дружить в губы

У Вэнди голос ангельский и улыбка самая светлая и яркая; разговоры легкие — чаще всего ни о чем; а в глазах у нее — звездные искорки. Джено засматривается на губы ее, пока она вновь лепечет о чем-то, отпивает из чашки кофе и хихикает. За окном кофейни проносятся иногда автомобили, бегут горожане, пытаясь скрыться от вездесущего дождя под зонтами, а тут — своя маленькая Вселенная с терпковато-горьким ароматом кофейных зерен и сливок, центром которой на время становится Вэнди. И Джено взгляда отвести не может, потому что все внимание автоматически концентрируется лишь на ней, будто по закону природы. Ее бы лелеять и оберегать, одаривать беспрестанно сотнями улыбок, счастьем и весельем. Джено бы многое сделал, чтобы вновь и вновь ее смех слышать, видеть ямочки на ее щеках от беспрестанных улыбок, чувствовать исходящее от нее тепло, когда кругом промозгло и холодно. У Джено слова заканчиваются, и он просто осознает, каким благозвучным может быть человеческий голос. Он даже в слова не вслушивается, будто зачарованный. Потому что голос Вэнди похож на песню, тихую мелодию, которую отбивает капель по весне. Когда дождь заканчивается, и капли застывают лужами на тротуарах и хрустальным осколками на стеклах окон, мир вновь потихоньку оживает. Например, потому что Вэнди рядом, и Ли Джено от этого хорошо. Хорошо от того, что воздух свежий, что у него сердце сбивается через раз и курить хочется от нервов, но бросил он уже давно. А еще невероятно то, что когда они совсем случайно, невзначай, соприкасаются кончиками пальцев, по телу вновь пробегают разряды тока. Джено осмеливается взять Вэнди за руку. Осторожно, будто невзначай, переплетает их пальцы, ладошки. — Ты ведь не против? — и девушка отрицательно вертит головой, вызывая у Джено счастливую улыбку, а у себя самой румянец на щеках. Выходит все так, словно бы это сцена из сопливой дорамы, в которой непременно будет хэппи энд. Несмотря даже на то, что в жизни хэппи энды случаются крайне редко. Тучи вновь сгущаются, серыми мазками краски раскрашивают осеннее небо. И прежде чем кто-либо из них замечают намечающийся ливень, с неба вновь срывается дождь. Внезапно. Они, как дети, бегут, промокая насквозь, смеясь от переполняющей беззаботности. Ноги промокают, шлепая по лужам. Влага пробралась уже даже под одежду осенней промозглой прохладой. Вдвоем они прячутся под навесом одного из магазинчиков, пытаются отдышаться и вновь хихикают. Промокшие до последней нитки. Близко-близко. Невыносимо, запредельно даже. У Джено от близости их сердце замирает, а затем с новой силой бьется. Он тянет Вэнди в ближайший переулок, где они наконец-то скрыты от дождя и посторонних глаз. Замерзшие. Смущенные. Беззаботные. Вэнди жмется близко-близко и все еще улыбается слегка. Ее щеки румянцем наливаются — Джено ее видит такой впервые. Он дыхание затаивает, смотрит ей в глаза безмолвно. — Ты мне нравишься, Ли Джено, — и эти слова будоражат, разгоняют кровь в венах и дурманят. И, словно по команде, Джено действует, как учил Джемин: мягко, медленно чутко. Ладонью по предплечью и дыханием по губам. Так, чтобы не разбить. Чтобы почувствовать то, чем так все дорожат. Чтобы чувства, переполняя, выбивали из головы любой здравый смысл. И крышу правда сносит. Джено целует губы Вэнди, нежные с привкусом вишни; у Джемина губы суховатые, слегка потрескавшиеся, солоновато-горькие. Вэнди целуется податливо, аккуратно, словно ветром по губам; Джемин целовал напористо, влажно. Ее пальцы застенчиво скользят по шее, как капли дождя; у того же они впивались в кожу, оставляя раскрасневшиеся следы. Они поцелуй разрывают, когда дышать становится тяжело. Стараются взять друг от друга как можно больше, хватаются и не собираются останавливаться. Горячо. Но что-то вообще не так. Джено кажется, что во время первого поцелуя он должен думать лишь о Вэнди, но не получается, потому что параллели с Джемином сами по себе на подсознательном уровне возникают. Может, потому, что его первый поцелуй был отдан Джемину. — Увидимся, — смущенно улыбается Вэнди и машет вновь на прощание, когда дождь заканчивается, и солнце выглядывает из-за облаков. Она скрывается за углом одного из переулков, и улыбка, лишь недавно натянутая на лице Джено, пропадает. Он закуривает сигарету, завалявшуюся на дне рюкзака, не с первого раза; ругается под нос, когда во второй, третий, четвертый раз не получается поджечь кончик самый. Почти врезается угрюмо в проходящих мимо людей. И замирает посреди улицы. Держит сигарету между зубов, но не поджигает. Мимо него буквально пролетает то, что ему даровано судьбой, а он просто откровенно это не замечает. Пытается заметить, но каждый раз какая-то важная деталь от него ускользает, будто одна единственная потерянная часть пазла. Осмыслить происходящее он пытается и не раз, и не два, а куда больше. Но мозг отказывается давать ответ, а обращаться к сердцу слишком страшно, потому что его языка Джено не разбирает совсем. Он предпочитает в такие моменты пускать мысли на самотек: так проще. Потому что тогда думать не надо, переживать тоже. Потому что скинуть это все можно на разыгравшееся воображение или буйные гормоны, или что-то там еще — поток сознания. У Джемина голос скорее дьявольский. У Джемина улыбка самая родная и исцеляющая, хоть и временами раздражающая. У Джемина разговоры всегда глубокомысленные, далеко не поверхностные. У Джемина в глазах — полыхающие угольки. У Джемина есть что-то, без чего жизнь Джено не станет никогда прежней. ; У Донхека новое хобби — донимать Джено вопросами о Вэнди. В некоторые моменты Джено даже кажется, что тот переживает за его личную жизнь больше, чем за свою собственную. Но вопросы чаще всего касаются именно Вэнди: о ее интересах, увлечениях, любимом кофе и цвете. Эти допросы спонтанные и скорее всего вовсе неосознанные для Донхека, но Джено ведь все видит и отлично понимает — это сложно не заметить. Он отчаянно влюблен, хотя это с трудом замечает. Может, даже не особо осознает. И у Джено почему-то на душе становится паршиво от того, что, возможно, отбирает у него шанс. — Так вы прям под дождем, да? — мечтательно спрашивает Донхек, а Джено в ответ лишь кивает, когда они вдвоем сидят вновь в огромном холле университета, оккупировав один из подоконников. — Прямо как в каком-нибудь старом фильме. Только в таких фильмах во время поцелуев не думают о других девушках, а тем более — о парнях. От этих мыслей и прошедшей бессонной ночи у Джено голова раскалывается, боль неприятно пульсирует в висках, а глаза выжигает сухость такая, которая бывает только в пустынях без дождей долгие мучительные годы. У Джено противоречия острыми иголочками впиваются в кожу, в сердце и не дают трезво рассуждать. То, чего он так долго жаждал, теперь в его руках; но такое чувство в груди, словно это вовсе не то, чего он по-настоящему хотел. По щеке внезапно разливается тепло, и Джено возвращается реальность, понимая, что на него смотрят глаза Вэнди, а на щеке теперь красуется след от ее помады. — Привет, — произносит она и целует теперь быстренько в губы, словно дразнит. — Привет, — выходит сухо. Пахнет сладкой, даже приторной, вишней. — П-привет, — пытается следом неловко встрять Донхек. Вэнди переводит взгляд на него так, словно до этого и вовсе не замечала. — Я Донхек. Девушка кивает тому в ответ и вновь свое внимание концентрирует на Джено, пока его друг безбожно вздыхает. Она легкий поцелуй оставляет на кончике носа, от которого по телу пробегается приятная дрожь и произносит: — До вечера, — а потом убегает куда, как обычно, немного суетливо и спонтанно, как всегда и появляется. У Донхека на лице расцветает улыбка, и Джено может поклясться, что тот точно сияет ярче самого солнца, которое сегодня необычно тепло греет, несмотря на осеннюю пору. За окном деревья постепенно окрашиваются в золотистые цвета. У Джено любовь окрашивается в такие же оттенки. Вот только эта любовь непонятная и совсем не такая, какой он себе ее воображал. Но, наверное, любовь она такая и есть — непредсказуемая? ; Никотин впитывается в кожу, как самый едкий парфюм. От прикосновений на коже остаются темно-пурпурные следы, как от свежего сока шелковицы, съеденной в детстве. Поцелуи на губах застывают колкостью, горечью, недосказанностью и легким смущением. У Джемина на бумаге — портрет Ли Джено в три четверти, немного небрежный, но все равно с душой. Грифелем по страницам скетчбука — плавно, ладонью по волосам — грубо, дыханием по шее — жарко. За окном медовыми красками расплывается закат, будто пейзаж акварелью по тонкой бумаге. С улицы веет холодком через приоткрытые створки. Ветерок небрежно подхватывает тонкие, словно тюль, шторы, которые под редкими порывами начинают танцевать, как неспокойный призрак, душа, которая так и не нашла покоя. Она по стенам скользит тенями буровато-алыми, синевато-сливовыми. — Не двигайся, — просит Джемин, когда Ли засматривается то ли на закат, то ли на трепетного, усердно вырисовывающего его портрет Джемина. Джено уже привык иногда становиться натурщиком для того. Джемин говорит ему, что он красивый очень (только с точки зрения художника, конечно), а Джено отвечает, что тот лишь льстит, чтобы он смог вновь позировать. Джемин лишь кивает и улыбается кончиками губ. Друзья ведь всегда готовы друг другу помочь. В последнее время между ними повисла некая недосказанность, будто предложение, оборванное на полуслове, фраза на кончике языка, которую никто так и не осмеливается произнести; потому что как только кто-то это произнесет, мир по всей видимости разрушится, магия рассеется и ничего никогда не станет прежним. Иногда Джено хочется, чтобы они и вовсе никогда не встречались: в одном театральном кружке, в одной старшей школе, в одном университете — никогда бы даже не виделись и словом не обмолвились. Между ними — искры пламени и холодные ветра. Джемин переменчив, а Джено никак к этой переменчивости привыкнуть не может. Но и без нее теперь тоже никак вообще — тускло, уныло, одиноко. — Поверни голову немного вправо, — вновь разрушает тишину Джемин. Джено повинуется, делая так, как просит тот. — Нет, не так, — шипит, будто недовольно, Джемин. Он откладывает свой скетчбук и походит резко и близко так, что Джено чуть не шарахается. Он без всяких «можно?», «вот так», «сюда» своими пальцами касается лица Джено и аккуратно поворачивает, задерживаясь зачем-то на несколько слишком долгих ненужных секунд. На месте прикосновений чувствуется жар от его рук и взгляда, которым он так тщательно изучает каждый изгиб и деталь. Вся их дружба — одна несуразная случайность, начавшаяся со страсти к театру. А теперь они и вовсе стараются об этом не вспоминать: роли сыграны, пьеса окончена, финал под громкие овации, которые лишь в воображении. Да и менять ничего не хочется. Никто говорить не собирается об этом тоже. Лишь только в мыслях прогоняют вновь и вновь воспоминания подобно кинопленке. Театральный кружок для детей в местном центре культуры: улыбки и приветствия ради приличия и случайные взгляды, ругань из-за мелочи какой-то, спор до слез и драка до стесанных коленок, локтей и разбитой губы. Через несколько месяцев тот ушел оттуда, через еще несколько недель кружок закрыли, а затем начались несколько довольно сумбурных лет подростковых драм, счастья и надуманных депрессий. Позже — старшая школа, когда Джемин по дурацкой случайности на последнем году обучения оказался в том же классе, что и Джено. Он сперва даже не узнал его, а Джемин сразу же заприметил и начал стараться наладить контакт. Вновь школьный театральный кружок, но теперь без драк и споров: только искренние чувства на сцене, настоящие слова и неподдельные эмоции. После — никаких слов о будущем, об университете, взрослой жизни и подобном бреде, который так любят все обсуждать; потому что для них детство еще не окончено. Ни оставленных контактов, ни телефонов, ни звонков, ни сообщений — вообще ничего. И в конечном итоге, как бы смешно или иронично это не было, они сталкиваются в коридоре одного университета. «Привет» «Привет, — недоумение и последующая за ней ухмылка, — опять». Дурацкие случайности. «Если Вселенная пытается дать мне такие намеки, то я их искренне не понимаю», — думается Джено, хотя понимает, что откровенно лжет самому себе. ; И вновь эти улыбки, смех и звездочки в глазах, словно на репите. Заевшая песня в стареньком плеере, которую никак выбросить из головы не можешь, хотя от нее уже почти тошнит. Вэнди обладает той магией, от которой тело сводит от очарования, и от этой магии защититься невероятно сложно. Так и Джено пал под ее чарами. В душе расцветают бутоны, но все они искусственные, непохожие на настоящие, — искусная подделка. И понимать это становится почему-то больно. Они цветут, но не благоухают, не радуют глаз, не искрятся свежей росой на лепестках. Красивые, но унылые, невзрачные — пока не приглядишься, точно спутаешь с настоящим цветком. Слишком наигранно: не так, как в пьесах, постановках, поэзии. Все прозаично, как в настоящей жизни: довольно незаурядно и очень сложно. Напротив за столиком сидит она — чудесная, замечательная Вэнди, которую сравнить ни с кем и ни с чем невозможно. Но какой же это абсурд — чувств Джено к ней искренних ни толики не испытывает. То, к чему он так долго стремился, чего жаждал (и, кажется, искренне любил и почитал), теперь рассыпается хрустальными осколками по ледяному кафельному полу. И от этого чувства не сбежать, не скрыться. Загнанный в угол. — Эй, почему молчишь? — спрашивает она, когда между ними повисает тишина. Джено взгляд поднимает и не знает, что ответить. Лишь головой крутит, мол «не знаю». Может, потому что на ее месте должен быть кто-то другой? Тот, из-за кого действительно расцветают цветы, а в душе — вновь весна. Нет, не знойное лето, а свежая, ранняя весна, когда первые травинки пробиваются сквозь сырой грунт, а на деревьях лишь неуверенно набухают почки. На этом месте может оказаться лишь один единственный человек — один раз и на всю жизнь. Затем — лишь копирки, бездарные подделки, те, кто похож, но никогда не станет этим человеком, — лишь на время позволяющие забыться. У Вэнди на лице улыбка: такая же яркая, но теперь будто скрашенная какой-то печалью. Она кивает головой и вновь отпивает немного из чашки ванильного латте без сахара; долго смотрит сквозь окно на суетливые улицы города, а затем берет свое кремового оттенка пальто и после тихого «пока» и поцелуя в висок колкого и очень нежного, будто последнего, уходит. Оставляет Ли наедине с мыслями. Джено нравится чувствовать на губах горький привкус двойного американо и сигарет. Он обожает вдыхать ароматы засохших красок и цитрусов, свежести и беззаботной юности. Трепетно касаться зарисовок и затем смотреть на измазанные грифелем пальцы. Видеть ухмылку. Чувствовать на каждом миллиметре кожи чужой изучающий, зоркий взгляд. Нравится смотреть на догорающие закаты сквозь тюлевые шторы, общаться с призраками-тенями на стенах, кляксами красок и старыми сценариями глупых постановок, играть в незамысловатые игры, есть безвкусные закуски и целоваться. И вновь поток сознания, который Джено выбросить из головы не может. И не старается, потому что лишь так получает самые точные и нужные ответы.