ней отражался Локи, наблюдавший за процессом распутывания волос с откровенно развратной ухмылкой. Саша резко оглянулась... и никого рядом не увидела. Но Локи продолжал присутствовать в зеркале, что сомнению не подлежало... И ухмылка его стала откровенно издевательской. - Какого черта?! – Саша покраснела до кончиков волос, плотнее запахивая полотенце. - Успокойся, - Локи-в-зеркале оскалился, показав идеально ровные зубы. – Заканчивай с волосами, я подожду. И приступим к спасению твоей головы путем удаления лишнего. После этих слов Саша не то что не решилась - не смогла что-либо ответить, продолжая пялиться в зеркало и судорожно сжимать расческу. - Давай, шевелись! У меня нет желания играть в отражение! Подчинившись окрику, Саша как во сне продолжила распутывать волосы. Покончив с последними узелками, она прочесала их как следует и привычным движением отбросила влажные пряди за спину. Успевшие отрасти почти до середины спины волосы неприятно хлестнули голую кожу, заставив женщину поежиться. - Готова? - Наверное… да, – Саша как завороженная смотрела в отражение. - Отлично, - Локи сделал шаг и буквально вышел из зеркала, становясь рядом с женщиной. – Прекрати трястись! Саше стало страшно. Очень. Как тогда, в Норвегии. Снова она и Локи. И снова она совершенно беззащитна. Только из одежды на ней одно полотенце… И он может слышать ее мысли! Черт! Черт! Черт!!! - Успокойся, - Локи обошел ее по правильному полукругу и остановился за спиной. – Ты мне нужна расслабленной, и, желательно, спокойной. Он положил руки Саше на плечи и начал аккуратно надавливать на скованные напряжением мышцы, заставляя их рефлекторно расслабляться. Зеленые глаза не отрываясь смотрели в испуганные карие, а руки продолжали свое дело, заставляя Сашу успокаиваться совершенно необъяснимым для нее способом. Такой массаж, как и в принципе любое прикосновение к себе со стороны Локи, обычно вызывало у нее нервную реакцию, приводящую к нервному же возбуждению. Но сейчас она медленно, секунда за секундой, успокаивалась. Чувствуя, как тяжелеет голова и мир вокруг начинает расплываться, Саша попыталась судорожно ухватиться за ускользающую реальность, но тут же «получила по рукам»: - Я же сказал, успокойся, - смешок, раздавшийся сзади, отразился в голове эхом. – Ничего с тобой не случится. Ну, почти… Саша почувствовала резкую слабость в ногах, и попыталась удержаться, схватившись на зеркальную поверхность. Но не успела она вытянуть руку, как оказалась на руках у стоявшего позади Локи. - Ну я же сказал, не дергайся! – сквозь пелену полуобморочного расслабления Саша уловила нотку укоризны в голосе и обмякла окончательно, не в силах сопротивляться накатившей дикой слабости и желанию отключиться от этого мира. Она чувствовала мерное, умиротворяющее покачивание, словно на волнах, и через секунду поняла, что это шаги, и ее куда-то несут. Несколько секунд спустя она ощутила, что ее опустили на горизонтальную поверхность и сильные руки сдёрнули с ее тела влажное полотенце. - Эй! – сквозь пелену перед глазами она вяло пыталась сопротивляться, но сил не было даже на то, чтобы поднять руку. - Не дергайся! – властный голос заставил ее замереть. – Я тебя не трону. - Но… - Даю слово! Мало? – голос звучал в голове, заполняя ее полностью, заставляя концентрироваться на только на восприятии сказанного. - Нет… Молочно-белая пелена небытия словно окутала Сашу, заставляя раствориться и потерять нить сознания. В голове неожиданно возникла гулкая пустота, тело обрело невообразимую легкость, и она словно воспарила куда-то вверх, подчиняясь этой легкости. Настойчивые прикосновения к голове, тихие фразы на незнакомом языке воспринимались как должное, как нечто правильное и закономерное. Даже перемещение прикосновений с висков на плечи не заставили ее напрячься. Руки продолжали совершать мягкие, но настойчивые прикосновения, заставляя ее все дальше проваливаться в пелену собственного сознания… А потом наступила мягкая, очень теплая и уютная темнота, из которой Сашу вырвало яркое солнце, светившее в не зашторенное окно номера. Ленинград. 17 декабря 1941 года. Темнота снова окутала зимний город. Ни фонарей, ни людей на улицах, - ничего. Только канонада вдалеке – это наши ведут бой с фрицами. А они совсем близко – снаряды с передовой долетают до улиц города. Но город не сдается. Не сдаются замерзшие, покрытые полутораметровым снегом улицы, не сдаются остановившиеся трамваи, не сдаются заколоченные досками крест-накрест дома, не сдаются работающие заводы. Не сдаются люди. Голодные, черные от постоянного недоедания и холода, словно тени, бредущие по родным улицам. Они – не сдаются. Они сильнее мороза и голода. Раннее утро освещает город лучами зимнего солнца. Оно пробивается сквозь затемненные окна, будя жителей. - Мама, ты куда? – две пары глаз смотрят на измождённую женщину из-под хранящего тепло одеяла. Хотя, на кровати не только одеяло – там вся одежда, какая есть. Теплая и не очень. Зима в этом году очень суровая, а отопления никакого, кроме буржуйки с кривенькой трубой. И дров почти нет. И мебели – все уже сожгли. - На работу, - высокая, темноволосая женщина я ярко-синими глазами на изможденном лице завязывает платок и оправляет телогрейку. – Вечером вернусь, хлеба принесу. Галя, напои Надю и проверьте с ней, как Мария Ильинична из двадцать первой квартиры. Им вчера совсем плохо было. - Хорошо, - маленькая ручка высовывается из-под одеяла и хватает воздух, словно пытаясь дотянутся до мамы. – А ты точно вернешься? А то вчера Машина мама не пришла. Александра останавливается, как громом пораженная. - Галя, откуда ты знаешь? А где Маша? - Не знаю. Она вчера заходила к нам, сказала про это, и ушла. Мы ей кипятку дали, с той травой, что ты оставляла. Говорила, что домой пойдет. Она им вчера букетик заварила, что с лета на серванте засушенный стоял – это они с Ваней в Павловск ездили… Глубоко вздохнув, Александра отметила себе в голове еще одно дело на день – зайти к Герасимовым, проверить Машу. И, если что, забрать девочку к себе. Помрет ведь без матери… Даже хлеба некому ей будет взять – не дадут ведь ребенку-то. Хотя, у них самих есть нечего. Совсем. Все крупы вышли, картошки нет, травы - и те закончились. Денег, чтобы купить что-то на рынке, тоже нет. И по карточкам ей, как служащей, давали сто двадцать пять грамм хлеба… С пайками девочек триста семьдесят пять получается – полбулки, но как на это выжить?.. А если и у Маши карточек нет, и мама не пришла… Хоть в детдом ее отправить – там хотя бы всех кормят… У нее в голове давно бродила эта дикая мысль – привести девчонок к двери детского приюта и оставить там. Не замерзнут – заберут почти сразу, самой бы успеть уйти, и накормят, и в тепле будут… И искать ее никто не будет. Но, стоило ей посмотреть в глаза дочерей, как она гневно отбрасывала эту мысль. Советское правительство позаботится о ее детях, не бросит. Но как она может бросить их?! Работать пришлось недолго – после занятий всех распустили, чтобы не держать в промороженном здании школы. Да и очередь за хлебом меньше будет, если прийти пораньше… Получив свою пайку после покрытой изморозью от дыхания людей очереди, Александра почти бегом поспешила домой. Как там ее девочки? Буржуйку-то она протопила с утра, да уже поди остыло все. Да и хвалило ли им хлеба с кипятком?.. Мало же совсем оставалось. Надо еще к Герасимовым зайти, надо. И она прошла мимо своего дома, направившись на противоположную сторону улицы – Герасимовы жили через дом. Муж Наташи, Машиной мамы, ушел на фронт почти одновременно с ее Иваном, и пропал. Ни писем, ни похоронки – ничего. И это еще страшнее. Ей хоть письма приходили, пока немцы кольцо не замкнули, а тут – ни одного письма. Совсем. Парадная встретила ее гробовой тишиной и холодом. Поднимаясь по скользким от пролитой воды и других жидкостей, о которых не хотелось думать, ступеням, Александра никак не могла отделаться от чувства надвигающейся беды. С каждой преодоленной ступенькой оно накатывало все сильнее, перемешиваясь с уже привычной голодной слабостью, заставляя прижимать хлеб, спрятанный за пазухой, все сильнее. Поднявшись на этаж, она постучала в дверь квартиры – звонки давно уже не работали. Ответом Александре была мертвая тишина – ни скрипов, ни шорохов, ни голосов. Ничего. Она постучала еще раз и повернула ручку, надеясь, что не заперто – в эти дни многие перестали запирать свои квартиры – брать все равно уже нечего, все, что могли, продали, а вот жизнь спасти открытая дверь могла. Ох, как могла.. Дверь подалась и открылась, впуская Александру внутрь. В квартире было сумрачно и так же холодно, как и на площадке парадной. Пройдя по тёмному коридору до нужной комнаты, она беспрепятственно вошла внутрь и тихо позвала: - Маша! Машенька! Это я, тетя Саша. Девочки сказали, что ты вчера приходила. Машенька, где ты? В ответ – тишина, словно Александра обращалась в пустоту. Пройдя по периметру комнаты, в последнюю очередь она подошла к кровати с горой наваленных на ней вещей. Также, как у нее дома – для тепла. Откинув одеяло, лежащее в изголовье, она отшатнулась и рефлекторно отступила на несколько шагов. На кровати лежала девочка. Такая же, как ее Галя – шести с половиной лет, они ровесницы. Только Галечка чуть старше, на две недельки… Машенька лежала с закрытыми глазами и не дышала. На бледном, синюшном, и без того истощенном детском личике проступили углы скул, глаза ввалились, а рот сжался в тонкую ниточку. Она умерла. Умерла во сне, всего на сутки оставшись одна. А может и больше – она ведь только вчера сказала, что мама домой не пришла, а вот когда она не пришла… Александра несколько минут молча смотрела на мертвого ребенка, сжимая в кулаке одеяло. А потом решительно отбросила его – нужно похоронить девочку, как положено. Вещи, лежащие сверху тельца, сдвинулись, и женщина увидела зажатую в тонких пальчиках бумагу. Осторожно разжав кулачок, она развернула лист и задохнулась: в ее дрожащей руке были карточки. Рабочие. На двести пятьдесят граммов хлеба каждая! Это же как обеих дочек пайки! Это же… Жизнь это! До конца месяца карточек хватит! - Спасибо, Машенька… - Александра не замечала скатывающихся по щекам слез. – Спасибо, девочка. Ты не беспокойся, я тебя похороню. По-человечески похороню, не оставлю тут лежать. Прости ты меня. Для нас с дочками это жизнь, а тебе они уже ни к чему. Прости меня, маленькая!.. Она молча вышла из комнаты, закрыв за собой дверь, и как только могла быстро поспешила в магазин – не должен еще закрыться. Через час она вернулась в свою темную комнату. Там было значительно теплее, чем на улице, но пар изо рта все равно шел, а холод забирался под все свои одежды цепкими пальцами. - Мама! Мама! Ты вернулась! – на встречу открывающейся двери выбежала Галя и кинулась обнимать вернувшуюся маму. – А мы с Надей тебе кипятка оставили. Он, правда, остыл почти. А хлеба совсем не осталось… - Ничего, Галечка. Собирай на стол, сейчас поставим кипяток и ужинать будем. С этими словами Александра выложила на стол порцию хлеба. Она была почти в два раза больше, чем обычно, и, увидев это, Галины глазенки заблестели. - Мама… А ты к Маше не ходила? – женщина вздрогнула от бесхитростного вопроса, как от удара. - Заходила. Машу в детдом забрали, Галечка. - Ну, ее там хоть накормят горячим, хорошо… - дочка широко улыбнулась и продолжила курсировать от серванта к столу, доставая чашки. А Александра осталась стоять, борясь со спазмом в горле. - Мам, а знаешь, если у меня будет дочка, я ее Сашей назову, как тебя! – Галя остановилась и глянула на маму влюбленными глазами. – Потому что ты у меня самая-самая лучшая! Санкт-Петербург. Наши дни. Саша медленно возвращалась из небытия, фокусируя зрение на ярких шторах, обрамляющих окно. Голос, звучащий в ее голове, не отпускал, задавая вопросы, на которые не отвечать было невозможно. - А почему тебя назвали Александрой? - В честь прабабушки. Бабушка хотела девочку, а у нее сыновья были… Папа Саша и я Саша… - Почему? - Она маму свою очень любила… Та все могла. - Ты тоже все можешь, если захочешь как следует. Вставай! Повинуясь приказу, Саша распахнула глаза и села на кровати. Сползшее одеяло тут же вернуло ей чувство бодрости, заставив натянуть его до подбородка – она была совершено голой. И в комнате она была совершенно одна.