Король Леир

      Следующие месяцы траур нашёл на англичан. Сначала, графство Глостер огласило новость о кончине любимого народом старого графа. Немногие знавшие обратное слуги молчали под страхом быть обвинёнными в раздувании мятежных настроений или пособничестве вражеской стороне. Другой новостью стала официальное объявление короля Леира мертвым, поскольку ни повозки, ни слуг, ни его самого посланные стражники не обнаружили. Последней печальной вестью стала смерть герцога Корнуэла после нескольких дней горячки от заражения крови. Всё герцогство оплакивало смерть любимого народом, справедливого правителя и настоящего патриота, который любил свою страну так сильно, что преступал через себя, спускаясь в подземелья, чтобы раскрыть очередного злостного заговорщика.       Герцогиня Регана смерть мужа переносила стойко. Ровно до того момента, как что-то шло наперекосяк: стоило одной пряди выбиться из тугой косы, или двери прихлопнуть ее платье, или кости попасться в вечернем ужине, или даже одной тучке на пару секунд закрыть солнце — герцогиня заливалась слезами, сопровождая рыдания рёвом на зависть взрослой корове. Спустя ровно минуту, Регана прекращала рыдания, вытирала глаза, одёргивала платье, поправляла косу и продолжала мужественно разбираться с обязанностями герцогини. До следующего срыва.       Наследник герцогов — долговязый и бледный как отец с тёмно рыжими волосами и зелёными глазами матери мальчишка лет пяти, — и прежде не самый болтливый ребёнок, после смерти Корнуэла почти перестал говорить. Кунедаг был рядом с отцом до последнего его вздоха. И до последнего вздоха, превозмогая боль, герцог рассказывал сыну, каким правителем он хотел бы видеть его: справедливым, благонравным, преданным прежде всего своему народу. Мальчик с красными глазами от слёз и недосыпа глазами слушал наставления отца. Когда герцог замер, Кунедаг молча привёл в комнату мать, которая в то время разбиралась с деловыми бумагами (поскольку раньше всеми тяжбами занимался её муж, женщине пришлось учиться судебному делу с нуля, и она проводила сутки напролёт в кабинете), и обнимал её, пока она плакала.       Чтобы поддержать сестру в герцогство приехала Гонерилья со своим сыном Марганом. Наследник Альбании был всего на полгода старше Кунедага, но не упускал возможности лишний раз ткнуть спокойного кузена носом в этот факт. Остальное время этот смуглый светловолосый мальчишка — копия своего отца, — бегал по коридорам особняка сбивая зазевавшуюся прислугу, дразнил сторожевых псов, кидал камни в птиц и фехтовал палкой с ещё неотгруженными в погреб бочками. Его мать, выслушивая причитания служанок, лишь мрачно кивала, пригубая вино. Каждый раз, когда она пыталась его наказать, Марган с несчастным лицом шёл плакаться отцу, который его неизменно миловал.       Пока дети отдыхали после занятий во дворе, хорошо поддавшая Гонерилья пыталась выслушать стрекочущую сестру, что носилась по комнате размахивая письмом.        — И что же мне ему ответить? Разве порядочно молодой вдове скакать за первого предложившего? — Регана хлопнула письмом по столу и уставилась на сестру. — Ну? Что ты думаешь?       Гонерилья ответила сестре задумчивым взглядом. Её сознание с трудом собирало известные факты: граф Эдмонд Глостер в письме выражал соболезнования о смерти герцога и обеспокоенность состоянием женщины и её сына, в связи с чем предлагал свою поддержку и… заключение брака. А это значит…        -…А это значит, что ему важ’н титул герсога… — умозаключила Гонерилья вслух. По тому, как глаза сестры наполнились слезами, а губы задрожали, она поняла, что совершила ошибку.        — Я так и знала! Меня все хотят использовать! Слабую женщину, лишенную мужа! — выла Регана. Гонерилья обняла сестру, обдумывая, как её успокоить.        — С другой стор’ны, всё равно титул перейдёт к Куг… Куда… к твоему сыну. А Глостер — неплохое графство. Там ж сыр делают… да?        — Ты права, — Регана мгновенно успокоилась и даже повеселела. — С чего-то меня, Регану, вторую принцессу Англии, кто посмеет использовать! Да я кабанов загоняла, оленей! А тут какой-то граф! И в любом случае, Кунедаг единственный наследник!        — Если, к’нешно… — Гонерилья осеклась. «Если, конечно, Эдмонду не придёт в голову избавиться от сына старого герцога,» пришло ей в голову, но, не в силах вытерпеть новой истерики сестры, женщина отмахнулась и упала на диван.       Регана, не заметив оговорки сестры умчалась писать ответ молодому графу.

***

      Возле постоялого двора мелкой деревушки близ Дувра два человека в закрывающих лица накидках ведут разговор.        — Почему Французский король так неожиданно вернулся во Францию? Вы не слышали, какова причина? — спросил человек с глубоким голосом.        — Его отозвали туда важные государственные дела, угрожавшие Франции большой опасностью и которые он оставил незаконченными, отправляясь на войну, — собеседник ёжится от холода.        — Вызвало ли чтение писем, которые вы передали королеве, печаль у нее?        — Она прочла при мне их, временами на них роняя за слезой слезу, но сохраняя царственно господство над горестью, которая сама хотела взять, казалось, верх над нею.        — Расстроилась? — понимающий кивок.        — Не до потери чувств, — прояснил собеседник. — Наоборот. Казалось, грусть и стойкость поспорили, что больше ей к лицу. Случалось ли вам видеть дождь сквозь солнце? Так, улыбаясь, плакала она. Улыбка на ее губах не знала про слезы, застилавшие глаза, как жемчуг бы затмили два алмаза.       Повисла недолгая пауза. Человек с глубоким голосом снова открыл рот.        — Так знайте: в Дувре — Леир. Минутами приходит он в сознанье, но отклоняет мысль увидеть дочь.        — Чем объясняете вы это?        — Все время он сгорает со стыда, что так ее обидел: отказался благословить, отринул, обделил, толкнул к чужим и отдал все наследство бесчеловечным старшим дочерям. Стыд этот не дает ему покоя.        — Как жаль его! Несчастный человек!        — Об Альбани и Корнуэле слыхали?        — Слыхал, — кивнул собеседник. — Их силы движутся сюда.       Человек с глубоким голосом некоторое время обдумывал эту новость.        — Ну хорошо. Я провожу вас к Леиру и с ним оставлю. Некоторый срок я буду вынужден еще скрываться, когда ж откроюсь, вам не будет жаль, что мы знакомы. А теперь пойдемте.

***

      Эдгар продолжал вести отца. Рваную рясу Стоика он сменил на простую крестьянскую одежду, клокастую бороду и полосы подстриг и расчесал. В таком виде люди не шарахались от него, и он мог договориться о еде и ночлеге для старика. Но хриплый голос он оставил, чтобы старый Глостер ничего не заподозрил.        — Когда же мы взберемся на утес? — спрашивал старик.        — Мы всходим. Замечаете, как круто?        — Я думал, тут равнина, — покачал головой Глостер.        — Нет, обрыв. Вы слышите шум моря?        — Нет, не слышу.        — Как видно, под влияньем слепоты все чувства притупились в вас, — пояснил Эдгар.        — Возможно, — старик задумался о надвигающейся глухоте. Теперь ему казалось, что что-то в проводнике изменилось. — Мне кажется, твой голос стал другим. Ты говоришь яснее и толковей.        — Вы в заблужденьи, — отмахнулся Эдгар. — Я переменил один наряд.        — Нет, разговор стал глаже, — настаивал старик.        — Вот это место, — внезапно прервал его проводник. — Стойте, господин. Какая жуть — заглядывать с обрыва в такую глубь! Величиной с жука, под нами вьются галки и вороны. Посередине кручи человек повис и рвет морской укроп, безумец. Он весь-то с голову, а рыбаки на берегу — как маленькие мыши. На якоре стоит большой корабль. Он сверху шлюпкой кажется, а шлюпка не больше поплавка — едва видна. О камни ударяют с шумом волны, но их не слышно с этой высоты. Довольно. Голова б не закружилась! Еще слетишь. Нет, лучше не глядеть.       Старик вздохнул:        — Поставь меня, где сам ты.       Эдгар послушно помог старику подняться на утёс.        — Вы на краю. Отсюда б не ступил ни шагу я за все богатства мира.       Старый Глостер жестом, в котором виднелась прежняя властность, отпустил проводника.        — О боги! Я самовольно покидаю жизнь, бросаю бремя горестей без спросу. Когда б я дольше мог снести тоску без тяжбы с вашей непреложной волей, я б дал светильне жизни догореть в свой час самой. Благословите, боги, Эдгара, если жив он, — закончив молитву, старик сделал шаг вперёд…       И упал лицом в землю. Как бы не относился Эдгар к тому, как поступил с ним отец, но позволить ему покончить с жизнью юноша не мог. Поэтому проводил его на валун, возвышающийся на два локтя над пустырём. Эдгар встал над лежащим ниц отцом.        — Очнитесь, сударь, — юноша вернулся к своему настоящему голосу и потряс старика за плечо. Пусть высота была не столь большой, графа могло убить переживание. Глостер оказался жив и зашёлся тихим плачем.        — Прочь, дай мне умереть!       Эдгар проигнорировал мольбу и продолжил со смесью удивления и восхищения.        — Ты что же: воздух, пух иль паутина, что рухнул с этой страшной высоты и не разбился вдребезги? Ты дышишь, не ранен, разговариваешь, цел! Подумай, десять мачт по крайней мере перелетел ты по отвесу вниз. Вот чудо! Что-нибудь еще промолви.        — Действительно упал я или нет? — с сомнением спросил Глостер.        — С той меловой скалы. Взгляни-ка, видишь? Туда и жаворонку не взлететь. Да ты протри глаза.        — Я их лишился. Ужель страданью права не дано искать развязки в смерти? Эту вольность прощали все тираны. Каждый мог уйти из жизни, чтоб не подчиняться.        — Возьми-ка за руку меня, — юноша дал руку отцу, поднимая его. — Привстань. Колени целы? Твердо ли стоишь ты?        — Да, слишком твердо.        — Просто чудеса! — восторженно вымолвил Эдгар. — Скажи, кто был с тобой там, на утесе?        — Несчастный нищий.        — Сверху на меня глядел он парой глаз, больших как месяц. Он был огнём объят и с тысячею глаз. То был какой-то бес. Тебя, родимый, поздравить можно: небеса спасли от гибели тебя. Они все могут.       Глостер покорно кивнул.        — Я понял все. Отныне покорюсь своей судьбе безропотно, покамест она сама не скажет: «Уходи». Я черта принимал за человека. Бродяга сам о бесах толковал, и он привел меня к тому обрыву.        — Ну вот и успокойся, — неподалёку раздалось бормотание. — Это кто?        За кустами сидел Леир, причудливо убранный полевыми цветами, настойчиво что-то объясняющий полёвке.        — Нет, они не могут запретить мне чеканить деньги. Это мое право. Я ведь сам король.       Раздались шаги и появился отряд во французских одеждах, ведомых Каем.        — Господин, мы пришли сопроводить вас к королеве.

***

      Пока в палатке французского лагеря лекари осматривали Леира, Кент рассказывал Корделии о том, что было с ними, пока он притворялся Каем. Кент всё ещё в простой крестьянской одежде и грубой накидке. Корделия сменила французское платье на камзол и штаны.        — Великодушный Кент, как мне воздать тебе за доброту? Мне недостанет ни средств, ни жизни.        — Полно! Этих слов достаточно с меня. Хочу прибавить, что я в рассказе точен был и скуп и красок не сгущал.        — Переоденься. Одежда эта — память о былом. Оно так тяжко! Нарядись получше.        — Нет, королева, — отмахнулся Кент. — Это б шло вразрез с расчетами моими.        — Хорошо, — кивнула Корделия, сдаваясь. Женщина обратилась к лекарю, осматривавшему Леира: — Скажите, как здоровье государя?        — Он спит еще.        — О боги в небесах, настройте вновь разлаженную душу и впавшему в младенчество отцу верните ум! — взмолилась королева.        — Угодно ль королеве — разбудим мы его. Он долго спал, — предложил доктор.        — Как знаете, решайте. Вам виднее.       Посовещавшись с коллегами, лекарь поднес к носу старого короля пахучую смесь. Леир чихнул и открыл глаза. его взгляд заметался по палатке и остановился на единственном знакомом лице — лице Корделии. Женщина мягко взяла руку отца.        — Ну, как здоровье ваше? Как вашему величеству спалось?        — Не надо вынимать меня из гроба, — отобрал руку старик. — Ты — райский дух, а я приговорен к колесованью на огне, и слезы жгут щеки мне расплавленным свинцом.       Глаза корделии потускнели.        — Вы знаете меня?        — Ты — дух, я знаю. Когда ты умерла?        — Он не вполне проснулся, — пояснил лекарь. — Подождите.        Леир всё осматривал помещение палатки.        — Где был я раньше? Где я нахожусь? — старик указал на свечу. — Что это, солнце? Я обманут всеми. Я умер бы от жалости, случись с другим такое горе. Что ответить? Как я б хотел увериться в себе!       Корделия снова взяла руку отца.        — Взгляните на меня.        — Не смейся надо мной. Я — старый дурень восьмидесяти с лишним лет. Боюсь, я не совсем в своем уме. Признаться, я начинаю что-то понимать, и, кажется, я знаю, кто вы оба. И ты и он, но я не убежден, по той причине, что не знаю, где я. Своей одежды я не узнаю, где я сегодня ночевал, не помню. Пожалуйста, не смейтесь надо мной! Поспорить с вами я готов, что это — дитя мое Корделия.       Королева улыбнулась.        — Да, я! — от облегчения женщина заплакала.        — Что это, слезы, на твоих щеках? Дай я потрогаю. Да, это слезы. Не плачь! Дай яду мне. Я отравлюсь. Я знаю, ты меня не любишь. Сестры твои меня терзали без вины, а у тебя для нелюбви есть повод.        — Нет, — возразила королева. — Нет его!        — Скажи, я нахожусь? Во Франции?        — Нет, в вашем королевстве.        — Утешьтесь, госпожа, — прошептал на ухо королеве лекарь. — Припадки буйства, как видите, прошли. Но наводить его на мысль о виденном опасно. Уйдите с ним и более ничем сегодня не тревожьте.       Корделия понимающе кивнула.        — Государь мой, пожалуйте…       В палатку вбежал разведчик. Поклонившись отцу и оставив его на попечение врачей, королева с Кентом вышли, чтобы выслушать донесение, не беспокоя старого короля.        — Госпожа, — разведчик отдал честь. — Английские войска в полной готовности в десяти лигах к западу. Завтра они уже будут здесь.