дружить в губы

Вновь Джеминовы губы на губах Джено. Суховатые, мягкие и раскрасневшиеся от их «тренировок». Снова его руки скользят неосознанно по коже Джено, заставляя того вновь вздрагивать, как в первый раз. В полумраке его уютной квартирки, в беспорядке листов бумаги и разбросанных по полу подушек. Джено не особо осознает, почему они до сих пор это делают, почему Джемин вообще на это все согласился да и как ему самому подобное в голову пришло: просить друга научить целоваться. Не абсурд ли? Джемин его за шею придерживает, губами напористо впивается. Он по-особенному нежный и страстный. И так с Вэнди не бывает. Абсолютный бред. Которого не избежать. — Уже все не так плохо, как было, — Джемин вытирает губы тыльной стороной ладони, все еще пытаясь отдышаться, когда наконец разрывает их «тренировочный». Они после этого никогда друг другу в глаза не смотрят — боятся. Может, просто Джено слишком испуган, чтобы признать, что с Вэнди ему поцелуи нравятся не так сильно. А может, Джемин жалеет, что на это согласился. — Ты классно целуешься, — произносит Джено, заполняя повисшую между ними тишину, восхищаясь навыками друга (?). — Я уже понял. Тот секунду спустя добавляет: — Твой стояк мне в ногу упирается, — Джемин шею потирает, а Джено только сейчас осознает. Он мгновенно отскакивает и краснеет, пытаясь оправдаться: — Это случайно, — бормочет Джено. — Я-я думал о Вэнди и… — Эй, не парься. Все нормально, — он смотрит без привычной ухмылки, заботливо, понимающе даже как-то. И Джено не очень осознает: это его раздражает или- или- или. Оно так и остается тяжким грузом, оковывающим сердце. Джемин цокает языком, будто бы не смог дождаться чего-то, встает, берет свои сигареты и направляется на балкон, чтобы покурить. Джено самому в комнате оставаться неуютно, поэтому он за ним хвостиком бредет. Его встречает свежий ветер, и легкая ткань футболки не спасает. Отсюда вид открывается захватывающий: на город, мельтешащий ночными огнями, на небо, усеянное еле видными звездами, на Джемина в конце-то концов. Тот настойчиво делает вид, что не замечает присутствие Джено. Джемин облокачивается на парапет и закуривает сигарету изящно так, с первого раза. Едкий дым уже ему под кожу впитался, хотя Джемину лишь восемнадцать с небольшим — Джено это давно подметил. А еще подметил, что он очень умный и до одури находчивый не по годам. Иногда совсем безбашенный, резкий, слишком прямой и бестактный. Но в этом его очарование, на которое клюют все девушки. И Джено понимает, что думает только о нем, потому что, похоже, и он сам клюнул. Еще много лет назад, когда познакомились они в одном театральном кружке, когда попали в один класс и в один университет. Но все это ведь дурацкое совпадение, не больше? Джемин выдыхает сероватое токсичное облако дыма. — Знаешь, ведь случайности не случайны, — Джемин почему-то говорит это так неожиданно и так кстати, что у Джено даже сердце замирает и перехватывает дыхание. Он умеет давать ответы даже на те вопросы, которые повисли в воздухе несказанными. У него голос глубокий, низкий, знакомый до каждой детали, когда тот шепчет что-то на ухо или задорно кричит, пока они играют в игры. До дрожи. — Все, что происходит, задумано не нами. Джено кажется, что в жизни ведь так не бывает, чтобы вот так вот. Вот так, как у них. Но все же осмеливается испытать судьбу. «Но мы ведь можем повлиять на задуманное». Он скользит по парапету рукой и касается ладони Джемина кончиками пальцев. Тот немного удивленно оборачивается и вскидывает одну бровь, но руку не убирает. У Джемина кожа не такая мягкая и шелковистая, как у Вэнди: она покрыта парой царапин и ссадин, но очень теплая. Такое тепло только от родной души. Джено все еще не осмеливается взгляд поднять, хотя понимает, что плавится от глаз джеминовых. Окурок сигареты летит куда-то вниз, как маленькая догорающая в свои последние мгновения звездочка. Туда, где суетящийся город, кипящая жизнь. Такой же кипишь и у Джено в груди, в голове — суматоха, в которой он пытается выцепить хоть одну причину, почему ему стоит сейчас остановиться. И не находит даже тогда, когда тянется за поцелуем к Джемину ближе и ближе, уже чувствуя разгоряченное дыхание, ярко контрастирующее с зябким осенним воздухом, и его бессменно согревающе-плавящим взглядом. Еще чуть-чуть — вот-вот и соприкоснутся губами. Джено век не открывает, чтобы не встретиться с прожигающими насквозь своей глубиной глазами. Он плавится, как воск свечи, от разгорающегося огонька. Но встречает на своих губах чужой палец и лишь тогда приоткрывает глаза, видя в считанных сантиметрах джеминово лицо такое же спокойное и сияющее даже во мраке. Ему сквозь землю провалиться хочется и исчезнуть прямо сейчас, а после — не видеться больше никогда. Джено вновь оправдаться пытается, понимая, что теперь все точно разрушено и быть, как прежде, не может: — Это все так странно, и я уже ничего не понимаю, и Вэнди ещ- — Просто заткнись, — мягко и немного грубо, как только Джемин умеет. Джено судорожно пытается скрыться от его взгляда хочет, но не выходит — никогда не получалось. И Джемин теперь сам тянется к Джено, касается пальцами острых скул, проводит по подбородку и щеке, которые вырисовывал сотни раз на бумаге и бесконечные миллионы раз в голове. Заставляет посмотреть в самые глаза. И целует. Резко. Быстро. Сладко. Горько. Зарывается пальцами в волосы и целует, целует, целует. А Джено лишь только успевает отвечать так же пылко и бездумно. Потому что теперь наконец-то совсем не «тренировочный», а настоящий. От него просто звезды перед глазами, и их бесчисленные мириады. От На Джемина — калейдоскопы, сбившееся дыхание и сердце, истекающее карамельным сиропом. Губы саднят от поцелуев, невысказанных фраз, чувств, переполняющих изнутри, и никотина. Джемин отрывается нехотя лишь от того, что дыхания не хватает. Он все так же придерживает чужой затылок своими горячими ладонями. Самым кончиком носа касается Джено. Дышит тяжело. Пробегается подушечками пальцев по шее, заставляя вздыматься табуны мурашек на теле Джено. Тот взгляд поднимает и встречается с глазами Джемина: ожидаемо прожигающими, с пляшущими огоньками и теплом. Это тепло способно согреть даже в нынешний осенний холод, пробирающийся будто бы ладонями ледяными под тонкую ткань футболки. — Это признание? — Это чертов поцелуй, Джено, — сквозь ухмылку и тяжелые вдохи. — Обычный поцелуй, а никакое, блять, не признание. Джено джеминовы слова пытается разобрать, которые, как и всегда, символами и намеками. И в то же время из всех сил старается понять, действительно ли на его губах осталась горечь от поцелуя или лишь след от сигаретного дыма. — Такой, который от переполняющих чувств? — у Джено лицо краской заливается, прежде и так раскрасневшееся. Джемин садится на парапет, свешивая ноги вниз. Смотрит вверх, где громкие звезды, а затем вниз, где тихие вечерние улицы. Молчит. И молчанием этим причиняет немыслимые раны. Джено страшно смотреть: на самого Джемина, который на самом краешке, на свои слегка дрожащие руки, на горизонт, где горят золотом не звезды, а сам город. — А если я скажу, что люблю тебя, что будет? — Попробуй и узнаешь, — произносит беспристрастно Джемин и выжидающе смотрит на Джено с вызовом. Джено медлит, потому что в любви никогда не признавался, и лишь только по сценарию умеет говорить все эти красивые, возвышенные слова. Только таких слов Джемин и заслуживает. Джено боязливо берет его ладонь в свою и оглаживает костяшки, тонкую кожу, сквозь которую узорами проступают синеватые вены. Пытается подобрать слова, которые подошли бы кстати, но они на кончике языка застывают простым и лаконичным: — Я люблю тебя, — Джено отдышаться не может никак и сердце успокоить. — Не просто как друга, а как кого-то намного более важного, без кого жить тяжело, без кого дышать невозможно. А за этими простыми словами кроется: «Давай притворимся что наша жизнь — это театр; а мы в нем — двое отчаянных актеров играющих глупую пьесу. Даже если посетителей в театре нет, мы будем продолжать играть наши роли так же отчаянно и вдохновенно, как и прежде. И ничего нам не сможет помешать: ни восторженные овации, ни осуждающие взгляды, ни недовольный свист. Как и раньше. Мы просто продолжим играть самих себя бездумных, несмышленых и ничего непонимающих в любви». Все-таки Джемин — тот самый непременный центр Вселенной, а Вэнди — лишь мгновенная вспышка, сверхновая, ослепляющая своей яркостью. Джемин — таинственный, Вэнди — открытая. Вэнди оберегать нужно, а Джемин скорее тебя сам защитит, пускай никогда этого даже не скажет и не признает. Он в себе кроет истинную доброту и любовь, которой у других нет, от которых мир красочнее становится. Теперь джеминовы ладони накрывают своим теплом руки Джено. — Ну ты и выдал, — произносит после долгой паузы Джемин с какой-то горькой усмешкой — такой же горькой, как и дым его сигарет. Губы Джемина не самые мягкие: они суховатые и с привкусом соленых чипсов, но все равно самые приятные в мире. Их только целовать и целовать. Джено это и делает вновь и вновь горячо, жарко, с любовью и нежностью, горечью ожидания и сладостью такой, которая бывает лишь от искренних чувств. Джено кажется, что в этот момент слышит музыку Вселенной: каждый взрыв сверхновой, движение галактик, планет и звезд, пролетающие мимо кометы и метеориты — они все поют, творят мелодию, подобной которой он еще никогда не слышал. Оглушающая вспышками огней, чувств, эмоций. Приводящая в движение каждую частицу тела. Доводящая до исступления и покалывания электрическими зарядами по коже. От нее кровь закипает, заставляет сердце биться быстрее. Чувствовать то, что прежде было чем-то не большим, чем наивная фантазия. — Знал бы ты, как сильно люблю тебя я, — произносит Джемин, как самый оглушающий аккорд. Кульминация. Большой взрыв. Нежностью обдает. Жаром обжигает. Пытается высказать своими поцелуями, прикосновениями, сбивчивым дыханием и быстрыми-быстрыми ударами сердца то, что не может выразить словами. И все равно мало. Потому что чувства — годами; поцелуи и слова — секундами. Джемин искренне любит. Любит так, как никто другой: горьким сигаретным дымом, еле заметными улыбками, случайными прикосновениями, портретами на холстах, серым грифелем на кончиках пальцев, звездами на небе. От любви его тело немеет и вновь оживает. Любовь. Любовь разве нужно искать? Она ведь всегда тут была — под самым боком. Стоит проявить немного больше внимания, придать обычным, повседневным вещам новые оттенки, и мир заиграет новыми красками. Любовь — она рядом, она незаметная, она в простоте. И от любви не скрыться. Она настигает неожиданно, впивается мертвой хваткой и не отпускает. Джемин тоже не отпускает. Джено держит так же крепко. Они друг друга из объятий не выпускают. Своим сиянием их обволакивает ночной город, звездное небо и бесчисленное число искорок, которые в воздухе тут и там от их близости. Джено кажется, что ничего в мире, кроме Джемина он не видит; не слышит ничего, кроме его голоса; не чувствует ничего, кроме его касаний. Джено под собой ощущает мягкость дивана, когда они вскоре скрываются от холода в комнате, жар и подступающее чувство немыслимой трепетности, словно бы в животе и правда поселились бабочки, а руки и ноги вдруг стали ватными и непослушными. И вдруг в кармане вибрирует телефон. Джено нехотя его достает и видит сообщение от надоедливого Донхека:             fullsun: ну и как там свидание? Джено про себя отвечает: «Лучше некуда». Джемин вопрошающе смотрит, и Джено думает отбросить телефон в сторону, но все-таки решает написать кое-что вдогонку:             nojam: почему бы тебе не пообщаться с вэнди? ты ей, кажется, нравишься. А затем откладывает телефон подальше и вновь заваливает Джемина на диван и целует, целует, целует. Чтобы наверняка. Без «тренировочных». Чтобы до саднящего чувства, до дрожи в теле и искренних улыбок. Может, их театр — это нечто большее, чем просто роли, заученный наизусть сценарий и притворство. Скорее — это настоящая жизнь, от которой дыхание перехватывает, по щекам слезы бегут и хочется смеяться от всей несуразности и глупости. Они ведь еще совсем дети, которые слишком страшатся своих собственных чувств. Джено может думать лишь о звездах перед глазами, о бешено стучащем в груди сердце и о Джемине. Потому что отныне его жизнь прочно связана с ним, несмотря ни на что: прямо тут, в небольшой уютной квартирке, на диване среди мягких подушек и разбросанных листов бумаги. Джено больше не боится о разрушенной дружбе, потому что он приобрел теперь нечто намного большее и значимое, а точнее — наконец-то понял то, что у него давно было под носом, хотя он сам упорно это игнорировал и не замечал. Наверное, любовь она такая и есть — в хаосе, в неожиданности, в мелочах, в неловких прикосновениях и глупых фразах, безрассудных поступках и в неизведанных прежде эмоциях. У Ли Джено любовь в оттенках предзакатного неба, сигаретного дыма и графитной пыли, остающейся на коже пепельно-серыми следами. Наверное, любовь в Джемине, и раскрашена она лишь в его оттенки.