Дни всей нашей жизни

— Innuendo? — со смехом переспросил Роджер, перевешиваясь через стол с сигаретой в зубах, — Но такого слова нет. Они играли в «Скраббл». Огромная коробка с потрепанными от времени и мятыми уголками, разложенные карты на столах, на которых неровными змейками мерцали в тёплом свете подвешенного над столом светильника маленькие квадратные деревяшки с чёрными глянцевыми буквами, дымящиеся кружки с чаем и четверо друзей, задумчиво склонившихся над столом, медленно утопая в мутно-сером ореоле перемешанного с дымом сигарет горячего чайного пара. — Нет, есть, дорогуша, — убеждённо возразил Фред, перекатывая по столу колпачок от ручки, — И слово это, между прочим, латинское. — Ну и что же оно означает, это твоё «латинское слово»? Качаясь на стуле, словно ветром задетая занавеса, Роджер хмуро прожигал взглядом маленького чёрного жучка, сосредоточенно проползающего между деревянными буквами. — Намёк, если не ошибаюсь, — задумчиво потёр переносицу Брайан, — Косвенный намёк. Дики шумно вздохнул, вытянулся и лег на стол почти всем телом, прижав животом коробку и карты. — Сильное слово, — заметил Фредди, — Броское, красивое… Ба, да ты проиграл, дорогуша! Шах и мат! Щёлк! — и жучок полетел вверх тормашками в песок. Роджер раздражённо фыркнул и зажёг ещё одну сигарету. — Ничего подобного, — он лениво откинулся на спинку плетёного стула, — Мы играем в английские слова. Если бы я захотел похвастаться своим знанием латыни, я бы предложил играть в латинские слова. — Кстати, вообще-то он прав… — нехотя согласился Брайан, — Мы играем в английские слова. — А вот и… А-ха, Дики, ты куда дел моё слово, дорогой? — Фредди удивлённо пихнул развалившегося на столе Дики, — Что это ты здесь устроил такое? Дики смущённо потянулся и зевнул, сонно потирая глаза. — Нет, вы спорили, и, понимаете ли, это было довольно долго… Я успел пару раз заварить вам чай и пересчитать всех мотыльков, порхающих возле светильника — знаете ли, их ровно двадцать шесть. Семеро из них успели обжечься и упасть, причём трое из них в твоей кружке, Родж. Роджер, как раз в этот момент расслабленно потягивающий горячий чай, поперхнулся и закашлялся. Фредди рассмеялся и сочувствующие похлопал его по плечу. — Это значит, пора сменить тему, дорогуши, — Фредди сгрёб руками деревянные буквы и ссыпал их в коробку, — Мне тоже это порядком поднадоело. — И всё равно я выиграл, не так ли? — Роджер удивлённо приподнял брови, — Последнее слово было моим. — Вообще-то, моим, — неожиданно вспомнил Дики. Роджер так на него посмотрел, будто вообще не хотел, чтобы тот просыпался. — Нет, я сделал больше, чем просто составил слово, — серьёзно сказал Фред, — Я только что придумал новый альбом. Роджер подавился воздухом. — «Innuendo»? Так ты хочешь назвать наш новый альбом? — недоверчиво поинтересовался Брайан, складывая карты пополам и запихивая внутрь коробки. — Да, а что? — Что же мы будем писать с таким названием? — рассмеялся Роджер, — Это какой такой намёк? На что хотя бы, мне было бы интересно знать? — Не знаю, — пожал плечами Фредди, — Я пока ещё над этим не думал… Господи, это слово родилось от силы пару минут назад, а я уже безумно влюблен в него. Мне не хотелось бы его отпускать, дорогуши… Нет-нет, ха, это слово будет моим, я даже могу пропеть его, чтобы вы ощутили ту невероятную силу, исходящую от него, которую чувствую я. Не удивляюсь, если этот альбом выстрелит и попадёт в чарты… Хотя нет, мне даже не хотелось бы, чтобы он висел в «Top of Pops». Я не хочу больше писать хиты… Я хочу чего-то большего. Что-то такое, вдумчивое и запутанное, как лабиринт безумных сновидений… Чтобы можно было гулять внутри песни и чувствовать каждый её выступ, каждое слово, каждую ноту… Чтобы нельзя было просто послушать эту песню и забыть… Знаете то чувство, когда сидишь в зале, перед оркестром, и видишь перед собой целый мир? Этого я хочу, дорогие мои. Намёк, зацепка и тысячи разных ответвлений, заводящих в тупик. Разные стили, скрытый смысл — это ли не то, что нам нужно? Друзья сидели молча и задумчиво, будто на них только что нахлынула, сбила с ног и ослепила огромная мощнейшая волна, и теперь они сидели и пытались понять, что происходит. — Это… Нет, это какое-то безумие, — медленно сказал Роджер, — Мы только что выпустили «The Miracle», и, знаешь, это действительно наше маленькое чудо. Превосходный альбом, замечательные хиты. А ты требуешь от нас какую-то «Богемную рапсодию»? Нет, не спорю, песня получилась неплохая, но… Сможем ли мы повторить такое? Сейчас? Знаешь ли, это довольно тяжело, никто не понимает, чего ты хочешь, Фред, и ко всему этому, в этот раз мы ограниченны по времени. К тому же, хочу напомнить, что мы занимаем очень высокое положение сейчас, и не хотелось бы с него слетать из-за твоего неудачного эксперимента. — О нет, дорогой, мы Queen, а Queen не пристало стоять на месте, — напомнил Фредди, — Нам нужно развиваться. — Сейчас? — голос Роджера резко съехал на фальцет, — Ты рехнулся?! — А почему бы и нет? — пожал плечами Фред, — Что нам мешает? — Ты слегка сошёл с ума, — мягко попытался образумить друга Брайан, — Пойми, мы… Ты требуешь от нас больше, чем мы можем… Господи, ты бы ещё заставил меня сделать «Red Special» размером с укулеле и играть на ней! Фредди, в этот момент разглядывающий замысловатый узор на своей кружке, усмехнулся. — С укулеле… Звучит безумно. — О, нет, и зачем я только сказал это… — устало простонал Мэй. — Тс-с! Фредди вдруг замер и обратился вслух. Он сидел, как мраморное изваяние, замерев на стуле с воздетой к небу рукой, и вслушивался каждой клеточкой своего тела. Он медленно впитывал в себя воздух и звуки, и пытался различить, найти в этом то, что искал, обволакивал своим внимательным взглядом и слухом каждый куст, каждый дом, каждый новый прилив ветра. Где же, где же ты… Только что была здесь… Музыка… Друзья обеспокоенно смотрели друг на друга, явно не понимая, что с ним такое. Ну и пусть. Они не слышат. Не могут. Потому что эта музыка только для него. Сейчас. Это «Innuendo», и ничто другое. Вот она… Звучит, едва слышно, испанская гитара… И вновь прерывается, стихая вдали. Борется с ветром, стараясь перекричать его, докричать до того, кому было предназначено её услышать… До того, для кого была создана… До того, кому послал её ветер. — Ты куда? —донёсся до него будто откуда-то издалека хриплый голос Роджера, — Фредди? Он медленно, спотыкаясь и проваливаясь в песок, брёл вдоль берега по велению музыки, углубляясь в неизвестную даль столетий, в истлевшие, прожжённые солнцем времена, сохранившиеся в бережливом песке, и музыка то возникала мерцающим маячком вдали, то затухала, растворившись в новом прибое вечернего ветра, и Фредди ловил её, прижимал к сердцу и пытался запомнить мотив. Вот он. Неприметный старик с шарманкой за спиной, бродит по песку незаметной серой тенью, играет на испанской гитаре. И музыка его затихала, отдалялась, резко вскакивала и пульсировала, приливая к голове и завораживая сердце. Фредди стоял, зажмурившись, слегка приоткрыв рот, и судорожно вдыхал воздух, насквозь пропитанный лёгкой мелодией, словно мира вокруг него не существовало. Будто он остался один на один с музыкой и ветром. — И ты услышал? — Роджер стоял рядом, изо всех сил силясь разглядеть старика на горизонте. — Да, — шепнул Фредди, не разжимая глаз. — У тебя удивительный слух… И нюх, — он усмехнулся, — Глянь-ка, что это. Фредди открыл глаза и обернулся. Гигантское чёртово колесо крутилось в воздухе, махая лопастями из полуоткрытых разноцветных кабинок, и дети визжали и кричали, надрываясь, и крутились, крутились, крутились, всё снова по кругу, всё снова вверх и вниз, по часовой стрелке, словно громадный маятник времени ритмично отстукивал дышащие жизнью мгновенья, минуты и часы, и хохотал, рокотал и громко вздыхал механический двигатель, запрятанный глубоко в огромный белый металлический ящик. Верёвочные качели, пронзающие небо далеко вверху, режущие воздух со свистом майских стрижей то тут, то там, меняясь, подскакивая и стремясь догнать друг друга, перегнать и переплестись вместе на радость сидящим в них детям. Американские горки, стремительно уносящие вдаль по блестящим металлическим рельсам до отказа набитую повозку, бесстрашно наворачивающую безумные виражи и развороты. Здесь воздух был насквозь пропитан выжженым солнцем песком, вяжущим запахом рыбы, сладкими кукурузными хлопушками и липкой сахарной ватой, и разбавлен пронзительной песней паровой каллиопы. (Прим. автора: Каллиопа — музыкальный инструмент, похожий на клавесин или орган. Звук каллиопы слышен на расстоянии до 10 миль, поэтому широко она используется для привлечения публики на ярмарках, парках аттракционов и в бродячих цирках. Обычно помещается на колеса.) — Удивительно! — выдохнул Фредди: глаза его сияли, — Всё кружится, кружится, кружится, кружится… Меняясь местами, борясь с ветром… Кажется, будто здесь застыло время. Здесь, в искрах звенящего детского смеха. — А может, так оно и есть? — пожал плечами Брайан, задумчиво вглядываясь в колесо обозрения, — Для детей-то уж точно здесь времени не существует. Дай им время — и они будут кататься здесь вечно, пока не устанут, не выдохнутся от собственного смеха, и не вернутся домой под вечерний стрёкот летних цикад, принеся в дом целый ворох воспоминаний, перемешанных с запахом попкорна и вкусом кока-колы, лопающейся жвачки и привкусом стальной пыли на одежде. Ты не знаком с этим, а вот я каждый месяц один день проводил там, среди этих гигантских, полных безумия, игрушек… Жаль, что я не смог растянуть те дни навеки. Роджер задумался. Все те дни, воспоминаниями которых мы живём, куда они деваются? Просто умирают, так же, как и мы? Нет, но мы же помним их до последнего, до тех пор, пока не прозвенит «двенадцать» на наших заводных часах. А что, если после смерти мы собираемся по кусочкам из наших собственных воспоминаний, находим каждое по его едва ощутимому запаху и выжимаем из него всю радость, забираем кусочек своей души, а затем рассеиваем всё это по ветру, чтобы каждый мог вдохнуть и насладиться ими, чтобы и ему открылось невероятное счастье каждого момента, и он тоже смог зачеркнуть, подчеркнуть и выделить ту самую заветную секунду на своём циферблате, и найти её там снова потом, когда стрелки на его часах остановится навечно? Мы никогда не сможем узнать это. Сейчас, запертые под стеклом звёздных часов. Когда-нибудь потом, когда стекло треснет и рассыпется в прах, мы сможем выйти наружу и открыть для себя новый мир… Но это будет когда-нибудь потом. А всё, что мы можем сейчас — это размеренно ходить вместе со стрелками и записывать, отмечать и запоминать каждый драгоценный момент, составляя затейливое уравнение, прибавляя и умножая, доказывая самому себе, что это именно то, что нам нужно, и продолжая шагать в ногу со временем вновь. Нет, его нам не опередить, не удержать. Пусть уж лучше течёт так, как ему надо. Оно знает куда больше нас, и делает именно то, что нужно делать. Если подружиться с ним, и не пытаться с ним бороться, то можно заметить много нового… Например, то, что маленькие бутончики спрятавшихся от ночи цветов дышат вместе со светом изредка мигающего фонаря, сжимаются и разжимаются вновь, стараясь угнаться за его тихим мерцающим светом… А ещё рано утром, пока ещё не взошло солнце, если вслушаться и во все глаза всматриваться в небо, можно услышать, как плывут облака… Можно услышать тихую, нежную тишину, которая может быть только утром… Можно услышать, как размеренно и тихо идут стрелки часов, медленно отсчитывая ударами каждое мгновение… И тогда, ровно тогда, ты понимаешь, что самое важное в жизни — это её дни. То, что было. И то, что будет. То, что с тобой всегда. И то, что сможешь с собой забрать. Не деньги, ни славу — только дни, наполненные счастьем и любовью. И чем больше таких дней, тем больше будет от них света… — Роджер, — тихонько пронзил мутную пелену спутанных мыслей мягкий голос Фредди, — Ты просто задумался, дорогой, или тебя всё же хватил солнечный удар? Джон стоял в сторонке, улыбаясь и жмурясь от удовольствия, и с хрустом трескал кукурузные хлопушки. Брайан и Фред озабоченно взирали на него, сжимая в руках по бутылке пива и пепси. По-видимому, они уже успели сходить в магазин и вернуться, а он всё продолжал стоять под палящим вечерним солнцем, завороженный красотой сумасшедшего чёртового колеса. В горле сильно пересохло; голова была горячая, как песок, на котором он стоял; с лица ручьями лился солёный пот. — И то, и другое, — хрипло проворчал Роджер, — Дай-ка мне пива, Фред. Он хлебнул из бутылки, пиво прохладной волной прокатилось по горлу и животворной влагой растеклось где-то глубоко в желудке. Роджер вздохнул и встряхнул гривой соломенных волос. — Чего это вы на меня так смотрите? — недовольно поинтересовался он у друзей, выкидывая пустую бутылку. — Да ничего, — усмехнулся Фредди, — Нет, просто ты стоял с таким видом, будто только что постиг какую-то великую тайну, дорогуша. «— Так и было, — с лёгким удивлением сказал про себя Роджер, — Вот ведь проницательная сучка! Чёрт, неужели это было так заметно?» — Вообще, если ты не слышал, — напомнил Фредди, — Джон предложил нам прокатиться разок-другой на каком-нибудь аттракционе. — Ещё чего! — фыркнул Роджер, — Совсем рехнулся?! — Но, я так думаю, поздновато нам кататься, — он разочарованно цокнул языком, — В таком возрасте. Он хотел сказать «в моём состоянии». Не смог. Роджер углядел это в его глазах и быстро уткнулся взглядом в песок, чтобы Фредди не догадался, что он заметил это. — Обожаю горки, — задумчиво пробормотал Брайан, — Был бы не прочь. Замечательный аттракцион. — Здесь есть кое-что покруче, — Фредди кивнул головой на вход в парк аттракционов. Возле самых ворот, безмолвно охраняя вход в долину счастья, стоял, гибко выгнувшись длинной кроваво-красною змеёю, деревянный китайский дракон. Жуткая оскаленная пасть покрылась пылью и потускнела; с тонких усов свисали водоросли; выгнутое колесом тело блестело облупленной краской, алая чешуя была местами содрана и отколуплена любопытными детьми. — «Положи в лапу Мудрого Стражника шестипенсовик и пред тобой вмиг откроются тайны будущего», — приближаясь к воротам, со смехом прочитал табличку возле дракона Фредди, — «Шутка или правда? Ответ вы найдёте в глазах вопрошающего.» Рискнём? — Это отвратительно, — пробурчал Роджер, плетясь вслед за другом, — Совать нос туда, куда временем не дорос. — Тем более, это даже не настоящее предсказание, — заметил Брайан, с интересом заглядывая дракону в зубастую распахнутую пасть, — Это просто игрушка для детей, набитая от балды написанными предсказаниями и выставленная здесь для прибыли. — А я всё равно хочу попробовать, — вскинул брови Фред, — Ради смеха. Так… Кто владеет шестипенсовиками? — Я фладею, — с набитым ртом пробубнил Дики и сделал мощный глоток, — Но я хочу первым попробовать. — Пожалуйста, — пожал плечами Фредди, и отошёл от Дракона, внимательно наблюдая за другом. Дики приблизился к Дракону, завороженно смотря в его выцветшие от времени глаза, и осторожно вложил в протянутую когтистую лапу шестипенсовник. Ничего не произошло: деревянная машина продолжала стоять в полном безмолвии, видимо, слишком старая для таких приключений. — Ну, работай же! — Роджер со всей силы пнул китайского Дракона, и в тот же миг облезлая ладонь дёрнулась и пальцы сомкнулись, монетка провалилась внутрь и заскрипели механизмы, пришло в движение ненасытное деревянное брюхо, и с отдалённым рокотом из пасти выкатилась свёрнутая трубочкой белая бумажка. Когтистая лапа разжалась, на языке лежало предсказание. Дики вытянул его из пасти, развернул и прочёл вслух: — «Как только ты войдёшь в средний возраст, ты найдёшь себе мужа и спустя пару лет вы будете воспитывать восьмерых прекрасных детей.» Они дружно расхохотались, и хохот их гулким эхом прошёлся по раскрытой пасти Дракона и вынырнул оттуда тяжёлым вздохом. — Вот уж и будущее, Дики! — со смехом толкнул его в плечо Фред, — Хотел бы я посмотреть на это, дорогуша! Брайан смахнул с глаз слезу; Роджер оживился: он улыбался и теперь не смотрел на Дракона так хмуро. — Брайан, ты следующий, — Фред подтолкнул гитариста к машине. Монета. Тихое поскрипывание механизмов. И вот уже готовое, свёрнутое трубочкой предсказание лежит на деревянном розовом языке. Брайан достал его и откашлялся. — «Ты станешь всемирно известно учёным, мой маленький друг, и не будет на земле человека, не слышавшем о тебе.» Фредди просто сгибался пополам от хохота, задыхаясь, а смех Роджера напоминал, скорее, завывание гиены. — Скажи об этом отцу, мой маленький друг, — сквозь смех прокричал Фредди, — То-то он обрадуется! Роджер уверенно подступил к Дракону. — Нет-нет-нет, дорогуша, ты своё время прозевал, я теперь, извольте, — извернувшись, Фредди возник между ним и Драконом. Роджер обиженно дал ему подзатыльник. Фред отпихнул его задницей и быстро всунул в лапу шестипенсовик. Механизм заработал: мутные глаза Дракона, сделав круг, остановились на Фредди, и, со вздохом, он проглотил монетку. Казалось, прошла целая вечность, пока ненасытная пасть, наконец, не выплюнула белую бумажку. Фред снял её с языка, развернул и нахмурился. Все замерли. Но Фредди молчал, разглядывая предсказание. — Ну, что там, читай! — нетерпеливо воскликнул Роджер. — Но здесь… Ничего не написано, — развёл руками Фред. — Как? — Так, тут… Картинка. — Картинка?.. Роджер положил голову на его плечо и заглянул в листочек. Четыре маленьких круглых циферблата смотрели на него с бумаги. Три из них с раскинутыми по кругу стрелками, и один, выцветший и серый, видимо, на него у машины не хватило чернил, со стрелками, замершими на без пяти двенадцать. Брайан и Роджер обеспокоенно переглянулись; Дики неожиданно затих и перестал улыбаться. — Дай-ка сюда, — Роджер выхватил из его рук бумажку, с рычанием разорвал её на мелкие клочки и развеял по ветру, — Не стоит верить дебильной игрушке. Фредди пожал плечами, задумчиво наблюдая за унесёнными ветром обрывками предсказания. — Да, но ведь так оно и… — Ты можешь попробовать ещё раз, — быстро перебил его Дики, — Здесь ничего об этом не написано. Роджер практически зарычал, повернувшись к нему. — Хватит с нас идиотских идей! Пошли домой! — Наверное, там что-то заело, вот и… — голос Брайана пресёкся, он молча кивнул и зашагал в сторону дома, увлекая за собой Фредди и Джона. Ничего там не заело. Просто они оба не хотели поверить в то, что Дракон действительно предсказывает будущее. Ни Роджер, ни Брайан. — Я за пивом! — крикнул в их сторону Роджер. «Шутка или правда? Ответ вы найдёте в глазах вопрошающего.» Так вот, что это значит. Роджер смотрел в глаза Дракону, сжимая и разжимая кулаки. Предсказание с точностью в сто процентов и вероятностью выпадения в пятьдесят. Роджер схватил его за морду, дёрнул и повалил на землю. Дракон с мягким стуком упал в песок и замер. — Дракон Мудрости! — фыркнул Роджер, — Вот ещё! Ты не сможешь ничего предсказать, ясно тебе? Ты просто игрушка, пустышка, вот и всё! Китайский Дракон искоса смотрел на него мутным, стёртым от времени глазом, и молчал. — Давай! — надрывался Роджер, — Скажи мне что-нибудь умное, предскажи будущее, посоветуй что-нибудь! Он в бессильной ярости со всего размаху пнул поверженное деревянное чудовище в живот и не выдержала, хрустнула изъеденная термитами оболочка, провалилась внутрь его маленькая чёрная дверца, обнаружив зияющую пустоту внутри Дракона. И напоследок, словно прощаясь с этим миром, Дракон печально вздохнул, и на песок выпала маленькая, завёрнутая трубочкой, бумажка. Роджер в удивлении поднял её и развернул. Затем медленно осел на песок рядом с печальными остатками китайского дракона. Вот, что там было написано: «Когда-нибудь ты поймёшь, что солнце светит каждый день. Даже если сокрыто за тучами — оно всё равно рядом. Когда его нет, нужно помнить, что солнце снова взойдёт. Не бывает такого, чтобы солнце зашло навсегда.» Голоса давно уже стихли, и море стихло в преддверии ночи, тихо наполняясь изнутри тишиной и вбирая в себя всю теплоту летнего дня, освежая и осветляя воздух до следующего утра. А Роджер так и сидел, с убитым видом глядя на маленький белый листочек. Он читал эти строки вновь и вновь, перечитывая и запоминая, выжигал в памяти заветные слова, щупал их губами и не переставал удивляться их лёгкости. Тот, кто писал эти слова, очевидно, не знал, что каждому в мире отведён свой срок. И сколько времени бы ни прошло, всё равно когда-нибудь циферблат состарится, покроется пылью и замрёт навсегда, закупорив глубоко внутри себя эхо вздоха своего размеренного сердцебиения. И падёт земля, и погаснет солнце. И с этими мыслями в голову пришла ещё одна правда, самая страшная и жестокая. А именно: лето кончилось. Время выходит. Пора заканчивать песню.