Орочимару

— Ома¹! О-о-ома-а, ты где? Задремавшего за каждодневными заботами родителя Орочимару нашел в большой комнате их скромного домика. Облачённый в несколько слоев кимоно и укрытый тёплой шалью из козьего пуха омега, походивший поэтому на луковицу, коротко вздрогнул и медленно, но всё же не открывая глаз, повернул голову в сторону меки². Кажется, ома уснул крепко и Орочи своим криком застал того врасплох. Пока ещё неохрипший детский голос в сравнении с голосами родителей казался даже ему самому слишком громким и звонким. — М? — еле смог выдавить из себя Хэби³, давая понять, что более не спит и внимательно слушает. Морозные снежные зимы с отсутствием солнца большую часть и без того коротких дней господствовали в этих краях по три долгих месяца раз в году и делали омегу, в недалеком прошлом жителя вечнозеленых дождливых лесов и чистых горных озёр, ужасно медлительным, неповоротливым и вялым. В отличие от Орочимару. Он, единственный выживший из многих детей, рождёных уже в стране Огня, к холоду был привыкшим сызмальства, а потому не разделял сонливого настроения родителей. — Оно опять! — воскликнул мека раздражённо и плюхнулся рядом с о́мой на пол, сопровождая своё совсем не грациозное приземление стуком ударившихся о жёсткие цинновки татами острых детских коленок. Что имелось в виду под «оно» и что «опять», омега, судя по всему, уже начал догадываться, а потому сразу же разлепил глаза. — А ну-ка, подойди ко мне ближе и дай глянуть, — велел Хэби и, проморгавшись немного, внимательно оглядел со всех сторон протянутые для осмотра тоненькие ручки. Он ещё несколько минут подслеповато щурился на молочно белую кожу и только после развернул непоседливого детёныша к себе спиной. Движения родителя, текучие, крепкие, всё равно были полны глубинной скрытой нежности к единственному дитяти. Омега убрал в сторону его длинные волосы, оттянул ворот простого домашнего кимоно и бережно ощупал уплотнившуюся и зудящую больше, чем во всех прочих местах, кожу на бугорках выступающих позвонков. — Да, действительно опять… Что ж… — прошелестел Хэби, вернув ворот на место, и ласково погладил меку по узкой спине, аккуратно покалывая и почёсывая того через плотный хлопок острыми ноготками. — Не раздирай и не отрывай! Дай время новой коже окрепнуть… — Но оно… так зудит… будто я в муравейнике! — совсем не удовлетворившись стараниями омы, Орочимару дёрнул плечом и завел руки за спину, желая почесаться самостоятельно. — И жжёт… везде… Ома! Ну сними ты её с меня! — раздражённо, на грани отчаяния воскликнул он и ударил кулачками по полу. — Ахаха, — Хэби, не удержавшись, тихо, подобно прошелестевшему в бумажных занавесках ветерку, рассмеялся, за что был награжден самым гневным взглядом ярко-золотистых глаз змеёныша. — Нет, золотой ты мой, нельзя. Ещё слишком рано, — он быстро притянул собиравшегося удрать меку к себе поближе и в примирительном жесте принялся перебирать тонкими прохладными пальцами пряди его волос от самых корней. Орочимару недовольно попыхтел ещё немного, для приличия и по вредности, но быстро притих, неосознанно клоня голову ближе к ласкающей руке. Ома любил расчёсывать ему волосы. Говорил, что они, тяжёлые и гладкие, наощупь напоминали ему толстые нити шёлка, которые использовались для изготовления дорогостоящей парчи, а цвет имели… Омега как-то рассказывал, что в лесах на его родине жили маленькие танцующие птички, цвет перьев которых мог бы поспорить с чернотой самой тёмной ночи, но на солнце эта чернота внезапно оживала и начинала играть и переливаться глубоким фиолетовым огнём. Волшебным. Редким, ведь у самого Хэби, как и у всего его вымершего племени сумеречных змей, волос был тонкий, светлый, а мастей — холодных. И, говорил он, ему очень повезло родить меку с таким невероятным приданным… Вот такой дивной красоты были, со слов омы, волосы у Орочимару. Вскоре маленький змей, пытаясь вообразить себе этих необычных птичек и вымершую родню, живших в сказочной стране вечного лета, а также от нехитрой ласки родителя, начал понемногу расслабляться, прекращая попытки навредить себе. А Хэби тем временем продолжал:  — Ты ведь знаешь уже, что если снять её сейчас, ты ещё неделю будешь ходить, как ошпаренный. Ни до чего не сможешь прикоснуться и даже одежда и простыни будут твоему телу пыткой… Наги-прародители, — выдохнул он, и прошептал на грани слышимости. — Как же ты быстро растеш-ш-шь… Орочимару в удивлении запрокинул голову и внимательно посмотрел на ому. Нежный взгляд фиолетово-серебристых глаз Хэби, чей необычный переливчатый окрас был сравним лишь с облаками у заснеженной вершины умершего вулкана на закате в конце лета, тронула тёплая грусть. И маленький змей нахмурился, силясь понять, что же так опечалило родителя в его очередной линьке? Наверно, решил он, оме грустно от того, что это добавит ему больше хлопот: придётся колоть больше дров, чтобы целую неделю, а то и больше, нагревать больше воды для купания. Ведь в эти дни только горячая ванна могла ненадолго облегчить его страдания. Ах, если б он только мог не линять! Маленький омега уже сейчас многое бы отдал, лишь бы не переживать эту пытку раз от разу. Но, увы, не мог. Ата⁴ уже объяснял ему, что приходящая линька означает то, что телу змея тесно в старой коже и ему нужно больше места для нового роста. Семилетний Орочимару же за последний год обновлял кожу уже два раза. Эта линька должна будет стать уже третьей. Это не так часто, как по рассказам родителей могли линять змеёныши на их жаркой родине, но достаточно, чтобы свести рождённого на севере змея с ума. Ведь, с их же слов, там, в теплоте и влажности, этот процесс переносился намного легче. — Ома, — вновь позвал притихший до сего момента Орочи. — Да? — А когда тебе менять кожу? — Думаю… — Хэби, подвернув рукава простеньких льняных и хлопковых однотонных кимоно, гибко вывернул левую руку и пощёлкал острыми ногтями по затвердевшей, похожей на отполированные осколки аметистов, чешуе на локтях. — Месяца через… два-два с половиной. К цветению уже успею снять. — Только без меня не снимай! Пожалуста! — А? — удивился такой просьбе омега и его тонкие брови слегка поднялись вверх. — Орочи… — Ну хотя бы руки покажешь? — Орочимару схватил его за тонкую ладошку, на тыльной стороне которой переливалась и мерцала в тусклом свете зимнего, затянутого дымными облаками солнца мелкая чешуя, отчего рука становилась похожей на украшенную причудливым орнаментом из драгоценных камней. — Ну к чему тебе это? — Хэби устало выдохнул и улыбнулся, предпринимая неуверенную попытку отвертеться от этой просьбы. — Сам ведь чаще меня линяешь… — Чаще-то оно чаще, да только… — змеёныш грустно вздохнул и, обняв себя, вновь бездумно принялся за старое, а именно — расчёсывать ноги и руки. — Некрасиво оно у меня получается… Обрывками какими-то, да полосками. У тебя же всё чулками и перчатками выходит, хоть одевай потом обратно. А ата вообще целиком снимает! — выпалил он, не подумав, но, заметив, как на это заявление изящные брови омы поползли ещё выше, а раскосые глаза округлились, Орочимару потупился. Немного помолчав, он всё же нашел в себе силы признаться: — Я ваши выползки у печи той весной видел. — Хм… — озадаченно выдохнул Хэби и, нервно почёсывая скулу, отвёл взгляд. Орочимару такая реакция удивила. Ома впервые на его памяти вёл себя сейчас так, будто совершил что-то постыдное, хотя это он вечно совал свой маленький нос куда не просят. Омега ещё немного позаламывал руки, после чего продолжил: — Мека… Чуть позже, с годами, и ты научишься делать это так, как сам того захочешь. А твой выползок обрывается потому, что он по юности твоей тоньше нашего, — и, заметив, как яростно змеёныш пытается дотянуться до самого беспокойного места между лопатками, омега перехватил его руки. — И ещё потому, что ты ему покоя никакого не даёшь! — Ома-а-а… — хотел было Орочимару завести новую песню о том, что он не в силах больше терпеть, как Хэби отпустил его и поднялся на ноги. — Не хнычь! — хлестко перебил он меку, а затем добавил: — Ладно, вставай и помоги мне нагреть воды.

***

Вдо-о-ох. Глубокий. Равномерный. Через узкие ноздри. Вы-ы-ыдох. Медленный, сквозь слегка приоткрытые, тонкие губы… Вжух! Тугая тетива небольшого деревянного лука, который ата сделал специально для него, соскользнула с пальцев и снова больно мазнула по недавно обновленной молодой коже правой щеки. В который раз, Орочимару уже сбился со счёту. Но боль — последнее, на что он обратил внимание. Ведь гораздо важнее было то, что стрелы никак не желали попадать в цель. Более того — они даже до мишени, которую он подвесил на ствол высокой сосны, не долетали! И даже поднятие лука со смещением прицела вверх не спасали положения. Стрелы продолжали слабеть на полпути, камнем падая вниз, к корням дерева. Мимо. В очередной раз мимо. — Аррр! — оскалился змеёныш и, сдёрнув перчатку из плотной замши, зло посмотрел на свои трясущиеся пальцы. Уже красные и местами начинающие покрываться жгучими розоватыми пузырями мозолей. Будто это они, а не он, были виноваты в неудаче. — С-с-спеш-ш-шиш-ш-шь… — насмешливо прошелестело позади него, и Орочимару с сожалением понял, что это ата. Скривившись так, будто разжевал недозревшие ягоды, змеёныш опустил лук и неуверенно обернулся. Ата всегда подкрадывался незаметно, а Орочи к своим неполным девяти годам так и не научился определять его появления и присутствия, хотя особо чувствительная к теплу кожа вдоль носа и на верхних веках никогда в других ситуациях его не подводила. Змей застыл в шагах десяти от него, подставляя лицо яркому весеннему солнцу, но вот немигающий взгляд бледно-золотых глаз мгновенно обратился к меке. Сощуренных, с тонкими вертикальными зрачками. Колючих. Ядовитых. Ехидных. Орочимару постарался сохранить невозмутимый вид. Сколько времени ата наблюдал за его позором, змеёныш боялся даже вообразить и надеялся, что не очень много. — Не доводиш-ш-шь, — Рюу⁵ лениво указал на пространство за своим правым ухом и Орочи озадаченно опустил взгляд на свой лук. Неужели вся проблема была только в этом? Взяв из уцубо⁶ очередную стрелу, он встал напротив мишени и в этот раз натянул тетиву сильнее, заведя руку за ухо, куда примерно показал на себе ата. Вжух! В этот раз с щекой обожгло и правое ухо, а стрела вновь попала ниже цели. — Ш-ш-ш-ш… — шипяще, но искренне засмеялся змей, а после развернулся и неспеша пошел к дому, чтобы тут же вернуться со своим луком. И не дать расстроенному змеёнышу захлебнуться в бессилии собственным ядом. — С-с-смотри внимательно, — просипел он и, взяв сразу две стрелы, отошёл подальше. Орочимару смотрел, затаив дыхание и окончательно перестав моргать. Он видел много раз, как ата стреляет, и каждый раз открывал для себя что-то новое, хотя тот ничего в своих действиях не менял. А ещё он никак не мог перестать разглядывать чешую на узкой спине змея. Как блестели на солнце и перетекали от шеи к пояснице между большими обсидианово-чёрными ромбами с белоснежно жемчужными-крапинками золотые ручейки… Как оживал и двигался этот узор при каждом его движении… Это было гипнотическое, завораживающее, восхитительное зрелище… Ата был восхитительным! Его красота была не такой спокойной, плавной и мягкой, как у омы. Она была жгучей, яркой, полной контрастов и противоречий. Она совмещала в себе абсолютно противоположные крайности, заставив их жить в гармонии… И Орочимару всем сердцем желал быть во всем похожим на него. Тем временем Рюу, став в позицию, неспешно, будто лениво прицелился, замер на несколько невыносимых для Орочи мгновений, после чего стрела с коротким свистом оказалась уже в центре мишени, войдя в неё почти наполовину. И не успел змеёныш перевести восторженного взгляда обратно, как следующая стрела вошла в первую, расщепив ту надвое. — Что понял? — спросил Рюу. — Ты вроде такой медленный, как замороженная лягушка… — пытаясь анализировать произошедшее, заговорил Орочимару. — И в то же время твой выстрел такой сильный и быстрый… Ата, как у тебя это получается? Тонкие губы Рюу растянулись в кривой широкой ухмылке, обнажившей полупрозрачный ядовитый клык. — Медленный и быс-с-стрый… — повторил он, что-то обдумывая про себя, после чего заговорил: — Наш-ш-ши внеш-ш-шние неподвижнос-с-сть и медлительнос-с-сть не ес-с-сть рас-с-слабленнос-с-сть и бездейс-с-ствие. Так пус-с-сть с-считают все прочие. Но в этот момент наш-ш-ше тело — сжатая пружина. Напряжённая. Опас-с-сная. Готовая всего к одному единс-с-ственному брос-с-ску. Единс-с-ственному, но верному. С-с-суета — удел обезьян, мека. Наш-ш-ш удел — в терпеливом ожидании подходящ-щ-щего момента. А теперь ещ-щ-щё раз…

***

Болит. Внутри всё болит. Душит и жжёт. Несуществующим огнём. Медленно. Дотла. Эта боль казалась ему невыносимой. Орочимару к своим одиннадцати годам успел познать разную боль. Боль обновляющейся по нескольку раз в год кожи. Боль меняющихся зубов и прорезающихся ядовитых клыков. Боль разбитых коленок, набитых шишек, порезанных пальцев. Боль обожжённого по собственной дурости и спешке языка. Боль горящей от бамбуковой палки задницы. И даже боль обиды от ощущения несправедливости за всыпанное наказание… И только сейчас он понял, что совсем ничего не знал о боли. Боль утраты. Эта боль не имела места в теле и, казалось, что не она принадлежит Орочимару, а это он с головой погружён в неё. Окружен ею. Как в болоте. И не было от неё лекарства. Не было спасения. Она душила, ломала и тянула из него все силы. «Познаешь, тогда и сравнишь, но любое знание таит в себе печаль» — говорили ата с омой. И они были правы. Они всегда во всём были правы.

«Рюу Шимидзу» «Хэби Шимидзу-Коикэ»

Могильная плита, придавившая сверху останки его родителей, была такой же, как и у всех прочих здесь погребенных: белой, гладкой и противно холодной. Настолько, что притрагиваться к ней было невыносимо. Она была неправильной. Само это погребение было неправильным. Всё это было неправильным… Ата рассказывал, что тела потомков нагов должно предавать огню, а прах — отдавать реке, несущей свои воды в море. И там, в бескрайних солёных водах, на границе вечности смешивающихся с сиянием солнца и луны, их души должны были вернуться по Млечному пути в первородный океан, в обитель великого тысячеглавого змея-прародителя, и там, в кольцах его, обрести вечный покой. Или новое рождение. Теперь же они навсегда были лишены этой возможности. Их лишили её. И до скончания веков маяться было их душам в этой сырой яме. Привязанными незримыми цепями скорби помнящих. Под этим холодным камнем. Эти глупые люди сделали всё по-своему, а о тонкостях последнего прощания у единственного живого родственника и не спросили. Они даже не дали ему с ними попрощаться. Заколотили в дешёвые деревянные ящики и закопали. Сочли всё остальное излишеством. И для них для всех Орочимару стал просто ещё одним осиротевшим мальчишкой, коих много было в стране Огня. Слишком много для терзаемой бесконечными войнами земли. И разбираться с тем, что было правильно для этих чудаковатых отшельников, а что — нет, ни у кого в этой деревне не было ни времени, ни тем более желания. Они считали их образ жизни чудны́м, но сами были, на взгляд Орочимару, просто сумасшедшими. Странными были и обычаи в этой Конохе, отрешённо и окончательно вымотанный болью размышлял Орочимару. На этих землях. Эти мягкотелые люди с горячей кровью — странные. Они рождались, жили и умирали не так, как до́лжно. Ата рассказывал, что этих людей высшие боги на самом-то деле вылепили из грязи, извлечённой из-под ногтей, и вдохнули в них совсем немного огня только лишь для того, чтобы они служили своим богам. Рабы, рождённые рабами, и оставшиеся рабами… Они вызывали у юного Орочимару только лишь холодное брезгливое удивление. Да, по прошествии тысячелетий, забывшие своё происхождение и предназначение, люди совершенно случайно от одной из заплутавших лунных принцесс получили возможность управлять своим внутренним огнём, отчего возгордились и окончательно потеряли разум и способность понимать своё место в огромном мире правильно. Проповедовали волю огня, а сами тем временем продолжали закапывать своих покойников в землю… Они противоречили сами себе, но, как говорил ата, подобное, несмотря ни на какие стремления к противоположному, будет тянуться к подобному. Орочимару никогда не забывал, что они, потомки нагов, имели иное происхождение… Потому и не могли, просто не могли его ома и ата стать жертвами каких-то там грабителей. Орочимару выдохнул и устало прикрыл глаза. Не укладывалось это в его голове. Слишком нелепо для правды. Даже он своим пока ещё детским умом это понимал. Не похоже это на правду. Не могли его родители погибнуть от рук грабителей. Простых грабителей. Он знал, что умели и на что они были способны. Да его ома, когда они все вместе позволяли себе посетить Коноху в летние празднества, своим немигающим взглядом поверх расписного бумажного веера мог играючи заставить мужчин падать перед ним на колени! А после те ничего не помнили. Он видел, как на охоте, на которую Ата брал его с собой в последний год, крупные олени сначала цепенели, а после укладывались на землю, будто домашние собаки, едва заслышав шипение раздвоенного языка змея. И не могли двинуться, даже когда им вспарывали крупные сосуды на шее. А чешуя, что покрывала спины и внешнюю сторону рук его родителей, могла выдержать даже удар катаны… И длинные острые клыки, которыми Орочимару уже мог прокусить одеревенелый стебель бамбука… Яд в этих самых клыках одной каплей способен был остановить сердца всего зверья, обитавшего в ближайших лесах… Нет. Не могли простые грабители справиться с его омой и атой и уйти, не пролив ни капли своей крови. Не могли. Они что-то скрывали. Они все. — Орочимару? Бесшумно подошедший сзади мужчина не стал для змеёныша неожиданностью и уж тем более не застал его врасплох. Ни одному теплокровному это было не под силу. Даже тем, кто называл себя шиноби. Но Орочимару всё равно вздрогнул, прежде чем обернуться. Потому что так было надо. Так его учили. — Вечер добрый, Сарутоби-сан. Орочимару был знаком этот шиноби. Это он, придя вчера поздно вечером к ним домой, сообщил змеёнышу о гибели родителей. А до этого пару раз он заходил к ним поговорить об обучении юного змея в Академии, на что и ома, и ата отвечали категоричными вежливым отказом. И Орочимару не испытывал к этому человеку совершенно никаких чувств. Он вообще к людям был равнодушен. — Ты что же, с самого утра тут стоишь? — спросил Сарутоби с сочувствием, коротко бросив взгляд на заходящее за горизонт солнце. Орочимару ничего на это не ответил. Да и нечего было отвечать. Он и в самом деле потерял счёт времени… Только хаотично размышлял обо всём на свете, да смотрел на эту мерзкую белую плиту с высеченными на ней дорогими именами… И внезапно его взгляд упал на что-то до боли знакомое рядом с ней… — Что это? — О! — оживился мужчина, замечая взятый им с надгробья маленький белый выползок. — Это сброшенная кожа белой змеи. — Я в первый раз вижу что-то подобное… — изо всех оставшихся сил изображая удивление, прошептал Орочимару. Ата говорил, что всем прочим людям не стоит знать о том, сколько у него общего со змеями. Люди боятся всего не похожего на них и того, чему они не способны были найти объяснения своим недалёким разумом или приспособить к своим смехотворным целям и нуждам. Потому люди постоянно стремятся это непонятное уничтожить. И уничтожить не только физически, но и стереть о том всякую память. Как они сделали это со всеми нагами и их потомками… — По правде говоря, я тоже, — усмехнулся Сарутоби. — Такую редкость не каждый день увидишь. Редкость? Змеёныш терпеливо слушал, путаясь в собственных выводах. Люди или действительно были все идиотами, не замечающими очевидных вещей, валяющихся под их ногами, либо очень хорошо притворялись. — А почему она белая? — по-прежнему продолжил он изображать наивного человеческого ребёнка. Наивного, немного глупого, но главное — безобидного. Не опасного. Такого, как и все. Ему просто остро стало любопытно, что же ответит этот человек, обучающий себе подобных. Он-то хорошо знал, что любой выползок, независимо от окраса змеи, будет белого цвета. А знал ли это человек? — Нууу… — замялся Сарутоби, нервно теребя свою куцую бородку. — На самом деле я и сам не знаю. Обычно никто над этим не задумывается. Однако ещё с древних времён белая змея является символом удачи и возрождения. — Удачи и возрождения? — не удержав яда, повторил за ним Орочимару, но тут же прикусил себе язык. Едва не облажался… А Сарутоби, кажется не заметив перемены в его тоне, продолжил нести утешительную, как, наверное, он считал, чушь: — Должно быть то, что ты нашел её здесь, было предначертано самой судьбой. Возможно, твои родители сейчас где-то родились заново. Так что возможно однажды, когда ты вырастешь, ты сможешь встретить их вновь. Сил вникать в сказанное и уж тем более — позволить тешить себя такой нелепой надеждой Орочимару не мог. Обрывки мифов и историй, ставших легендами. Суеверия без какого-либо намека на причинно-следственные связи. Выдумки. Вот чем наполняют себя люди, будучи не в силах проникнуть в суть вещей своим скудным умом, в котором им боги отказали. Не знаниями. Не могут? Или не желают? Ата, какие бы невероятные вещи он ни говорил, любую мог подтвердить примерами, действиями, либо же его правоту подтверждало само время. Чем же сможет подтвердить свои слова этот человек? — А когда это случится? — полным наигранной надежды в голосе спросил Орочимару, решая играть в дурачка до последнего. — Кто знает… Мне это точно неведомо, — тихо и даже немного грустно прошептал Сарутоби, а после развернулся, чтобы уйти. — Постойте! — остановил его змеёныш и мужчина замер. — Скажите… А то приглашение? В Академию. Оно ещё… Я ещё могу туда пойти? Чтобы стать шиноби. Орочимару принял это решение спонтанно. Только что. Это шло вразрез с тем, чему учил его ата. Перед решающим броском нужно время, чтобы он был правильным. Нужно хорошо подумать, прежде чем действовать. Терпеливо ждать, прежде чем кусать. И сейчас он поступает не как змей, а как обезьяна… И родители при жизни всегда были против того, чтобы он становился шиноби, предпочитая растить его в своих традициях и обучать всему необходимому самостоятельно… Да вот только… Они теперь мертвы. Их тела в ящиках под камнем. А он остался один. Последний. — М? — удивился шиноби, разворачиваясь. — Неужто передумал? — Да… — грустно пробормотал Орочимару себе под нос. — Мне больше ничего не остается. — Что ж… Хорошо. Приходи завтра, на рассвете. А теперь, — Сарутоби подошел к нему и положил свою горячую широкую ладонь на плечо. — Давай я провожу тебя до дома. Орочимару уходил, более не проронив ни слова и не оборачиваясь. Завтра у него начиналась иная, совершенно новая жизнь. И он вообще не представлял, чего от нее ожидать… Но он обещал себе помнить всё, чему научили его ата и ома. Обещал стать достойным их ожиданий змеем. И, что самое главное, обещал больше никогда сюда не возвращаться. К этому холодному камню. Забыть о них, чтобы дать любимым теням свободу. Чтобы ома и ата смогли когда-нибудь освободиться от тяжести и найти свою дорогу к вечности… Ведь смерть не конец, а продолжение. Очередной этап на пути. Он обещал это, потому что так было правильно. Но сдержать этого обещания не смог… Через два месяца всех обучающихся в Академии привели на кладбище для официального торжественного прощания со Второй тенью воли огня, младшим братом Бога Шиноби, Сэнджу Тобирамой — что был, как наизусть вытвердил из рукописного учебника Орочимару, — чуть ли не Ками всеблагим. И Академию-то в Конохе он основал, и систему административного управления Конохи, и политическую культуру всеми мерами насаждал, и Суинтоном-то чуть ли не единственный на земле владел, и Учих всех к ногтю прижал сам и технику-то Хирайшина самолично разработал. И вообще — был сенсором. И при всех своих талантах и заслугах — внезапно и глупо погибший на высокоранговой миссии от банального истощения чакры.