Похищение

ЧонГук буквально вдавливал педаль газа в пол. У него был адрес и лишь одна цель: успеть. Как он мог так ошибиться? Он ведь знает и помнит все правила, прокручивает их вновь и вновь у себя в голове перед каждым новым делом. Что его заставило отступиться от одного из самых главных правил? Он не знал и ненавидел себя за это. Он ехал спасать не просто консильери, он ехал спасать своего друга. Обработанная Джином рана на щеке болела, всё тело бил единый удар адреналина, руки на руле еле успевали реагировать на появляющиеся на дороги машины и повороты. Вот уже видно тот самый дом и узкую улицу. Весь первый этаж высотного дома был занят японским рестораном. Неудивительно, ведь им владела якудза. Якудза, даже в мире мафии, представляет собой уникальную организацию, единственную в своём роде. Структура её такова, что все входящие в неё люди чётко распределены, если можно так выразиться, на интеллектуальную и боевую группы. Первая состоит из администрации, юридического консультанта и бухгалтера; вторая — из старших и младших лейтенантов и старших и младших братьев. Во главе обеих групп один человек — глава якудзы. Человек по имени Акаи Казе был главой дочерней группировки одной из организаций якудзы в Токио. Самого Казе и его людей отправили в Корею, развивать бизнес. Акаи, в честь себя дав своей группировке имя «Кровавый ветер», подчинялся одной из самых крупных организаций якудзы в Токио — «Сумиёси-кай» — численностью в три тысячи сто человек под предводительством Нисигути Сигэо. Чон остановился в квартале от нужного дома. Выйдя из машины, он поймал на себе несколько заинтересованных взглядов и, вспомнив про рану на лице, надел чёрную маску. Он торопливым шагом, то и дело прерывавшимся на бег, приближался к чёрной улице без фонарей. Он прижался к стене и свернул в темноту. И вовремя. Дверь служебного входа ресторана открылась, из неё вышвырнули тело, которое со стуком упало на холодный асфальт. У ЧонГука сбило дыхание, он не отрываясь всматривался в темноту, пытаясь уловить малейшие движения тела, лежавшего среди мусорных мешков у стены соседнего дома. Из той же двери вышли два японца, один в джинсах и кожаной куртке на голое тело, покрытое красно-черными татуировками драконов, японских надписей и прочего; второй был невероятно худым, в спортивных штанах и футболке, с одной видимой татуировкой на шее, изображавшей эмблему организации «Сумиёси-кай». Глаза худого блеснули в темноте, на секунду задержавшись на том месте, где сидел ЧонГук, и устремили свой пустой режущий взгляд на напарника. — Ну что? — скрипя нотами, спросил он. — Закончили. — прохрипел второй, пнув тело на асфальте. Они оба скрылись за дверью. ЧонГук еле выждал показавшиеся вечностью несколько минут и бросился к другу, который, как он надеялся, был ещё жив. ЮнГи лежал в груде чёрных мешков с мусором весь в крови, запрокинув голову назад, раскинув руки в стороны. Чон поднял его, перекинул через плечо, почувствовав холод его кожи, и дрожа пошёл к машине. Он уложил Мина на пассажирское кресло, с заранее откинутой спинкой, сел за руль и вновь вдавил педаль газа в пол. Кровь была повсюду: на лице ЮнГи, на его одежде, в салоне машины, на одежде ЧонГука, на его руках. — Господи, хён, очнись! — отчаянно воскликнул ЧонГук, срываясь на хриплый крик, — Пожалуйста! Чёрт, как я облажался! Ответа не последовало. Чон яростно ударил руль ладонью. Он протянул ладонь к шее старшего и постарался нащупать пульс, но то ли от волнения, то ли от жуткого состояния его друга он не смог его почувствовать. От этого ему стало ещё хуже. Доехав до дома, он взял ЮнГи на руки и как мог быстро пошёл в дом. Он выбил ногой входную дверь. — Джин! Джин! Сюда! — с порога закричал он, — Джин, чёрт возьми, где ты? Джин буквально спрыгнул с верхней ступени лестницы, как только увидел вошедшего. — На стол! — старший ринулся за своими вещами. Чон положил ЮнГи на стол в столовой, где год назад лежала девушка с порванной ногой. Сейчас же перед ним лежал его друг, почти брат, один из самых близких ему людей, и сам ЧонГук и был в этом виноват. — Отойди! — Джин поставил портфель на стол рядом с Мином, — Уйди, не мешай мне! В его голосе слышался страх и волнение, которых там не было уже много лет. ЧонГука взяла сильная рука за предплечье и вывела из гостиной. НамДжун шёл, опустив голову, сжав губы. — Хён, а что если он… — еле выговорил Чон. НамДжун посмотрел на него тёмными глазами. — Значит, у нас не будет консильери. — безобразным от спокойствия голосом сказал НамДжун, — Иди умойся. — Отвали! ЧонГук вырвал свою руку из слабой хватки Кима и бросился обратно в гостиную. Джин склонился над лицом ЮнГи. — Очнулся? — полным надежды голосом спросил Чон. Джин слабо кивнул. Чон встал рядом с ЮнГи и навис над ним, схватив за руку. — ЮнГи, хён, прости! Я идиот, я знаю, умоляю, скажи что-нибудь! — испуганно тараторил он. Лицо Мина было жутким: рот был разрезан с правой стороны, оголялись красные от крови зубы, один глаз выбит, сломано ухо, в оставшемся целом глазе застыли боль и ужас; четыре ногтя были вырваны, несколько надрезов на животе кровоточили, парень еле дышал через разбитый нос. ЧонГук не смог сдержать слёз, глядя на то, что произошло с его хёном из-за него. Он поцеловал дрожащими губами руку друга, слёзы лились без остановки. — ЧонГук… — еле выговорил ЮнГи, едва шевеля губами, — Хреновый… из тебя… капо… донсен… ЧонГук не сдерживал рыданий, его тело трясло от горя и ненависти к себе. Джин упал на диван, закрыв лицо руками. НамДжун навис над старшим, с болью сдерживая слёзы. — НамДжун… я… — ЮнГи сглотнул кровь и закашлял, — Я ниче…го не… сказал… им… — Я знаю, ЮнГи, знаю. — Ким кивнул и с трудом улыбнулся. ХоСок и ЧиМин появились в проходе. Они только пришли с улицы. ХоСок упал на колени и бессильно опустил руки, Пак подошёл к столу, вытаращив глаза от ужаса. ЮнГи сжал руку ЧонГука и, закрыв глаза, откинул голову назад, выдохнув в последний раз. — Нет! — выпалил ЧонГук, — Нет! Нет, нет, нет! ЮнГи! ЮнГи! Он в отчаянии начал трясти его за плечи и орать его имя во внезапно возникшей, наполненной ультразвуком тишине. Время будто замедлило свой ход, издеваясь над ними. ЧонГук упал на колени, оперевшись руками в стол, тело содрогалось в беззвучных рыданиях. Ему уже было всё равно на мир, на войну, на осуждение. Ему осталась только боль утраты, ужас осознания своей вины и дикой боли под ребрами от рыданий или от того, что только что совесть в клочья разорвала сердце. — Хён! — всхлипывая, срываясь на крик говорил ЧонГук, — Хён! Вернись… Я не допущу больше… Я не буду… Хён! Прости меня… Ответа не последовало… ЧонГук надрывался, выкрикивая сорвавшимся голосом имя друга, он ничего не видел из-за застилавшей глаза пелены из солёных слёз. Он поднялся на дрожащих ногах и, подняв ЮнГи, прижал к себе его окровавленное бездыханное холодное тело, зарывшись носом в его плечо. В нос ударил металлический запах сохнущей крови, голова раскалывалась от рыданий. — Прости… НамДжун отвернулся и уставился в окно полными от слёз глазами на немой лес, скорбевший о неведомом ему горе, окрасив свои кроны в красный.