Шоколад

Не отрекаются любя. Не отрекаются… Гера протягивает мне телефон. Не глядя, отвечаю на звонок. — Лё… — Шквал ругани обрушивается на уставшие ушки. Блин, стоны любимого много приятнее ругани папы. — Па, не кричи… Как тихо под подушкой… было бы без папиной ругани. Ну, хоть темно и тепло… — Маленький мой! (Здесь и далее ласковыми словами позвольте заменить отборную ругань). Хороший умненький гений! Твой ласковый котик! Очень-очень ласковый зверек, чтоб его всю жизнь ласкали семь котиков во все дырочки! Заботливый пушистик, чтоб вознесся он в облака пересушенные, в общество парнокопытных с кисточками. Всем своим рвением таскает сладких нежных зверьков, чистых внешне и внутренне. И эти милейшие создания пляшут вальсы по кухонному паркету. А папа не успевает их просить покинуть комнату. А я едва успеваю выпроваживать их, все метелки уже пообломал! На хуя (простите, задумался)… Зачем они все коту? Просыпаюсь утром — на подушке сидит восхитительный мышонок, усиками машет! Глазки блестят, носик дрожит, а котик рядышком вздыхает. А еще эти зверки вкусно пахнут и внушают мне вдохновение. Объясни, маленький мой сынок, почему твой котик так любит трахнутых по башке скотин, трепыхающихся в этой гребанной жизни? Погрыз бы нахер всех этих тварюг! С фига ли они живые? — Па, он по Сёбе скучает, по другому мышонку. — Желание переводить папину ругань улетучивается вместе с настроением. Осточертело все. Сейчас будет истерика. И похер. — Сын, я понимаю, что ты нашел себе игрушку, спишь с парнем, рад за тебя, но твой кот! Ему, зачем мышонок? Какая к черту дружба между мышом и котом? — Да любит он его! — Задолбал меня, понятно, почему я ушел от них, не понятно как папа его еще терпит. Наверное, это и есть любовь. Поднимаю глаза. Гера стоит удивленно восторженный, притягательный и спокойный. Хочется вывести его из состояния равновесия. Целую эти сурово сжатые губы, даже прикусываю. Вкусно. Стоит рассказать Гере причину папиного звонка. И правда, жаль Фантю, я обошелся с ним сурово. Единственный друг и развлечение, теперь еще ссылка к папам. И папу понять можно, он с детства мышей ненавидит. Андрей говорил, что они познакомились на студенческой практике, когда в лабораторию мышка залезла, папа с перепугу на папу и запрыгнул, да так и не слез по сей день. Ярость смягчилась, возвращая в привычное русло. Отчего я спровадил котика к папам? Любимому ни к чему знать это. Очередное утро. Спокойствие и тишина. Едем с Герой на работу, в который уже раз. Больше ничего не хочу. Со вздохом понимаю, как люблю быть с Герой вот так рядом. Как в универе. Придешь, бывало, на лекцию, слушаешь препода, а Гера рядом, скучает сидит. Иногда рисуешь, а он смотрит и угадывает в неловких линиях образы. А порой смеётся над картинками или историями о дороге в универ. Как я заблудился, как встретил необычного человека, как гонял с мальчишками мяч или пил воду из ладошек маленькой девочки. Как не сдох тогда, ведь вода была из фонтана, но девочка так хотела напоить «Уставшего путника».  — Знаешь, Дима, мне предложили пост директора филиала нашей компании. Иду на повышение. Что думаешь? — Что думаю? «Сюрприз так сюрприз» — вот что думаю. Гера у меня самый лучший, талантливый и смелый. Солнышко. — Ты не сможешь. — Выдаю все возможные доводы против. А еще, Гера добрый. Он никогда не причинит зла. Устраиваюсь удобнее в мягком кресле. Чуть-чуть покоя. Передышка в обществе милого. Впереди долгие каникулы, еще и отпуск Геры… мы не увидимся. Опять скучать… Короткий обмен мнениями. И упоминание семьи. Забавно. Скучать буду по нему. Короткий поцелуй на прощание. Сегодня с утра нужно забежать на склад, потом бегом к хозяйственникам и в столовую. К Глебу добрался уже к одиннадцати. Моя сотрудница, скучая, красит когти. — Пусечка, Глеб тебя в кабинете ждет. — Угу… — Скидываю куртку, на ходу просматривая корреспонденцию. — Пусечка, вазилинчик не забудь! — Алые когти стискивают тюбик. — Глебик с утра не в духе! Крыса крашенная. Ясно, почему Глеб впился в меня зубами и когтями. Есть с чем сравнивать. Мой картографический кретинизм рядом с её безразличием… — Здравствуй, мой хороший! — Глеб высунулся из кабинета, — А я думаю: «Кто тут говорит с моей крыской»? А это отпускничек явился! — Здравствуйте Глеб. — Сдержано улыбаюсь, протягивая папку документов, проходя в кабинет. — Все готово, списки подобраны и… — Не спеши, ребенок. — Глеб прикурил, что делает он редко. — Дима, ты почему еще здесь? У тебя отпуск с понедельника, а ты как обычно весь в бегах, с кучей документов. Скажи хоть, куда вы с Герой едете? — Куда? — «что происходит?» более правильный вопрос… — Отпуск, говорю у тебя. Сам видел приказ об отпускных. — Он грустно усмехнулся, выкидывая окурок. — Бросаешь меня на растерзание крысы в преддверии свадьбы? — Я не… Глеб? Меня не могли отпустить, я только устроился! — С трудом пытаюсь понять что происходит. Не верится. Невозможно… — Как бы там ни было, сегодня последний день. Вот, дорогой, беги, все дела заверши, собери подписи всех начальников отделов. И, ура-ура, с чистой совестью на целый месяц. Выхожу из кабинета, спиной подперев дверь, опускаюсь на пол. Что все это значит? Как? Его не могли отпустить со мной просто так… значит, Гера променял свою свободу на этот отпуск. Повышение, необходимость вести дела за месяц отпуска… не может быть… не Гера… — Пусечка, с тобой все в порядке? — Крыска секретутка ласково улыбается, протягивая салфетку, — Почему ты плачешь? — Нервы, Соня, нервы. — Дурак я. Сказку придумал и верю. Ладно, работа. Срываюсь с места, бегом по кабинетам и коридорам. По суматошному офису, по размеренным деловитым цехам и складам. Даже в отдел Геры забежал, а его нету, вышел. К концу дня едва ползу к рабочему месту. Из кабинета Глеба выходит Степа с зацелованными губами. Да, счастливое начальство — счастливый персонал. Не зря я тогда Гере помог. Помог бы он теперь мне… Уже потом, простившись со всеми, идя по темнеющей улице, вспомнил про телефон. Вот суматоха, забыл телефон у Геры. Представляю, сколько звонков пропущенных, надеюсь, ничего не изменилось. Что ж, сегодня выходной. Не нужно бежать в универ или домой кормить кота. Сегодня я никому не нужен. Свобода. Прохожу в уютный кофетерий. Чашка чая и пирожное. Тройной шоколад. Вкусняшка. Свежая газета. Вечерка. Моё интервью. Пара фотографий. Как обычно моя фотография в самом конце номера. Там где публикуют погоду. Старый зонтик над плюшевым мишкой и дождь. И прогноз. Дождь по всей стране, только на границе ясная, безоблачная погода. Туда бы сейчас. В горы, на границу. Или еще дальше. К моему любимому озеру. Там вода прозрачная и соленая, хоть и холодная. О, вот интересная заметка: «Представители криминальных кругов нашей страны обратились с официальным прошением в союз мусульман. Как говорится в письме, главенствующие в криминале люди учредили премию «Братан» и намерены вручить её лауреатам. Вручение состоится на одном из Канарских островов в присутствии представителей правительственных и криминальных кругов, а так же звезд шоу бизнеса. Орден «Братан» первой степени и премию в размере двух миллионов долларов получает премьер министр внутренних дел нашей Республики за активное участие в криминальной жизни и урегулирование возникающих конфликтов. «Братан» второй степени и премия в размере миллиона долларов присуждается акиму Подарской области за создание максимально удобной криминогенной обстановки и суд «по понятиям».* Вот так. А союз мусульман должен донести эту благую весть и пригласительные. Улыбаюсь нашему государству! Что новость — так радость. Это надо же! В открытую! Я читал подобный анекдот, но на полном серьезе, в газете! Сегодня даже не первое апреля. Шутники, блин. Расплачиваюсь и выхожу на улицу. Воздух холодный, дышится легко и свободно. Чем бы еще заняться? Запрыгнув на бордюр, прогуливаюсь неспешным шагом. Пожалуй, сегодня я снова заблужусь. Заблужусь в вечернем городе. В прозрачных сумерках. В музыке менестрелей. «Кофе и дождь, вниз по ступеням, Город идет, плавают тени… Город моих ночей, Город моих дорог, Город слепых огней, Город реальных снов…»** — Эй, господин, простите. — Недоуменно вытаскиваю наушники, оборачиваясь на тянущего меня за руку полицейского. — Вы пьяны, пройдемте в РОВД. — Но я не пил! — Мой протест скорее удивление, чем возмущение. — Я настаиваю. Пройдемте. Нужно медицинское освидетельствование. Идем. — Но я правда не пил! Ничего кроме чая! Что вы? Бесполезно. Полицейский скрутил мне руки и запихал в автомобиль. Пытаюсь что-то доказать. Как неудобно ехать в машине, когда руки за спиной скованы наручниками. Незнакомое РОВД, хотя я для своего возраста бывал в РОВД всего пару раз, что редкость. Но блин, нужно предупредить Геру и Олега. Телефон у Геры остался, а я, помнится, радовался… Взяли анализ крови и проводили в камеру, но ненадолго, уже спустя час (мои биочасы работают много лучше внутреннего навигатора) сопроводили в другое место. Пустая комната, один стол и кресло начальника. Мне даже стул не предоставили. — Так, кто у нас тут? — Толстый полицейский сунулся в кабинет, шурша бумажками. — Мальчик омежка, 19 лет от роду, степень опьянения… — Я не пил! — Резкий толчок в ребро от конвоира. — Эх, мальчик, с кем ты связался?.. Не по зубкам косточка… — Я… — очередной удар. Желание говорить сменяется болью. — Посмотрим, что нам показывает анализ крови. Значит, птица гордая, химией не брезгуешь? Столько веществ притупляющих желание в крови… Плюс гормональный сбой. Течка была недавно? Молчу. Этот гад влез в мою личную жизнь. Его это не касается. Так противно, грязно… — Говори, сопляк! — подзатыльник, аж голова мотнулась. — Да. — Что — да? — Течка была недавно. — Умничка… — Ублюдок провёл по моей щеке рукой. Жирной, грязной… Фууу… меня передергивает от отвращения. — Не вороти носик, мальчик. Сейчас сам на меня полезешь! — он достал из кармана шприц с каким-то веществом. Наркота? Чудесно! Мало им моего «опьянения». — Баха, держи мальца! — Меня загнули на стол, спустив штаны. Грубо, так что ткань затрещала. Укол, непрофессиональный, без дезинфекции, больно. Я скрипнул зубами. — Отлично, теперь поговорим. Время у нас есть. Скажи, для протокола, с кем так напился? — Я не пил! Только с офиса вышел! — Так и запишем, с утра, с коллегами. К счастью, этому кабану позвонили. Он вышел быстро, оставив наедине с конвоиром. Тот плотоядно посмотрел в мою сторону, но делать ничего не стал, а вальяжно развалился в кресле. В голове лихорадочно заметались мысли, радуясь минутной передышке. Первое — ветер дует с таможни, наверняка весь этот балаган — акт запугивания. Второе — мне вкололи наркоту, и это плохо. Третье — Гера в универе, а значит в безопасности. Бежать не получится, лучше со всем соглашаться. Звать на помощь бессмысленно. — А вот и я, мальчишечка, — боров зашел в комнату, хищно щеря лыбу, иначе и не скажешь. — Ну как ощущения? Не хочешь моих ласк? — С чего бы? — зла не хватает… но внутри… что-то… — Правильные злодеи должны рассказывать о своих злодеяниях. — Кабаноподобный мужик развалился в кресле, — У нас время есть, я расскажу тебе. Понимаешь, ты человек с некоторых пор публичный, как простой официант погибнуть не можешь. Как же повлиять на твои показания? А просто. Мальчик омежка долго не подпускает к себе никого. Гормоны бунтуют. Ты знал, что у тебя гормональный сбой? Теперь знаешь. Столько химии в крови, простой, легкий стимулятор просто не заметят, даже при тщательном анализе, а вот ты при этом в опасности. Чувствуешь? Если тебя сейчас как следует не удовлетворить, ты просто сдохнешь. Ублюдок он. Последний подонок. Действительно, противное чувство скорой течки. Все внутренности крутит, разум мутится. Опять течка. А лекарств нет, и Геры тоже нет. Есть этот жирный ублюдок, есть конвоир, но тот стоит у двери. Обостряется обоняние. Запахи. Чувствую силу альфы в запахе конвоира, в запахе подонка не чувствую честность альфы. Трусость чувствую, наглость и презрение. Его ко мне и мое к нему. — Эй, мальчишка, чего на Баху занюхиваешся? Ты мой. — Он хрюкнул со злобой и предвкушением. — Ну как? Хочешь мою ласку? Молчу. Пока хватает сил стоять, сжавшись, обхватив плечи руками и морщась от внутренних чувств. Хочется прикосновений и ласк. Хочется любви и секса. Чувствую, как увлажняется вход и встает член. Чувствую, как гормоны морзянкой гонят сообщения о готовности к спариванию. О необходимости спаривания. Ноги подкашиваются, сползаю по стенке. — Ну как? Иди ко мне. — Голос противный, но организм слепо подчиняется. Не хочу подчиняться этому скоту… не хочу! — давай же, больно же терпеть. Поцелуй меня. Ну! Отворачиваюсь. Это перебор. Ублюдок кладет руку на мой член. Медленно вверх и вниз. Два слоя ткани смягчают чувства, но мозг взрывает удовольствие. Хочу еще ласки. Движение. Тянусь руками, но подонок откидывает их. — Тише, мой хороший. Поцелуй и я продолжу. — Целую. Тонкие губы, мокрый рот. Скользкий язык. Привкус кислятины. То ли вино, то ли шампанское. Передергивает от отвращения, но он уже гладит бедра и я таю. Согласно целую все жарче и жарче, лишь бы он продолжил меня гладить там… Мокро, хочу кончить. — Ну так лучше, давай.- Ублюдок расстегивает свою ширинку, снимая трусы. Конвоир стягивает мои штаны и белье. Меня наклоняют лицом к подонку, попой к конвоиру. — Давай, открывай ротик, если хочешь получить его палку внутрь. Открываю рот, готовясь взять его вялый член и понимаю, что происходит. Остатки гордость ударной дозой адреналина вышибают на мгновение похоть и желание. Отталкиваю обоих, кидаюсь к двери. Ноги не держат. Кричу, бьюсь об стену. На грани срыва со всей силы бью рукой об ребро столешницы. Не кистью или локтем, а между. Боль отрезвляет и тут же выпускает новую волну желания. Я согласен пресмыкаться и унижаться, только бы он взял меня. Даже не конвоир, ублюдок! — Черт, говорил же, держи крепче! — разочарованно орет ублюдок застегивая штаны. — Все, акт запугивания окончен. Считай, тебе повезло, если бы не травма руки, я б тебя поимел. А так, свободен. — Мне не больно! — что делать? Рука болит, но если я не получу желаемого — сойду с ума. — Возьмите меня! Я сделаю что угодно! — Фу-фу-фу. Баха, убери эту подстилку, — подонок грязно ухмыльнулся, — опьянение в пределах допустимого, просто отягчено гормональным сбоем. На, пропуск. Мои документы и личные вещи. Конвоир просто вышвырнул меня на улицу. Не могу стоять, не могу думать. Болит рука, болит все тело. Хочу секс. Хочу любого и… я жалок. Домой. Где я? Куда идти? Не знаю. Едва держась на ногах, собрав все силы в кулак бреду по улице. Не могу. Секс. Тяну левую руку к штанам. Правая плетью висит вдоль тела. — Эй, парнишка! — Нервно дергаюсь на голос. Альфа. Спасение. Он трахнет меня… — Проблемы? — Да, он немного напился, но это НАШИ проблемы! — Незнакомый мужчина подхватил меня под руку.- Свободен! Мужчина запихал меня в машину. — Где твой дом? Подброшу, чего уж. — По запаху он бета. Нейтральный. Но может мне помочь. Набираю воздух в легкие чтобы просить… — Не буду я тебя использовать! До дому подброшу, а дальше сам. Хочешь таблеточки кушай, хочешь парня ищи. Адрес! — Шоколадная улица. Дом 30, — крутой вираж свидетельствует, что ехали мы не туда, — Но почему? — У меня жена есть. Не изменяю ей попусту. Как там поется? Не отрекаются любя. И ты не отрекайся. Подумаешь, гормонами накачали. Ну, захотелось секса до смерти, что же так прогибаться? — Нет, почему помогаете — сжимаюсь на кресле, но пристегиваюсь. Дрессировка Геры. Гера, любимый мой, как стыдно, не могу… — Научил мен один… Ангел падший. Рогатый, лохматый, крылья нетопыря за спиной. Плохо мне было, но приемлемо, а он остановился, помог. Я, вот так же как ты, спросил: «почему помогаешь?». А он улыбнулся, и говорит тихонько «я же все-таки ангел»… И глаза такие грустные-грустные… приехали. Давай быстрей выбирайся, меня жена дома ждет. Выползаю с трудом. Не знал, что в нашем городе есть еще добрые люди. Теперь знаю, но от этого не легче. Низ спины сковывает ноющая боль. Ползком по стеночке к квартирке. Едва хватает сил открыть двери. Комната моя. Сворачиваюсь клубком на кровати. Больно и нет сил даже удовлетворить себя самостоятельно. Позвонить Гере. Не помню номер. В замутненный мозг проникает страх. Ужас. Отчаянье. Боюсь. А вдруг… вдруг я не умру, а этот ублюдок вернется и даст мне то, чего я просил. Сам просил. Его. Ничтожество. Жалкая падаль. Я должен был гордо терпеть, а не унижаться за ласки. А я. слабак. Отвратительный, жалкий. Шаги на лестнице. Это он, ублюдок. Он пришел за мной. Нет. Не хочу. Лучше сдохнуть. Заползаю под стол. Тихо. Он конечно не найдет меня. Здесь безопасно, я умру здесь, и все кончится. — Малыш? Иди ко мне… — Гера? Его голос? Не может быть… — Это я, я один, все хорошо, иди ко мне… Кидаюсь из последних сил на любимого. Его запах сводит с ума. мне больно до чертиков. Хочу секса! Умоляю любимого взять меня. Его пугает моё поведение. Чувствую, но не могу остановиться. Хотя бы поцелуй. Хочу. Срываюсь в бездну безумия. Сквозь удовольствие чувствую боль. Чувствую… Чувствую. Слышу. Голос любимого. Гера все еще рядом… Где? В машине, кажется. Вытащил и несет куда-то, безразлично. Главное он рядом. Пока. Голова кружится. — Кто тут у нас? — Ублюдок? Кидаюсь прочь, падаю, пытаясь встать. — Тише, тише, все хорошо. — Мужчина приближается ко мне, я забиваюсь в угол. — Твой парень в коридоре. Он тебя обидел? — Нет. — Ого, это мой голос? Куда делся мой нежный, детский голос? — Он спас…  — Позвать полицию? — Нет!!! — О, знакомая картинка. — Врач поднялся и скрылся с поля зрения. — Сейчас мы тебя подлечим. И мне говорят, что в девяностые было хуже. Если сейчас все нормально, боюсь предположить, что было тогда… Потом был ад. Осмотр, рентген, гипс. Процедуры привели меня в чувство, и стало ужасно. Что я натворил? Как Гера меня еще терпит? Что теперь? Так же на руках Гера относит меня в машину, и я вырубаюсь. Тишина. Машина не движется. Уже утро. Гера стоит рядом с машиной. Тихо выхожу из машины, кутаюсь в покрывало. Все еще прохладно. — Что случилось? — Голос стал прежним, надеюсь, Гера станет со мной разговаривать… — Ничего. Просто закончился бензин. — Фигасе «Ничего»! Где мы? Кругом степь, горы и ни одной живой души, кроме бабочки на боковом зеркале. — Шучу. Просто остановился. Сейчас солнце взойдет. Давай посмотрим? — Да. А где? — Небо почти однотонное, лишь с легкими оттенками. Прямо по дороге небо чуть светлее, но отсюда не очень удобно смотреть. Обхожу Геру и машину, присаживаюсь на капот. — Иди ко мне, тут удобней. Он рядом, теплый и родной. Вспоминается вчерашняя ночь. Я был жалок и отвратителен. Но Гера был рядом, и было хорошо. Чертово удовольствие, а теперь боюсь смотреть в его глаза. — Гера, ты презираешь меня? За то, что я сделал? — Внутренне сжимаюсь, готовясь услышать ответ. — Нет. А ты, презираешь и боишься меня, за то, что сделал я? — За что я могу его презирать? За помощь, за спасение, за секс? — Нет. Всё хорошо. — Успокаиваюсь. Теперь все хорошо. Он простит меня, он рядом. Легкий ветерок оживляет сцену рассветного мира. Мы далеко от города, здесь только ветер, нет грязи города, угроз, напряжения. Свобода. Есть только мы и ветер в траве и придорожной пыли. -Малыш, — Гера окликает меня, и я решаюсь сказать то, что чувствую. — Люблю тебя. *** В холодном воздухе тонко звякнул колокольчик. Чуть уловимым шелестом прошелся легкий ветерок по степным травам. Растрепал волосы целующихся влюбленных. Ветерок вскружил пылинки, искрящиеся в прозрачном утре на солнечном свете. Сплел вальс прозрачных искорок. Пробежался, едва касаясь шелковистого ковыля. Взмыл высоко в небо, прозрачное сейчас и невесомое. Пролетел в перьях сокола над степью, над дорогой, над серебристой машиной и влюбленными. Кружась и танцуя, ветер веселился и печалился, грустил и радовался, чувствовал. Он чувствовал жизнь и мироздание. Грустите и радуйтесь, чувствуйте…