Всё началось с разбитой тарелки

      Забавно, но история, полностью изменившая мою жизнь, началась с разбитой утром тарелки. Я был ещё сонным, совсем не соображал и в итоге не заметил, как одна посудина зацепилась за другую и с грохотом упала на пол. Одну тарелку я кое-как вытащил, а вот другая полетела вниз, потянув за собой мою полную кружку. Какое-то время я безразлично смотрел на эту картину: осколки, намоченные чаем, который мне так и не посчастливилось выпить, выпавший чайный пакетик, потонувший в океане сладкой жидкости, и очередная причина считать, что утро добрым не бывает. Не сказать, что я не привык.       «Неудачник» — было моим диагнозом с раннего детства и, наверное, останется со мной до самой старости.       Пак Чимин — так зовут лузера всея Южной Кореи, который умудрился даже роддом с больницей перепутать, когда ходил за справкой для бассейна. Я жил один в квартире деда — в крохотной старой однушке, где каждую ночь меня убаюкивали звуки холодильника, а мигающая лампочка всегда так вовремя вырубалась. На первом курсе я считал эту развалину своей гордостью; хорошо, что у меня хватило ума не разглашать об этом всем вокруг, ведь через год мои друзья обзавелись квартирами намного лучше моей, с хорошим ремонтом и новой мебелью. И я снова оказался позади всего мира.       Получить это жилье было одним из немногих моих везений. Я долгое время жил в Пусане, но был вынужден переехать в Сеул из-за работы отца. Там я закончил среднюю и старшую школы и долго не мог решить, куда же мне поступать. Мне нравилась должность отца; он был военным врачом — строгим и требовательным, но по-настоящему справедливым специалистом, а мама работала учительницей биологии в школе. Так и вышло, что их профессии родили во мне желание стать ветеринаром. Но, когда я окончательно все решил, оказалось, что моих баллов недостаточно для зачисления в университет, который мы выбрали. И, несмотря на то, что учебных заведений в Сеуле было ещё очень много, я подал документы в Пусанский университет, куда меня с радостью приняли.       Я вернулся в родной Пусан и сперва даже не узнал его: за время моего отъезда здесь все совершенно переменилось. Я незамедлительно сообщил о своем приезде старым друзьям, с которыми еще поддерживал связь. Не со всеми я смог увидеться, не со всеми поговорил, но была во мне какая-то наивная уверенность, что я обязательно встречу их всех. Было неописуемым счастьем ездить в старых автобусах, ходить по отдалённо знакомым улицам и видеть на другой стороне дороги свой обшарпанный детский садик. Воспоминания накатывали на меня, словно волны в Корейском проливе, по шуму которых я тоже безумно скучал.       Пусан встретил меня с распростертыми объятиями, а вот дедуля накинулся с расспросами, присущими исключительно старикам и забывчивым людям. Сначала он поинтересовался, в каком я классе, а потом не поверил, что я уже закончил школу и поступаю в университет. Я понимаю, что выгляжу моложе своего возраста, но вряд ли настолько, чтобы считать меня семиклассником.       Предложение дедушки о переезде в его пустую квартиру очень удивило меня, учитывая, что в детстве он часто зажимал мне деньги на шоколадку. Но факт остается фактом, и перед началом учебного года я благополучно переехал в свою новенькую (старенькую) обитель, которую считал полностью своей.       Я старался быть максимально ответственным: помногу раз проверял, закрыта ли дверь, выключен ли утюг и везде ли я выключил свет. Я даже вёл ежедневник, где записывал все необходимые дела, которые старался выполнять ровно по назначенному времени. Какое-то время меня это дисциплинировало, а потом началась учёба. Легенды о том, что первый курс — самый сложный, оказались жестокой реальностью. Я был так чертовски занят, что не всегда был в состоянии помыть посуду или вынести мусор. Дедушка сначала даже пытался мне помогать, но в конце-концов оставил меня наедине с бытовыми проблемами. Я его не винил, ведь это не он строил из себя взрослого, который спонтанно переехал в другой город и загорелся желанием учиться самостоятельной жизни. Я думал, что будет легко.       Но всё оказалось намного сложнее.       Я приходил домой после пар и сразу ложился спать, отрубаясь до вечера. Потом я садился за уроки и делал их до поздней ночи, параллельно разгребая мусор в квартире, рано утром просыпался и, словно убитый, шёл в университет, чтобы цикл повторился вновь. Я создавал иллюзию чистоты, запихивая грязную одежду под диван и смахивая пыль руками, но, уверен, любой бы понял, что я нормально не убираюсь никогда. Я учился так, будто от этого зависела моя жизнь, и в какой-то момент мне даже показалось, что я стал ботаником, кем не хотел становится ещё со времён младшей школы. Родители раз в месяц присылали мне деньги, а я особо их ни на что и не тратил, если не считать счета и недельные запасы рамёна. Я почти не ел домашней еды, поэтому через пол года мне стала сниться мамина стряпня, запах которой я слышал даже во сне, а в животе предательски урчало, едва я улавливал нотки жаренного мяса из забегаловок.       Самый сложный год остался позади, и на втором курсе мне было уже намного легче. Я подружился с ребятами, многие из которых казались мне весьма странными, но меня адекватным тоже сложно было назвать, так что мы быстро поладили. Я расслабился и стал спускать накопленные деньги на вечеринки и свидания, купил некоторые вещи в квартиру, в которой наконец-то перестали водиться тараканы. Я подумал, что моя жизнь начала налаживаться.       А потом эта чертова тарелка разбилась.       Я спустился на колени и стал собирать намокшие осколки. Один за другим я выкидывал их в мусорное ведро, а после вытер разлившийся чай сухими салфетками. Я делал всё молча, будто стыдясь сказать что-то самому себе, поругать, пожалеть для разнообразия. Времени до начала пар было не так много: я опять решил полежать «ещё пять минуточек», которые превратились в целый час. Так что я быстро доел остатки своего завтрака, собрался и вышел из квартиры. Всю дорогу до университета меня не покидала навязчивая мысль о том, что я что-то забыл. Начиная прокручивать все возможные варианты, я дошёл до самого здания, но так ничего и не вспомнил. Неужели разбитая тарелка — это не единственная моя оплошность?       Чуть позже мне сообщили, что я забыл выключить чайник и спалил половину своей квартиры...       Напоминаю, с вами говорит Пак Чимин — неудачник по группе крови, статусу и знаку зодиака.

***

       — Прости, Чимин, но я правда не могу, — Чонгук сожалеюще нахмурил брови. — Ты же знаешь, что я не один живу. Думаю, Тэ будет против.       — Всего на неделю, пока я не найду другой ночлег, — скорчил страдальческую моську я, но Чон вновь помотал головой, расстроив меня ещё больше. — Боже, и я тебя ещё другом зову.        — Я не понимаю, почему ты не можешь жить у дедушки? — спросил Чонгук, наблюдая, как я обиженно вынимаю из портфеля вещи для следующей пары. И у меня были все основания так себя вести.       Именно я помог Чонгуку с Тэхёном, чьи отношения развивались так медленно и нудно, будто эти двое были глупыми героями шаблонной дорамы для школьниц. Всего лишь нужно было понять, что Ким только строит из себя высокомерную стерву и что весь его гламур и пафос — лишь образ, который он себе придумал. На деле он был очень простым и домашним парнем. После этого Чонгуку (не без моей помощи) оставалось лишь тактично напасть на сердце Тэхёна, и вуаля — сейчас эти голубки даже живут вместе.       После отказа Чонгука я понял, что теория бумеранга не работает так, как нужно. Если ты оказал кому-то помощь, это не значит, что тебе помогут в ответ. Я до последнего не верил, что мне придётся переехать к дедушке: было жутко стыдно, что именно ему пришлось восстанавливать квартиру, которую я же и испортил. Нет, я точно туда не вернусь, я не смогу каждый день сталкиваться с этой чистой душой, чью территорию осквернили мои кривые руки. Оставшихся денег хватило бы ещё на несколько ночей в мотеле, но не больше. Единственным спасением была помощь одногруппников, но они один за другим мне отказывали, будто никакой дружбы между нами и не было. От злости и обиды на все хотелось плакать, но я держался изо всех сил.       Меня не покидало ощущение, что я что-то упустил из виду, что-то очень важное, и это «что-то» держало меня на плаву. Раз не в группе, то хотя бы на всём потоке должна найтись добрая душа, которая примет бездомного и брошенного котёнка Чимина. О том, что я очень проблемный в плане быта, знали все; столько всего неловкого произошло со мной за этот год, что аж вспомнить страшно, но многие искренне считали мою неуклюжесть изюминкой и очаровательностью.       Но как только я попросил о помощи, все вдруг вспомнили, что я всё ломаю, поджигаю и подвергаю опасности чужие жизни.       Чонгук продолжил что-то говорить, но я его уже не слушал. Я внимательно осматривал ребят в аудитории, многие из которых — даже девушки — были мне знакомы. Конечно, я бы мог напроситься к кому-нибудь из них, но вряд ли они бы дали мне спокойно учиться, так что эту мысль я вырубил на корню. Я не сдавался, упорно искал того, кого я еще не спрашивал или хотя бы не приветствовал этим утром. Тогда-то мой взгляд и упал на него. Чон Хосок.       Парень сидел один за второй партой, потому что первой боялись даже отличники, и выкладывал из старого на вид портфеля нужные тетради и учебники. Приготовившись, он просто сел на своё место и, в отличие от всех вокруг, взял в руки не телефон, а тетрадь со своими конспектами. Что-то теплое коснулось моей груди, когда я увидел эту картину. Никто в классе даже не думал ничего повторять и учить, кроме прилежного Чон Хосока. Поэтому я быстро запихнул свои вещи в рюкзак, кинул его на вторую парту и по-хозяйски уселся рядом с парнем, будто мы с ним давние друзья, а такое — в порядке вещей. Хосок посмотрел на меня, как на сумасшедшего, но ничего не сказал, и это дало мне зелёный цвет для начала разговора:       — Привет, я Чимин, — я протянул Чону руку для рукопожатия, но тот даже бровью не повёл. Я быстро одёрнул руку, пригладив волосы, словно все идет по моему прекрасному плану. — У меня дела не очень, квартира сгорела, а ты как?       Не самое хорошее начало для разговора, но это было всем, что пришло в мою печальную голову. Мне нужно было получить ответ как можно скорее.        — Я нормально, — сухо ответил Хосок. — Насчёт квартиры сочувствую, надеюсь, всё будет хорошо.       Чон точно хотел от меня отделаться, но я не собирался так просто сдаваться. Да, навязчивость — плохая и отвратительная черта, но, чёрт, у меня сгорела квартира, мне негде жить, неужели гордость и стыд отнимут у меня желание не остаться ночевать на улице? Я уже почти им проиграл.       Дождавшись, пока преподаватель займется своими делами, я подвинулся поближе к Хосоку, касаясь своей коленкой его, и тихо прошептал:       — Можно мне пожить у тебя какое-то время? — ответа не последовало, поэтому я стал дожимать: — Пожалуйста, всего на недельку, ну, может, на две.        — Пак, не отвлекайся, — голос учителя заставил вздрогнуть.       Я дернулся и тут же отодвинулся, машинально открыв учебник на нужной странице. Я фыркнул от усталости и ненадолго сделал вид, что занят предметом. Посмотрев на Хосока, я увидел, как он старательно выписывал термины из учебника, выделял жёлтым маркером нужные уточнения. Раньше я тоже так делал; это грело мне душу и придавало уверенности перед экзаменами. Но вскоре я перестал портить учебники, предпочтя им тетрадь для заметок. Я вновь наклонился к Хосоку, касаясь чужого плеча и стараясь своим пристальным взглядом достучаться до его, надеюсь, милосердного сердечка.       — На неделю, не больше, обещаю, — я посмотрел прямо в глаза Хосока, словив его взгляд и удивленный от близости вздох.       Он не был похож на злого человека, что оставит другого в беде. Это вселяло в меня крохотную уверенность.        — Ты... — Чон неуверенно потёр затылок, — уверен, что хочешь пожить именно у меня?       — У меня нет выбора, знаешь. Ты единственный, кто мне не отказал, — я ненадолго замолчал, с надеждой вглядываясь в чужие карие глаза. — Не отказал ведь?       Хосок улыбнулся мне вежливо и сдержанно — на большее я и не рассчитывал. Я был так рад, что почти весь урок писал друзьям и сообщал им эту прекрасную новость. Конечно, некоторые не удержались подколоть меня из-за нелюдимого и немного странного Хосока, но меня не сильно волновало мнение тех, кто бросил меня в беде. Как только я об этом подумал, меня озарила подозрительная мысль: Чон Хосок помог мне, незнакомцу, но не попросил ничего взамен. Неужели обычный человек не захочет получить плату за свою помощь? Я знал не понаслышке, как в этом городе обходятся с теми, кто не платит по счетам, но, казалось, Хосок не был человеком такого типа. Что он мог получить от меня, такого неуклюжего и безнадежного неудачника?       После пары Хосок даёт мне свой адрес, написав его на оторванном листе тетради. Тогда я ещё не знал, куда он меня приведёт.

***

      Почему-то мне не пришло в голову загуглить адрес, поэтому я ужасно испугался, когда на следующий день машина привезла меня в какую-то глушь. Я за дорогой не следил и очухался только тогда, когда рядом со мной закудахтала пузатая курица. Я огляделся, пытаясь хоть в чем-то разобраться, но любые мысли приводили меня только к одному.       Водитель привёз меня не туда и содрал за это деньги.       Внезапно мне вспомнился один из ночных разговоров с Чонгуком. Тогда у меня появилось ещё больше сомнений насчёт Хосока; по словам младшего, Чон Хосок нелестно отзывался о городских, но при этом сам жил в элитной многоэтажке (так говорили девочки, когда-то проследившие за ним). Живя, по легендам, в нескольких метрах от университета, Чон зачем-то приходил за час до начала занятий, ни с кем не контактировал и не общался, вызывая у всех странный подозрительный интерес.       А сейчас я здесь, стою в какой-то глуши с незнакомым адресом в кармане. Прекрасная шутка, Чон Хосок, просто прекрасная.       Я был одет совсем не для прогулок по бездорожью; городские всегда выделялись своими узкими джинсами, масками на пол лица и чересчур яркой одеждой. С собой у меня были только рюкзак и чемодан со всем самым необходимым — я надеялся, что этого мне хватит на неделю, но сейчас, осмотревшись, я понимаю, что эту неделю буду буквально жить в лесу. Таксист привёз меня на автобусную остановку, через которую за полчаса моей шокотерапии не прошло ни одной живой души. Похоже, здесь я и умру — с рюкзаком, чемоданом и настырной курицей.       Я стал надеяться, что тут хотя бы ловит связь, но, по иронии судьбы, мой телефон сообщал о разряде батареи. Даже он не выдержал давление этого места и отказался бороться с судьбой. Я безнадёжно выдохнул и, покрепче взявшись за ручку чемодана, пошёл по вытоптанной тропинке, ведущей в сторону густой чащи.       Не похоже, чтобы она вела в лес, в котором волки меня съедят, а хитрые еноты украдут все мои вещи. В любом случае, попробовать найти хоть кого-то гораздо лучше, чем стоять и ждать автобус, который отвезёт меня в город, где мне негде жить. Да и курица эта не выглядит дружелюбно.       Я вёз чемодан по песочной поверхности, моля всех существующих богов, чтобы колёса не сломались и не вылетели. После тяжело пройденного кусочка пути я вспомнил, что даже не спросил у Хосока номер телефона. Ну кто же мог подумать, что будет такая подстава? Я не знал, за что мне больше волноваться: за жилище или моё здоровье, которое я безусловно потеряю за время пребывания здесь.       В итоге тропа привела меня к подобию асфальтированной дороги, что расстилалась вдоль стареньких частных домов. Картина начала вырисовываться. Я не имел ни малейшего понятия, какие там девочки следили за Хосоком, но зрение у них не самое лучшее, потому что деревенский домик ни черта не похож на многоэтажку. Хвала небесам, что номера домов были яркими и крупными, и я быстро понял, куда идти.       Предполагаемый дом Хосока вызвал у меня чувство тревожности. Во-первых, во дворе я услышал громкое мычание, а потом сердитое кукареканье в ответ; во-вторых, глухой стук, раздающийся совсем неподалёку, был похож на работу топора, что заставило мой глаз нервно дергаться. Я испугался, что, едва открыв ворота, я буду встречен ударом чего-то острого и тяжёлого.       Но вскоре шум прекратился, и дверь открыли за меня. Передо мной появился Чон Хосок в спортивных штанах и мокрой от пота майке, которая демонстрировала его пресс и открывала вид на сильные, накаченные руки. Я чуть не потерял дар речи от такого зрелища. Обычно его тело было скрыто под свитерами, свободными футболками, а тут...        — Привет, — Хосок вернул меня в реальность. — Ты проходи, я пока переоденусь.       Чон пригласил меня во двор, где взволнованно бегали «будущие куриные наггетсы», к которым я уже успел проникнуться абсолютной (не)симпатией. Не успел я пройти и несколько метров, как из-за амбара выбежала огромная мохнатая собака, махая своим слюнявым языком во все стороны. Я вскрикнул от неожиданности, когда она накинулась на меня, пачкая грязными лапами одежду и рвя мои и без того порванные джинсы. Не выдержав её веса, я оказался на траве, и тогда моё лицо столкнулось с противно пахнущим языком, облизывающим меня и черную маску. К счастью, Хосок быстро отвёл от меня собаку и со смехом потрепал её за ушками.        — Шанти, нельзя так гостей пугать, это неприлично, — на слова парня собака лишь весело гавкнула, довольно завиляла хвостом и подарила хозяйку влажный поцелуй в щёчку. — Хей, ну хватит уже, беги, давай.       Шанти ещё раз оглядела меня, а потом вновь поспешила куда-то за амбар, шурша травой. Хосок проводил её взглядом — таким нежным и любящим взглядом, каким только можно одарить своего питомца. Он действительно любит этого пушистого гиганта, и я постепенно понимаю, что Хосок не такой холодный и нелюдимый, каким его описывали в универе. Он протянул мне руку, помогая встать, и я с удовольствием принял его помощь, наконец поднимаясь с травы. Хосок отпустил мою ладонь и кивнул головой в сторону дров.        — Я пока закончу здесь, а ты проходи в дом, — он широко улыбнулся (боже, его улыбка похожа на сердечко?) и вновь принялся за работу, вновь акцентируя внимания на свое накаченное тело.       Многие девушки любят смотреть, как парни тренируются, но они не знают, что по-настоящему горячи парни только тогда, когда они рубят дрова. Я решил не пускать слюни на тело Хосока слишком долго и стал рассматривать деревенский дворик, что был для меня экзотической территорией. Здесь стояли амбары, теплицы, чистый воздух смешался с запахом навоза, свежих помидоров и перца, создавая странный, присущий только деревне аромат.       Увидев всё это, я понял, что попал по полной, и даже перспектива жить в сгоревшей квартире дедушки не казалось мне такой уж плохой. Я был абсолютно городским человеком и никогда жизни в деревне не видал; конечно, я понимал, что молоко и яйца на деревьях не растут, но то, что ты представляешь, всегда отличается от того, что есть на самом деле. Я прошёл к дому, где надеялся спрятаться и хотя бы на секунду забыть о том, где сейчас нахожусь. Может быть, это все окажется просто сном, и завтра я проснусь в теплой и уютной квартирке? Как бы не так.       Зайдя внутрь, я увидел обычный дом в традиционном корейском стиле — я и сам жил в подобном до пожара, поэтому меня не смущали низкие столы, покрывала вместо кроватей и комнаты, огороженные лишь тонкой перегородкой. У себя дома я спал на матрасе, а пока его не было, тоже укладывался на полу, подкладывая под себя жесткие подушки.       — Вещи можешь оставить тут, — напугал меня Хосок, тихо зашедший следом за мной.       Чон взял с вешалки полотенце и вытер с себя выступивший на шее пот. Его волосы взмокли и растрепались, образуя легкие кудряшки на голове — таким я видел Чон Хосока впервые. В университете он старался не выделяться, пряча своё тело под рубашками и длинными свитерами, а здесь, в деревне, я узнаю его с совсем другой, мужественной стороны. Он совсем не занудный ботаник — он никогда и не был таким, и сейчас мне кажется, что все сплетни о его отношении к городским — сплошная чепуха. Настоящий Чон Хосок был работящим задорным парнем, которому по силам и экзамен на отлично сдать, и пшеницы накосить, и всю скотину накормить и выгулять. Этот контраст слухов с реальностью сильно меня удивил.       Я послушно оставил чемодан в прихожей, снял с ноющих плеч рюкзак и блаженно выдохнул, почувствовав, как по телу разлилась волна облегчения. Увидев на стене зеркало, я тут же поправил прическу и стянул маску с лица, Хосок в то время заносил мои вещи в какую-то из комнат. Я чувствовал себя бесконечно обязанным этому парню за его гостеприимство. Но я не мог ему ничего сказать. Мне было бы стыдно и неловко даже от простого «спасибо». Ну почему я такой идиот?       — Ты голоден? — поинтересовался Хосок, вынув меня из своих мыслей.       — Нет, я перекусил в кафе.       — Может, чаю хотя бы попьёшь?       — Ну, — я неуклюже отвернулся от зеркала, — не откажусь.       На кухне было чисто и пахло фруктовым чаем, его запах был слышен во всем доме — он будто силой усадил меня за стол, где были красиво разложены овсяные печенья и салфетки с красивыми рисунками. Хосок на подносе принес чайник и чашки из белого фарфора, которые блестели так ярко и ослепительно, что мне они показались даже приятнее и интереснее чая. Я, завороженный, наблюдал, как Хосок сперва разливал нам чай, сверкающий под ярким утренним солнцем, а потом, поставив чайник обратно на поднос, сел напротив меня и тоже принялся за завтрак. Чон не выдал своего удовольствия — он просто продолжил пить, сохраняя спокойное выражение лица.        — Вкусно? — спросил Хосок, увидев, как я с пустыми глазами пью горячий чай и изредка обжигаю язык.        — Да, вполне, — пробубнил я. — Ты один здесь живёшь?        — В основном — да. Родители работают в городе, а я слежу за нашим небольшим хозяйством.       Нифига себе небольшое! Да я никогда в своей жизни не видел такого скопления мяса, шерсти и проблем одновременно.        — Часто в городе бываешь?       — Немного глупо спрашивать такое у человека, который учится с тобой в одном университете, — Хосок вскинул бровь и слегка улыбнулся.        — Прости. Сложно добираться отсюда до универа?        — Нет, главное — успеть на автобус.       — И во сколько он приезжает?        — В семь утра.        — Так рано?! — у разбалованного городской жизнью меня едва ли не отвисает челюсть.       — Расписание такое, — пожимает плечами Хосок. — Перед этим нужно еще покормить животных, так что встаю я где-то в пять, а бывает и раньше.       Я слушал и не верил своим ушам. С самого детства я любил до обеда спать в своей кроватке, минуя несколько будильников подряд. После начала учёбы в университете я подумал, что утренние пары меня хоть немного организуют, но меня хватило ненадолго, и я вновь стал совой, боготворящей долгий сон. Я был бы морально не готов вставать так рано, ещё и ради какого-то автобуса. А другого выбора-то и нет.       Теперь я понимаю, почему он уточнил, уверен ли я в своем желании пожить именно с ним. Была бы моя воля — я бы допил этот божественный чай и тут же сбежал, но невидимые цепи сковали меня и оставили сидеть здесь, на кухне домика в деревне, даже когда Хосок ушёл в свою комнату спать. Я продолжил пить уже остывший чай и обдумывал, что же мне завтра делать. Я не мог собрать все мысли в кучу, думал, что подготовка к экзамену поможет мне отвлечься от ненужных мыслей, но это лишь больше прибавляло топлива моей бессоннице. Завтрашний день обещает быть сложным, и такие дни я обычно продумывал с утра до вечера, готовился, чтобы хоть как-то облегчить свое положение, но на этот раз мне придется избавляться от проблем по мере их поступления, но никак не сейчас, когда мои мысли подобны каше.       Хосок до вечера работал в поле и занимался скотиной, а я сидел в душной комнате, уткнувшись в стену, и слышал лишь журчание воды из-под шланга и мычание коровы во дворе. Какое-то уныние, не посещавшее меня очень давно, одолело меня и даже не позволило съесть кусочек вяленой говядины за ужином. Никто из друзей так и не написал мне, хотя это было бы уже слишком для них. Я привык думать, что те, с кем я веселился буквально месяц назад: с кем я плавал в бассейне, курил кальян, зажигал на вечеринках — все, кто считал себя моим другом, обязательно мне помогут, но они будто испарились, словно их слов, дружбы и их самих никогда и не было рядом.       Я почувствовал одиночество от этих мыслей — то самое чувство, которое я, казалось бы, должен был испытать по приезде сюда. Всё изменилось, но почему-то в мою наивную голову до сих прокрадывались воспоминания о том, как мы с Чонгуком играли в одной песочнице, как он признался мне в своей страшной тайне, а я не утаил свою в ответ, как мы вместе ходили за ручку и как плакали, обнимая друг друга, когда я уезжал в Сеул, казалось, навсегда. Всё забылось так, будто ничего и не было. Друг действительно познается в беде, и я осознал это очень ясно сейчас.       Весь вечер и пол ночи я провёл в своей комнате, лёжа на полу и всё время проверяя свою почту на наличие нового письма. Было желание удалить все контакты, но я понимал, что ещё не готов к такому радикальному решению. Я уснул, когда полностью опустошил себя своими мыслями и переживаниями; я так устал, что даже лежать с открытыми глазами уже не было сил. Будильник я не завёл, да и одеяло не достал — я просто уснул на полу, не раздеваясь.       Но, когда я проснулся на следующее утро, я лежал на мягкой подушке под одеялом, из-под которого не хотелось вылезать.

***

      В этот день должна была состояться важная лабораторная, к которой отчаянно готовился каждый с нашего курса. В последнее время я был слишком занят поисками жилья и совсем забил на учебу — несколько дней подряд я даже не открывал тетради с заметками. Конечно, для преподавателя это не было оправданием, и, как бы мне не хотелось отсрочить день сдачи, я мог лишь мечтать об этом. С утра я пытался хоть что-то выучить, а Хосок в это время занимался хозяйством. Как он только успевает и работать, и всё учить? Чон был либо невиданным гением, либо мастерски круто списывал и подлизывался к учителям.       Я проснулся в шесть часов, как и велел мне Хосок, еда была уже на столе, и от ее вида у меня потекли слюни. Я вдруг пожалел, что не отведал ту говядину. Заботливый Хосок пристально следил за тем, чтобы я все скушал — боюсь, если бы я отказался, мне бы силой запихнули всю пищу в рот. Поэтому я съел всё до последнего зёрнышка риса, оставив лишь пустые тарелки.       Чон собрался быстрее меня, его вещи были заранее поглажены, учебники сложены, лицо умыто и бодро, будто он спал не пять часов, а все десять и, конечно же, выспался. Я же пытался не упасть от бессилия, параллельно пытаясь не сомкнуть глаз. Сон хотел меня одолеть, но я не поддавался и уверенно шел с Хосоком к остановке, неся на спине тяжёлый рюкзак. Мы молчали и почти не говорили, но я чувствовал с ним ментальную связь (ну, или хотя бы что-то на нее похожее). Хосок был одет, как офисный работник, а я лишь поменял футболку, закинув вчерашнюю в стирку.       На остановку мы пришли ровно в семь, автобус как раз показался из-за деревьев и, ярко светя фарами, подъехал к нам. Хосок зашёл первый и оплатил проезд, а мне оставалось лишь похлопать глазами и сесть рядом с ним в совершенно пустом автобусе. Чон сразу повернулся к окну, не собираясь заводить разговор — может, он просто любил сидеть в тишине, так что я не стал к нему лезть. У меня была задача посерьезнее: я должен был подготовиться к лабораторной в самых неблагоприятных для этого условиях. Учебник не выскальзывал из моих рук до самого начала пары, которая собиралась решать мою дальнейшую судьбу.       Профессор пришёл вовремя со стопкой тетрадей в руках. Заболтавшись обо всем на свете с Чонгуком, я совсем забыл про лабораторную и про то, что вчера хотел удалить его контакт. Я словно забыл обо всем, поглощенный счастьем общения со своим лучшим другом.       — И каково это — жить с Хосоком? — поинтересовался Чонгук, когда нам раздали тетради. —— Как с котом, которого ты видишь только тогда, когда тот проголодался, — сказав это, я вдруг словил короткий взгляд Хосока, обернувшегося на меня. Неужели он всё слышал? — Слушай, — я продолжил уже шёпотом, — а у Хосока кто-нибудь есть?        — Что? Почему ты вдруг спросил?       — Просто интересно, он сам ничего о себе не рассказывает, — по правде говоря, я и не спрашивал. — Ну так что?       — Я никогда его ни с кем не видел, но и намеренно за ним не следил, не имею привычку влезать в чужую жизнь, — врун, в мою жизнь он всегда лез, когда его не просили. — Если он не хочет с тобой разговаривать, то я не понимаю, почему он разрешил у себя пожить.       Вот и я этого не понимаю. Я смотрел на затылок Хосока и пытался узнать, о чём же он всё-таки думает. У него нет ни друзей, ни второй половинки, он живёт в деревне и в одиночку ухаживает за хозяйством. Почему его жизнь сложилась именно так? Не думаю, что Хосок мог бы терпеть такую жизнь, если бы она ему не нравилась, но что-то меня всё равно смущало и настораживало.        — Чонгук, слушай, а Хосок?.. — не успел я договорить, как в мое ухо кто-то громко прокашлялся.        — Мистер Пак, — вся группа уставилась на меня и учителя, склонившегося над нашей партой. Меня передернуло от страха.       — Смотрю, вам с мистером Чоном сложно делать лабораторную вместе.        — Нет, совсем нет, — я стыдливо уставился в свою пустую тетрадь, но преподаватель всё ещё обжигал меня взглядом.       — Думаю, вам стоит пересесть, — мужчина положил ладонь мне на плечо. — Вот, к мистеру Чону, например, — он указал рукой на Хосока, сидевшего одного на парте.       Я не стал противиться, поэтому быстро перенес свои вещи к Хосоку. Он даже не шевельнулся, продолжив заполнять отчёт перед началом работы. Я тоже решил не отставать и побыстрее уже закончить с этой психологической пыткой. Прочитав задания, я понял, что ни с тестовой, ни с практической частями я справиться сам не смогу. Я, конечно, попытался сделать хоть что-то, но безрезультатно: абсолютно всё вылетело из моей головы. Дальше отчёта я не продвинулся; осознание этого сдавило мне горло, и я не смог даже повернуться к соседу сзади, чтобы спросить ответ хотя бы на один вопрос.       Вдруг чей-то мизинец робко коснулся моей руки. Я посмотрел на Хосока; он нервно сглотнул и слегка подвинул тетрадь ближе ко мне. Сначала я не понял, для чего он это сделал, ведь у нас разные варианты, но потом я заметил, как карандашом в ряд были выписаны ответы. Ответы на мои вопросы. Я чуть не взвизгнул от удивления, но Хосок вовремя прошептал:       — С практической частью позже помогу, — он посмотрел на меня так проникновенно и... заботливо? — Выпиши пока это.       Я не поверил своим глазам, а руки быстро стали заполнять таблицу для ответов, внося один номер за другим. Через какое-то время, как раз под конец пары, все задания были выполнены, Хосок решил все за меня, а я лишь послушно и старательно всё списал. Я подумал об этом только когда сдал работу: почему же Хосок продолжает мне помогать? Я очень хотел отблагодарить его, такого для меня никогда и никто не делал, ни один из моих друзей. Меня это тронуло до глубины души, потому что Хосок рискнул собой и своей оценкой, чтобы меня спасти: его ведь могли наругать и отобрать у него работу. Но он все равно это сделал       А я всё ещё не мог сказать ему «спасибо».

***

      — Да, дедуль, доброе утро, — на следующий день, перед тем, как уехать в универ, я получил звонок от деда, что застал меня врасплох прямо у двери.       Шепнув Хосоку «я сейчас», я сел за стол на кухне. Дедушка стал рассказывать про ремонт, сколько всего там переделали и сколько денег на это ушло. Я, конечно, был рад, но хорошее настроение улетучилось, стоило мне узнать цену моей невезучести. Я думал, что теперь всю жизнь буду обязан своему дедушке, и от этого мне стало ещё стыднее. — Да, конечно, я загляну на выходных. Да, пока, дедуль.       Я положил телефон в карман и погрузился в свои мысли, позабыв, что Хосок до сих пор ждёт меня у двери. Я не мог искренне извиниться перед дедушкой, как бы не пытался: он начинал добродушно смеяться и говорил, что рад уже тому, что со мной все в порядке. Люди заботились обо мне, не требуя ничего взамен, прощали ошибки и помогали в беде, а я? Что я делал для других?       Я всегда приносил лишь проблемы, причем не только себе, но и другим людям — моим близким, которе всегда меня прощали.Я был наивен, но искренен, и этим можно было бы легко воспользоваться, но мир тоже пожалел меня по непонятным причинам, будто считал, что моей невезучести хватит сполна. Я лишь пытался жить честно: хотел отучиться, найти надёжных друзей, построить карьеру, завести семью, но главное — сделать всё это самому, но стали всплывать проблемы, с которыми я не в силах справиться.       Я понял, что друзей у меня нет. Настоящая дружба не строится за счет совместных шотов на вечеринках и прошлых симпатиях к человеку. Возможно, поездка к Хосоку сделала меня немного мудрее.       — Эй, Чимин, ты идёшь? — Хосок недовольно выглянул из-за угла, но, увидев моё почти плачущее лицо, тут же разволновался и подбежал ко мне. — Чимин? Ты чего?       — А? — равнодушно посмотрел я, смахнув слёзы и натянув дежурную улыбку. — Я уже закончил, можем идти.       Пытаясь сдержать эмоции, я прошёл мимо Хосока, но вдруг он бережно и напористо схватил меня за плечи и прислонил к стене коридора. Хосок был крупнее и взрослее меня, что делало его действия более уверенными. Я был готов полностью довериться ему, словно знал всю свою жизнь, по правде — меньше недели. У меня не было смелости посмотреть ему в глаза. Я нуждался в поддержке и в объятиях, но лишь молча стоял с Чоном у стены, слушая противное тикание часов. Я робко протянул к нему руки, будто собираясь обнять его, но вовремя одернулся, понимая, что я только что собирался сделать. Я не должен поддаваться чувствам и стоять столбом, когда Чон анализирует меня взглядом, раздевая душу.       — Чимин, — Хосок говорит медленно и будто пытается подобрать слова. Но громко залаявшая Шанти не дала ему продолжить.       Чон оставил меня и выскочил на улицу, боясь, что с ней что-то случилось, и я тоже последовал за ним, даже не надевая обувь. Когда я вышел во двор, Хосок уже сидел возле взбудораженной Шанти, что держала в зубах его кроссовок, который он потерял несколько дней тому назад. Я облегченно выдохнул, когда увидел счастливую улыбку Чона и услышал его смех — такой же задорный и весёлый, как лай его питомца. Он потрепал собаку за голову и взял в руки потрёпанный и искусанный кроссовок. Хосок крепко обнял свою собаку, благодаря за помощь, и чмокнул в ее в сырую от влаги макушку.       Этим утром был дождь, так что трава ещё не успела высохнуть, и мы с ним промокли, становясь еще мокрее с каждым довольным прыжком Шанти. Хосок поднялся с колен и подошёл ко мне, присоединившись к просмотру выглянувшей радуги на небосклоне. Он улыбался, глядя на неё, а я не мог оторвать взгляда — я видел её вживую в первый раз.       — Чимин, — Хосок вдруг неуверенно взял меня за руку, и не успел я ничего сказать, как он продолжил: — Любой дождь ведёт за собой это. Яркую и великолепную радугу. Переждать дождь стоит хотя бы ради того, чтобы ее увидеть, понимаешь меня? Я, задержав дыхание, смотрю на него и вижу радугу в его глубоких глазах. Да, кажется, понимаю. Мои щеки покраснели от одного лишь прикосновения рук, а Хосок, похоже, и не собирался меня отпускать, лишь сильнее скрещивая наши пальцы. Его ладонь намного больше моей. И смотрится это идеально.       — Там, в коридоре, — произносит Хосок, — я хотел сказать, что благодарен тебе. Я рад, что ты здесь, со мной, — он улыбался абсолютно искренне, без стеснения, потому что он никогда не стыдился своих чувств и эмоций. А я?       — Д-да... — я засмущался и опустил голову, не осмеливаясь сказать, что тоже рад его присутствию рядом.       Почему же Хосок благодарит меня? Я принёс ему только неприятностей и хлопот, мне всегда было стыдно перед ним, перед его милосердием и чуткостью. В трудную минуту Хосок меня успокоил, помог собраться с мыслями и научил тому, что понял сам. Мудрость хёна заключалась не только в хороших оценках; он многое испытал на себе и сейчас дал мне хороший урок.       Все проблемы и загоны были у меня в голове. Когда я приехал сюда, я мечтал о крепкой дружбе, любви, но не видел хороших людей из-за пелены глупости и зова прошлого. Хосок ее уничтожил, выпутал меня из этих оков, и я посмотрел на этот мир совершенно иначе. Я сам выбрал себе таких людей, которые лишь притворялись моими друзьями. Чонгук был моим самым лучшим другом, но дружба эта забылась давно. Мне не стоило искать бесконечные компании, с которыми можно провести хорошо вечер только тогда, когда им это нужно. Не стоило ненавидеть себя за то, кем я являюсь — я не мог принять себя только потому, что не имел того, чего бы мне хотелось: денег, машины, хорошей квартиры. Я мечтал о каком-то материальном благополучии и видимом счастье, но теперь я понял, что эти ценности — совсем не то, что я хотел бы на самом деле.       Я хочу извиниться, сказать «спасибо» за всё, что Хосок сделал для меня, но ком вновь встает в горле, не давая мне этого сделать. Я смотрел в ноги, сжал руку Чона еще сильнее и тихонько заплакал, пока тот любовался бескрайней радугой. Я бы очень хотел разделять такие моменты с ним. Простой незнакомец, живущий в деревне за несколько километров от города совсем один, за несколько дней перевернул мою жизнь с ног до головы. Я понял, что обычных слов недостаточно, чтобы высказать всё, что я хотел ему рассказать. Я слишком многое хотел ему сказать.       — Ты в порядке? — заботливый шёпот Хосока опалил моё ухо и заставил всё тело дрожать. Этот парень действительно был не таким, каким я его себе представлял. Я наблюдал за ним и понял, что он намного добрее, жизнерадостнее и взрослее меня — да господи, он взрослее всех, кого я только знаю. Хосок мог дурачиться, мог быть серьёзным и самостоятельным, мог быть беспомощным и слабым — он ярок и многогранен, и именно поэтому, именно поэтому я вижу радугу в его глазах, ведь у него нет единственного цвета. — У тебя все глаза красные.       — Неправда, — пробубнил я, вытерев остатки слёз со своего лица. Наши руки уже давно привыкли друг к другу, поэтому, когда мы прекратили за них держаться, я почувствовал холод и вновь захотел это повторить. — Мы не опаздываем на автобус?       — Да вот уже опоздали, — Хосок по-доброму засмеялся, а я снова почувствовал себя виноватым. Увидев мой поникший вид, он заявил: — Сегодня мы отдыхаем! Можем шашлыки вечером пожарить, а сейчас можно на речку сходить, хотя, лучше к обеду, когда солнце нагреет воду, а ещё..       — Я хочу обнять тебя, — внезапно выпалил я, нервно перебирая пальцами. Хосок сперва удивленно смотрит на меня, будто не веря своим ушам, а после расслабляется и вновь очаровательно улыбается.       — Правда? Я... тоже этого хочу, — Хосок распахивает руки и прижимает меня себе, уложив свой подбородок на мою макушку. — Объятия делают людей по-настоящему счастливыми, не так ли? Даже цветов и сладостей не надо.       Я звонко рассмеялся и блаженно закрыл глаза, чувствуя, что смогу так стоять очень и очень долго.       — Ты выглядишь счастливым со мной, не хочешь остаться у меня навсегда?       — А можно? — отстранился от его груди я, глядя на него с робкой надеждой.       Хосок тут же засмущался и покраснел.       — Я же пошутил, ты чего, — смущенно пробурчал он. Вот так мне впервые удалось смутить Чон Хосока, отчего нам обоим стало смешно и весело.       — Знаешь, Чимин, — после минутной тишины говорит старший, — мне отец рассказывал, что история каждого человека начинается с какого-то запоминающегося момента. С чего началась история Пак Чимина?       — Сложно вспомнить, — нахмурился я и, немного подумав, рассмеялся: — По правде говоря, всё началось с разбитой тарелки.       — Серьёзно? — Хосок удивленно вскинул брови, а потом рассмеялся. — Интересненько. Расскажешь как-нибудь?       По зову сердца я встал на носочки и осторожно чмокнул парня в щёку, услышав удивлённый и одновременно восхищенный выдох. Ради этого лица Хосока, которое выражало и негодование, и шок, и некоторое подобие счастья, я был готов поцеловать его вновь, но на это у меня будет еще достаточно времени. А потому я решил сказать ему то, что должен был сказать все это время.       — Спасибо тебе. За всё спасибо, хён.       И это по-прежнему Пак Чимин — возможно, неудачник по жизни и разбитым тарелкам, но абсолютный везунчик в отношении Чон Хосока.