Однажды в Австрии...

— Бенгальские огни, хлопушки, краски, маски, бутафорские наряды и дурацкие колпачки… Никогда бы не подумал, что Сальери массовик-затейник и у него дома может быть склад маскарадно-карнавального инвентаря, но так хоть от скуки с ума не сойду, — бормотал себе под нос Вольфганг, разбирая содержимое шкафа. Искал он всего-навсего точилку. После того, как уехал Сальери и ушёл в другую комнату раскрасневшийся как девица в первую брачную ночь Винсент, Моцарта начало одолевать тревожное ожидание. Чувство неотвратимо приближающейся опасности мучило его, и он сначала убеждал себя, что это из-за пошатнувшихся за последнюю неделю нервов, а потом, чтобы отвлечься, композитор попробовал сочинять музыку. И у него это получилось, несмотря на плачевное положение, по-крайней мере, сам Вольфганг остался доволен сочинением. Он разлиновал найденный в шкафу старый альбом и найденным же карандашом писал ноты, но карандаш сломался, а точилки Вольфганг пока не находил. Зато на полке, ранее на которой обнаружил фейковую кровь, отыскал коробку с кучей атрибутов для вечеринок самого разного рода. И теперь, восхищаясь как ребёнок, перебирал яркие вещички от которых так и веяло праздником. В коробке блеснуло что-то явно металлическое. — Ура, точилка! — воскликнул Вольфганг, чуть ли не ныряя в коробку. — Ах-х, не ура, а «ару». Это ключик. — Он внимательно рассмотрел серебристый предмет. Ключ тоже казался бутафорским, больше даже походил на подвеску: слишком уж сложным был, как будто его сделали, вдохновившись иллюстрацией из сказки русского писателя. «Как она там называлась? «Золотой ключик?» Да, так. А у меня будет серебряный, » — усмехнулся про себя Вольфганг и сунул ключ в карман брюк. Уж очень он ему понравился: гладкий, изящный, явно забытый. Не слишком подходящий, чтобы лежать среди красок и масок. — Раз Сальери забрал у меня даже мобильник, я могу взять этот ключик, — успокоил он сам себя. А то ведь совесть штука такая, может и прикопаться. Чужая вещь как-никак, хоть и явно ненужная, раз лежит среди всякой милой дребедени. — Здесь есть вещички для празднования Рождества, Хэллоуина, Дня Рождения… Когда я отсюда выберусь, я устрою свой собственный праздник с блэкджеком и нотами. Буду жечь чучело Сальери и тушить свечи на Торте Свободы. Моцарт задумался, пытаясь представить, как мог бы выглядеть Торт Свободы. Гимн Свободы он уже придумал, и тот только ждал своего часа быть перенесённым на бумагу. С тортом было сложнее. — На фиолетовой глазури будет изображён Сальери со шваброй, пусть моет пол в своей камере. Не-е-ет, это точно не символ свободы. Может, птицы? Да ну нахер, — вдруг зло оборвал он сам себя, одним махом закинул в шкаф вещи и громко хлопнул дверцами. Он в который раз подошёл к зарешёченному окну, горько вздохнул. Как можно думать о свободе, когда он даже не имеет конкретного плана по освобождению? — Хренова полиция, ищи меня уже, — протянул он. — Точнее, и так наверняка уже ищешь… но хоть бы кто-нибудь поискал связи между мной и Сальери! Неужели совершенно никто его не подозревает?!

***

— Ты подозреваешь, что с исчезновением Вольфганга связан Антонио Сальери? — Наннерль изумлённо опустила чашку с горячим шоколадом на столик. Руки дрожали, и напиток готов был разукрасить белые брюки девушки. — Я бы тоже не сбрасывала его со счетов но… Он такой тихий. Он бы не стал воевать в открытую и вредить Вольфгангу… — Вот именно. — Констанция возбуждённо ходила по комнате от стены к стене вот уже полчаса, посвящая приехавшую накануне Наннерль во все части расследования и высказывая по поводу и без своё мнение. Щёки девушки горели лихорадочным румянцем. — Он всё делает тихо, умело, незаметно. Остаётся не при делах, это его стиль. Следователь сказал, что к нему не прикопаться. На допросе он даже не волновался. Я никак не могу взять в толк, почему Сальери так спокоен? Он был главным конкурентом Вольфи, а значит, ему было выгодно… Что-то сделать. Он должен был бы быть главным подозреваемым, а ещё эти сигареты, якобы найденные. И как он выкрутился, я не знаю. В любом случае я ему не верю. — Может, он спокоен потому, что действительно не при делах и ему нечего опасаться? — осторожно заметила Наннерль. Сердце говорило ей, что не всё так просто, но разум не подкидывал уместных аргументов в пользу мнения Констанции. — Может, стоит поговорить с ним лично? — Смеёшься? — Констанция замерла, затем устало опустилась в кресло. Она горестно вздохнула, спрятала лицо в руках. Девушка винила себя за ссору, за последние слова, сказанные Вольфгангу. «Нам надо отдохнуть друг от друга». Вдруг это последнее, что она ему сказала? Воистину, мы не думаем, что злые слова могут стать последним, что услышит от нас самый близкий человек. Наннерль видела, что Констанция что-то не договаривает, что-то хочет сказать, но не может, это явно было личное и лишний раз бередить душевные раны и без того измотанной девушки не представлялось разумным ходом. «Наверное, они поссорились, и Констанция переживает из-за того, что наговорила ему глупостей, » — угадала проницательная Наннерль. Но она даже не могла представить, как сильно мучил Констанцию стыд и страх за возлюбленного, как нестерпимо хотелось поделиться этим хоть с кем-нибудь. Констанс небезосновательно была уверена, что Наннерль обидится за своего брата, вслух не скажет, но про себя выводы сделает. «Если ещё и она будет питать ко мне неприязнь, я сойду с ума, » — думала бедная Констанция. С Леопольдом Моцартом отношения были сложные. Мужчина даже не остался поддержать фрау Моцарт, лишь, поглощённый горем, расспросил всё, что она знает. Выслушав всё, то, что только что выслушала Наннерль, Леопольд с непроницаемым лицом попрощался и сказал, что остановится у знакомого скульптора, дал его визитку и был таков. Констанция видела из окна, как он опустился на скамейку возле дома и как сидел недвижимо, спрятав лицо в руках вплоть до приезда такси. Глупо же, глупо было подозревать Вольфи в измене, да ещё и по косвенному обвинению интригана Сальери! Констанцию мелко затрясло. Подступали рыдания. В последнее время позитивный настрой и уверенность чередовалась у неё с чрезвычайно резким упадком сил и спадом настроения, и это плохо сказывалось даже на физическом здоровье. Наннерль не говоря ни слова села на подлокотник кресла и обняла родственницу. Констанция подвинулась и обняла её в ответ. Так они сидели молча, думая каждая о своём. — Констанс, мы найдём Вольфганга, — твёрдо сказала Наннерль спустя десять минут беспрерывных обнимашек. — Мы проведём своё расследование. Сейчас мы возьмём бумагу, ручку, два литра чая и коробку конфет и составим план. Будем действовать сами, раз на полицию рассчитывать не приходится. Для начала нам нужен список людей, которые могут что-то знать о Вольфи. — И первой в нашем списке будет супружеская чета Сальери, — согласно кивнула Констанция. И Наннерль, посмотрев ей в глаза, наконец-то увидела не слепое отчаяние и наигранную уверенность, а настоящую решимость и спокойствие. Боже ты мой, что творят простые обнимашки!

***

Точилка так и не была найдена. Моцарт плевал в потолок. В самом что ни на есть прямом смысле. Потолки были двухметровыми и это не было слишком сложно. Кроме того они были неодушевлённые и плевать в них было гораздо безопаснее, чем в Винсента. Помаявшись дурью ещё пять минут Вольфганг решил, что добудет себе музыкальный инструмент даже если это будет стоить ему пенделя от охранника. Или хотя бы найдёт комнату с пианино, хоть она и вызывала в нём далеко не самые радужные воспоминания, после того, как именно в ней Сальери заставил его встать на колени. Но без музыки композитору становилось откровенно плохо: он нуждался если не в игре, то хотя бы в прослушивании разнообразных композиций. Музыкант решил не рассусоливать и не думать о последствиях, к которым может привести прогулка по дому без разрешения всемогущего Антонио и направился к двери. Тем более, что его не запирали, значит косвенно разрешение все равно дано. Он уже готов был повернуть к лестнице на первый этаж, когда услышал шаги. Кто-то, точнее Винсент, кому ещё быть в доме, поднимался по лестнице. Вольфгангу не терпелось учудить хоть что-то, чтобы рассеять остатки тревоги. Он спрятался за углом… — Хоба! — Моцарт выпрыгнул из-за угла и тут же получил удар в солнечное сплетение. — Да ты что, горилла, это ж я! — просипел Вольфганг, складываясь в три погибели. — Рефлексы, — коротко пояснила «горилла», даже не обидевшись. Причина этого была в том, что Винсент путал гориллу с Годзиллой, и сравнение с динозавром ему почему-то даже польстило. Но не будем заострять внимание на этой детали. — Я шёл к тебе, — продолжал мужчина, — Звонил Сальери, он приедет через несколько часов. Он сейчас в торговом центре. Спрашивал, надо ли тебе чего-нибудь в магазинах. Из одежды или что ещё. — Пусть купит мне точилку! И тетрадь для нот. Нет, такая у него самого найдётся. Пусть купит мне плюшевого медведя! Нет, лучше тюленя, — зафонтанировал идеями Вольфганг. — М-м-м, я сейчас составлю список. Если уж и отдыхать у вас вынужденно, так я вытрясу из Антонио всё возможное, — блаженно улыбнулся он.

***

— Неоновая гирлянда, плюшевый енот, точилка в виде смайлика, фотоаппарт-полароид, воздушные шарики, водяной пистолет… Вольфганг, тебе сколько лет вообще? — ворчал Сальери, выгружая «заказы своего Моцарта». — Скажи спасибо, что я тебе не заказал всю новую коллекцию Balenciaga! — Вообще-то заказал. — И ты купил?! — обрадовался Вольфганг. — Не всю. И не только новую. И не только Balenciaga. Будешь ходить в том, что я скажу. — Ненавижу тебя, герр-контроль, — пробормотал Вольфганг. Всё-таки Сальери давал понять, кто тут главный… Это, разумеется, жутко не нравилось Моцарту, но лучше уж пусть Сальери некоторое время контролирует то, во что он будет одеваться, чем запирать, связывать, мучить или унижать. Последний не обратил на едкий комментарий внимания, продолжая разбирать покупки. Гостиная была уже усыпана странными и не очень вещицами. — Кукла Барби… Ебать, ты что, заказал себе куклу? — Антонио обалдел настолько, что даже выматерился. — Даже не помню, как я её покупал. Я просто шёл по детскому отделу и скидывал в тележку все твои долбохотелочки, стараясь лишь, чтобы буквы в сообщении и названия товаров совпадали. — Это я заказал куклу, — басом прогудел Винсент. Несчастный телохранитель снова покраснел под изучающими взглядами композиторов. — А что, человек не может любить кукол? — обиженно просопел он, протягивая ручищи к коробочке с игрушкой. — Я сам стесняюсь покупать. — Клубничная жевательная резинка, жевательная резинка со вкусом малины, шоколадные трюфели, мармеладные червячки, — стараясь делать вид, что ничего не произошло, продолжил перечислять Сальери, пока Вольфганг под осуждающим взглядом Винсента покатывался от хохота. — А где сигареты? — просмеявшись протянул Вольфганг, потерянно огляделся. — Я не собираюсь потакать твоим вредным привычкам, — спокойно сообщил Анттонио. — Я сделаю из тебя достойного члена общества… — Ну начало-о-ось, — возвёл очи к небу Вольфганг. — Антонио, каким бы ты был замечательным мужчиной, если бы не старый консервативный таракан в твоей итальянской башке, нашёптывающий, что человек должен быть идеальным. — Вольфганг, каким бы ты был замечательным мужчиной, если бы не мелкий наглый австриец в твоей башке, нашёптывающий, что творить всякую ересь необходимо, чтобы оставаться замеченным всеми, — в той же манере ответил Сальери и кинул в Вольфганга небольшим пакетом. — Забери свою подводку, маньяк ты подводковый. Ещё и розовые блёстки заказал, ну на кой чёрт? Прокладки я покупать не стал, знаю, что это ты так надо мной поиздеваться хотел. Короче говоря, в женском отделе мне в любом случае пришлось покраснеть. — А в секс-шопе не пришлось? — лукаво улыбнувшись ответил Моцарт. — Я видел, как ты быстренько бросил в шкаф фирменный пакет небезызвестного мне магазина. — Сам там небось каждый месяц отовариваешься, — пробормотал несколько смущённый Антонио. — Надеюсь, ты не собираешься применять все эти секс-шопные штуки ко мне? — напрягся Амадей. — Я конечно готов на многое ради свободы, но… — Только если ты сам того захочешь, — успокоил Моцарта Сальери. — Герр Сальери, ну хоть не здесь, — пробормотал Винсент, поправляя оборочки на платье куклы. — Смирись, Винсент, мы тут все немного извращенцы, — осмелился похлопать по широкому плечу Вольфганг. — Тебя вот совсем не смущало, когда он меня в ночь похищения на заднем сидении зажимал. — Очень смущало, просто я сдержанный, — пояснил водитель-телохранитель. — И наконец главный подарок, — сказал Сальери, и начал распаковывать давно привлекший внимание Вольфганга свёрток. — Моцарт, я не могу позволить тосковать твоему гению. Этот синтезатор твой. — Сальери, ты знаешь как растопить лёд в моём сердечке! — едва не завизжал от радости юноша, в миг позабыв все перенесённые унижения. И пускай, что сознательно Сальери больше заботится о его таланте, чем о нём самом… Подсознательно, Вольфганг был в том уверен, композитор увлечён им самим, его личностью. Даже его долбохотелочками. Но, несмотря на эту уверенность, Моцарт все равно был твёрд в своём намерении сбежать от похитителя. Что бы тот к нему ни испытывал, какие бы подарки ни дарил — он покусился на его свободу, а этого Вольфганг простить не мог. Однако сейчас ему хотелось хотя бы на несколько часов окунуться в музыку и он был крайне благодарен Антонио за такой подарок. И всё же, несмотря на радость, что-то в уголке души Вольфганга настойчиво твердило: сегодня случится что-то очень плохое. Юношу передёрнуло. Всё так славно, так весело… Даже Антонио ведёт себя адекватно. Ну что может случиться? Это всё нервы, потрёпанные итальянцем нервы. Вольфганг, шумно выдохнув, постарался загнать эту тревогу вглубь себя и обратился к музыке.

***

Моцарт был так увлечён, что не заметил, как в комнату вошёл Антонио. — Творишь? — голос итальянца звучал, мягко говоря, притворно беспечно. — Да, что-то не так? — не отрываясь от бумаги, на которой писал новое произведение, ответил Вольфганг. Тревога начала разрастаться. — Всё превосходно, я даже не могу работать, просто сижу и слушаю, — признался композитор, садясь в кресло подле Моцарта. — Я должен тебе сказать… У нас небольшие неприятности. — У нас? — резко спросил Моцарт, откладывая в сторону ручку. — У нас может быть одна неприятность: Розенберг прикроет наш родимый театр. — Ты сам знаешь, что он этого точно не сделает. Дело в другом… Некоторое время в этом доме побудут, скажем так, гости. Для меня это большая неожиданность, но я не вправе им отказать… — Ах, так вот в чём дело, — облегчённо выдохнул Амадей. — Ну что же, это должно было случиться. Отпускай меня с миром и будь спокоен: я никому не скажу о твоём преступлении. В благодарность за благоразумие. Навру, что жил с бездомными, набираясь вдохновения для нового произведения, меня поймут и простят. — Идея хорошая, но на её реализацию не надейся. Ты просто некоторое время будешь притворяться другим человеком. — П-ф-ф, и кем? Меня в любом случае узнают, я медийная личность вообще-то. И известная. — В Австрии. — В Европе, вообще-то. И даже в Азии. И в Новом Свете. — Не льсти себе, ты не так популярен, как думаешь. — Спасибо на добром слове! — Обращайся, рад помочь снять розовые очки. — Скажи уже, что это за таинственные гости? — прервал наконец мелкую перепалку Вольфганг. — И почему ты не можешь им отказать? Меня-то конечно устраивает, что они приедут, среди них, надеюсь, найдутся люди, готовые помочь мне, просто интересно. — Скажем так, я им должен, — отвёл глаза Сальери. — Они могут приехать сюда даже не предупреждая меня. Но сделали милость, предупредили за несколько часов… — Да они большие шишки, — хмыкнул Вольфганг, сладко потягиваясь. — Да, Вольфганг… И очень опасные, — Сальери горестно вздохнул. — Мне многое надо тебе рассказать, ты бы понял меня… Но, боюсь, придётся обозначить всё кратко. — Валяй, — махнул рукой Моцарт, поудобнее устраиваясь в своём кресле. — Ты много знаешь о преступных организациях? Наверное, нет. Но ты точно должен знать, что в Италии… — Твою ж мать, Сальери, сюда нагрянут мафиози?! — Вольфганг действительно удивился такому повороту. — Ты очень догадливый, — кивнул Антонио. — Прямо сейчас я очень охуевший, — пробормотал Вольфганг. — А чего им нужно то? — Они никогда не говорят, просто приезжают и уезжают, или дают на сохранение пакеты… Не знаю, что там и знать не хочу. Но думаю понятно, что мафия связана и с незаконным оборотом наркотиков в том числе… — Вот почему тебя заводят преступления, — сочувствующее сказал Моцарт, стараясь подавить буквально орущую об опасности мысль. «Беги, бегите оба». — Навязанная социальная роль преступника, да? — Замолчи уже и послушай, — устало вздохнул Антонио, умоляюще посмотрел на Вольфганга. — Мне позвонил человек, которого зовут Балтассаре. Мы зовём друг друга по именам… — Так, погоди, ты что, тоже мафиози?! — перебил его Вольфганг с глазами по пять копеек. — Нет, я не вхожу в их клан. Но я «свой человек» в чужом государстве, притом я должен им, не спрашивай, за что, все равно не скажу. Я связан особой сделкой, можно сказать, клятвой… За неповиновение меня убьют. — Кажется, это называется омерта. — Не думал, что ты такой продвинутый в тёмных делишках. — Я просто начитанный. — Так вот, они приедут буквально через пару часов, Винсент уже выехал их встречать. У меня совсем немного времени, чтобы провести тебе инструктаж. Не перебивай и слушай внимательно. Во-первых, они не те, кем могут показаться с первого взгляда. Каждый их них. Во-вторых, не спрашивай их ни о чём, постарайся вообще избегать близких контактов. Им ни в коем случае нельзя дать понять, что ты Вольфганг Амадеус Моцарт. Не перебивай, я знаю, что ты хочешь спросить. Они известные и влиятельные люди, но в мире искусства те, кого я знаю, чужие, им просто некогда расслабляться. Мои гости вообще не разбираются в музыке. — Ты точно уверен, что они не разбираются? Что не узнают меня? — всё же решился перебить Антонио Амадей. — Один из них, Адриано, как-то раз попросил сыграть ему сонет. — Может, сонату?! — Именно. Оказалось, что он не знал разницы между сонетом и сонатой. — Но это же все равно, что не знать разницу между Сфинксом и сфинктером. — Моцарт, ты такого плохого мнения о поэзии или о музыке? — Я же просто сравнил, здесь не было скрытого смысла! — Так, ладно, продолжим. Тебя они как-то раз спутали с твоим отцом, из этого я делаю вывод, что они не знают, как ты выглядишь. Не спрашивай, я частенько жаловался на тебя им. Они спросили, что мне сделал пожилой безобидный преподаватель. В целом это образованные люди, просто тем, кого я знаю, нет дела до музыки. Я представлю им тебя как своего друга, но ты все равно лучше сиди в своей комнате заперевшись. Сними своё обручальное кольцо, не нужно, чтобы они знали, что ты женат. И на всякий случай покрасим тебе волосы. — Что-о-о-о?! Тогда только в розовый! — Что?! В каштановый. В шкафчике Терезии только такая. И никакой розовой. — В розовый. Хотя бы пряди! — Да нет у меня розовой краски! Идём красить в каштановый и точка. И нацепишь очки-нулёвки. И не смотри на меня так, я о твоей же безопасности забочусь! Спустя час с иголочки одетые Моцарт и Сальери сидели как на иголках в гостиной. Моцарт, таки отвоевавший право не надевать не понравившиеся ему очки, скептически рассматривал окрашенные волосы. Он не мог не признать, что стал выглядеть посвежее, потемневшие волосы подчеркнули цвет лица. — Выглядишь как фарфоровая куколка, — нервозно отстукивая ногой незатейливый ритм сообщил Сальери. — Меньше надо по детскому миру шариться, — огрызнулся Моцарт. — Погоди… Слышишь? Автомобиль. — Живот вдруг скрутило. Тело словно вопило об опасности: сначала Моцарта бросило в жар, а затем он содрогнулся, словно от холода. — Вот и приехали, — выдохнул побледневший Сальери. — Будь вежливым, поприветствуй их вместе со мной, затем уйди к себе. Они приличные люди и никогда мне не вредили, но я волнуюсь за тебя… — А я за тебя, — вдруг со всей серьёзностью сказал Вольфганг, взяв за руку Антонио. Тот изумлённо посмотрел на него, но руку не отнял. И хотелось бы сидеть так, взявшись за руки и глядя друг другу в глаза, но раздался звук поворачивающегося ключа. Незваные гости прибыли. Человек по имени Балтассаре был самым старшим, самым авторитетным и, как Вольфгангу показалось, самым добросердечным человеком в компании. Моцарт, встретив его на улице, подумал бы, что это воспитатель в детском саду. Или профессор Дамблдор из «Гарри Поттера», только без бороды. Тем не менее, Амадей помнил слова Антонио и предупреждение. «Каждый их них не тот, кем кажется.» Если Балтассаре злодей, то это самый странный злодей. Может даже шекспировский злодей. Выглядел он добропорядочно и прилично: строгий костюм, явно сшитый на заказ, идеально сидел по фигуре. Внешность тоже вызывала доверие: узкие очки, внимательный взгляд, ухоженные волосы элегантно уложены, густые и совершенно седые, но это придавало Балтассаре несравнимый шарм. Хоть он и был пожилого возраста, морщины Вольфганг углядел только в уголках глаз и на лбу. «У него явно есть время заниматься своей внешностью. И он делает это с удовольствием, » — подумал Вольфганг и перевёл взгляд на другого итальянца, представленного Антонио как Адриано-Патрицио. Адриано-Патрицио с виду был неприятным типом. Это был мужчина лет сорока, приметный, атлетического телосложения. Из-под рукавов рубашки по жилистым запястьям змеились татуировки. Заканчивались они лишь у пальцев. Возможно, поэтому мужчина носил тонкие перчатки, которые сейчас небрежно бросил на тумбочку. Близко посаженные, маленькие глаза подозрительно и вместе с тем презрительно взирали на всё окружающее пространство вкупе с находящимися в этом пространстве. Он лишь сухо кивнул и пожал Антонио руку, а по поприветствовавшему его Моцарту скользнул секундным пренебрежительным взглядом. «И хорошо, что, он со мной не поздоровался. Не хотелось бы вообще находиться с ним поблизости, не то что общаться, » — фыркнул про себя Вольфганг. Наибольший интерес и вместе с тем неприязнь у Моцарта вызвал третий гость, Адриано представил его как своего сына по имени Калисто. Калисто был исключительно красивым юношей с исключительно порочным выражением лица. Он был немногим выше Вольфганга, и, судя по всему, ему было не больше двадцати лет. Черты его лица были тонкими и очень симметричными, Моцарт не мог припомнить более «правильных» лиц. Но в серых глазах парня был такой холод, презрение к окружающим и эгоизм, что Вольфганг даже побоялся долго смотреть на него, невольно отвёл глаза. Эта яркая красота была пугающей, а от самого юноши словно веяло холодом. Даже цветотип — а в цветотипах Вольфганг волей-неволей разобрался благодаря Констанс и стилистам, подбирающих наряд для выступлений, — даже цветотип у молодого итальянца был «зима»: иссиня-чёрные локоны, непривычно бледное для жителя южной части Европы лицо. «С ним точно не стоит иметь дел, » — сказал Моцарт про себя, и в ту же минуту ощутил на себе взгляд парня. И вздрогнул; таким тяжёлым был этот взгляд. И не сулил ничего хорошего. — Сальери, только не говори мне, что эта прелесть уже занята тобой, — с акцентом протянул Калисто вместо приветствия. Вольфганг внутренне возмутился такому тону, но внешне оставался спокойным. Тем не менее, ему было неуютно: Калисто уже неприлично долго скользил по телу музыканта взглядом. — Приветствую, — процедил сквозь зубы Сальери. -Это Вольфганг, мой гость. Попрошу не причинять ему вреда… — Как такому сладкому мальчику можно причинить вред? — Калисто подмигнул Вольфгангу, но композитор попытался сделать вид, что не заметил этого. Впрочем, слова итальянца выразили уже больше, чем действия. «Если ещё и он будет меня домогаться, я сойду с ума, » — Вольфганг сглотнул и попытался сосредоточиться. Самое худшее, что он может для себя сделать — запаниковать и потерять и без того слабый контроль над ситуацией. — Прекрати, Калисто, опять ты за своё, — скривился Адриано. — Не забывай, мы здесь не для развлечений. — Я не до конца понимаю цель вашего визита, — напомнил Антонио. -Ты должен понимать, что только приватный разговор всё прояснит, — снисходительно, как будто объяснял исключительно непонятливому школьнику, почему дважды два четыре, отозвался Балтассаре. — Пусть Винсенто проводит Калисто до комнаты, а вы, герр… — он посмотрел в сторону Вольфганга, недвусмысленно давая понять, что разговор не предназначен для его ушей. — Понял, удаляюсь, — ответил Моцарт и уже повернулся было, чтобы уйти, как голос Калисто заставил его замереть. — Я не хочу, чтобы меня провожал Винсенто, пусть со мной пойдёт Вольфганг, — не допускающим возражений тоном заявил юноша. — Да и мне нужно поговорить с вами, не так ли? — прищурился мужчина. — Ты обещал… — Да, — сухо оборвал охранника итальянец. Его взгляд показался Вольфгангу странным. Вроде никаких ярких эмоций, но на миг показалось, что это взгляд хищника, у которого отбирают добычу. — Оставайся, рано или поздно надо поговорить о нашем маленьком деле. Что ж… Моцарт умоляюще взглянул на Сальери. Сейчас общество человека, изранившего его кинжалом было предпочтительнее общества Калисто, да что там, Сальери из врага превратился если не в друга, то в единственного защитника. — Калисто, Вольфганг такой же гость, как и вы… — попытался образумить молодого итальянца Сальери, но тот перебил его, зло рассмеявшись: — Не такой же, и ты прекрасно это знаешь. — Побольше уважения, сын, Антонио наш человек, — одёрнул парня Адриано. — Никто не позволял тебе фамильярничать с синьором Сальери и его гостем. — С тобой надо серьёзно поговорить, Калисто, ты позоришь нас своей невежливостью, — подтвердил Балтассаре. Под его строгим взглядом наглый юноша поумерил свой пыл. Даже отвёл взгляд, казалось, только Балтассаре в этой комнате был для него авторитетом. — Если ты не слушаешь своего отца, то ты послушаешь меня. Разговор окончен. Балтассаре перевёл взгляд на Вольфганга. И взгляд его тёмно-карих глаз был неожиданно мягким, каким-то… сочувствующим? В любом случае, ни во взгляде, ни в голосе не читалось вражды или презрения. — К вам можно обращаться по имени? — Да, — ответил Моцарт, немало поражённый таким дружелюбным отношением со стороны, вроде как, очень строгого человека. — Вы тоже можете обращаться ко мне по имени. Тот, кто дорог Антонио Сальери, дорог и мне тоже, — немного прояснил ситуацию мужчина. И добавил: — Вольфганг, вы можете проводить Калисто до гостевых, если хотите того сами, у него из вещей всего одна сумка, которую он донесёт сам, нужно только указать дорогу до свободной комнаты. Вам все равно придётся некоторое время жить в одном доме, так почему бы не начать заводить знакомства? «Зачем я согласился проводить этого подонка, » — обречённо скользнуло в голове, когда Калисто, разумеется, уже за пределами видимости и слышимости, то бишь на втором этаже, предательски усыпив бдительность Вольфганга вопросами о жизни в Австрии, ущипнул заговорившегося музыканта за ягодицу. Моцарт резко обернулся, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не ударить бестактного парня по лицу. Горькая обида захлестнула Вольфганга: он чувствовал себя униженным и не мог даже дать сдачи… Ведь тогда проблемы будут и у него, и у Антонио. — Я закрою на это глаза, если ты пообещаешь больше так не делать, — прошипел Амадей, кинув максимально уничижительный взгляд на довольного Калисто. — Ты просто потрясающе красив, когда злишься, — фыркнул тот, пропуская слова Вольфганга мимо ушей. — А вот задницу тебе бы стоило подкачать. Но мне нравится, что ты корчишь из себя невинность. Или ты и правда невинный, а? — они были уже у гостевых. Калисто, ничтоже сумняшеся, отворил дверь и втолкнул оторопевшего Моцарта в комнату. Тот, не говоря ни слова, тут же направился к двери, посчитав, что лучшей тактикой будет игнорирование нахала. На плечо опустилась рука, которую Вольфганг попытался сбросить, но молодой итальянец оказался неожиданно сильным. — Ну и что тебе от меня нужно? — нарочито громко спросил Моцарт, перестав вырываться. — Отпусти меня, иначе разговора не выйдет. — Закрой дверь и успокойся, — приказным тоном ответил Калисто, опять проигнорировав слова Вольфганга. — Кто ты такой, чтобы мне приказывать? — не сумел скрыть возмущение Амадей и таки вывернулся из рук парня, отступив в спасительную пустоту широкого коридора. Калисто тем временем, словно забыв о Вольфганге, швырнул сумку с вещами на пол и улёгся на белый кожаный диван прямо в обуви, достал из кармана кожанки зажигалку и сигареты. — На дым сигнализация среагирует, — предупредил Моцарт. Он почти голодными глазами смотрел на сигарету. Вольфганг курил только когда нервничал или за компанию, поэтому никотиновая зависимость была у него уже давно. Сейчас он бы с огромным удовольствием затянулся. — Вообще мне похуй, но если тебе принципиально, чтобы эти скоты спокойно обсуждали свои делишки, можем пойти на улицу, — заявил Калисто. — Или на балкон. Или где ты тут куришь. — С чего ты решил, что я хочу составить тебе компанию? — фыркнул Моцарт, тем не менее, прозорливость Калисто заинтересовала его, и Вольфганг даже зашёл в комнату и остановился, прислонившись плечом к шкафу. — И как ты догадался, что я курю? — Ты на сигареты посмотрел так, будто прямо сейчас их у меня из рук вырвешь, а ещё твой голос… Дай угадаю. Навскидку… ты куришь пять лет. — Четыре с половиной, — поразился Вольфганг. — Ну вот, это было просто. Следовательно, зависимость у тебя точно есть. Значит, ты захочешь составить мне компанию. А так как ты «правильный», тебя ещё и заинтересовала моя логика и проницательность. И мой прекрасный слух, способный распознать малейшие отклонения в голосе. Считаю это даром свыше. Соврать мне точно не получится, даже не пытайся. — Калисто с видом победителя встал с дивана и подошёл к Вольфгангу. — Так что, выйдем на улицу? Моцарт думал недолго, точнее, как обычно, почти не думал, полагаясь на интуицию. Калисто не стал раздражать его меньше, к тому же, присутствие парня все ещё вызывало у Моцарта необъяснимую тревогу, да и слова Сальери об осторожности он помнил, но Амадей просто не мог упустить шанс побыть вне дома хотя бы пять минут. Последний раз композитор был во дворе при неудачной попытке побега, и в тот раз у него совершенно не было времени, чтобы оценить положение, найти выходы или места, где можно спрятаться… Теперь такая возможность появилась, сигарета станет приятным бонусом, а присутствие Калисто, что же, будет платой за такой подарок судьбы. — Только выйдем через кухню, там ближе к саду, — согласился Моцарт, не желая проходить через холл мимо гостиной: вряд ли Сальери, заметив, что пленник выходит, закроет на это глаза. Уж придумает какой-нибудь предлог, чтобы остановить их. Калисто только кивнул, устремляясь к лестнице на первый этаж. Вольфганг прикрыл дверь, порадовавшись, что Калисто выбрал комнату, далеко отстоящую от комнаты самого Вольфганга. Впрочем, Моцарт сомневался, была ли его комната комнатой для гостей, с решётками на окнах… В комнате Калисто были задёрнуты шторы и посмотреть на окно не представилось возможным, но Вольфганг почему-то был уверен, что там изящных витых решёток нет, как нет и других дверей, в санузел например. «Вот такой я важный «гость», всё только для меня, » — горько усмехнулся Моцарт, следуя за итальянцем. В глади высокого тёмно-синего неба резвились ласточки. Это показалось Моцарту добрым знаком: птицы у него ассоциировались со свободой, которая стала его целью, а ласточки с надеждой, которую он не собирался терять. Было прохладно, но от этого ещё более приятно было находиться вне стен дома. Вольфганг жадно вдохнул свежий воздух. Пахло мокрой травой, цветущей сиренью и старым деревом. Безветрие дополняло и без того умиротворяющую картину. — А ты, сладенький, из породы романтиков, да? — грубо возвратил его в реальность голос Калисто. — смотришь на звёзды, веришь в любовь. Стихами небось балуешься. — Что ты имеешь против романтиков? — Вольфганг благодарно кивнул, взяв из пачки, предложенной Калисто, сигарету. — Вы нежизнеспособные, — парень чиркнул зажигалкой, затянулся. — Вот где твоя зажигалка? — Потерял, на самом деле, — буркнул Вольфганг. Не признаваться же, что Сальери отобрал. Ещё и очень интересным способом… — Рассеянный. Ну вообще прелесть. Так уж и быть, не пожалею для тебя огонька… Юноши некоторое время молча курили. Вольфганг выискивал взглядом пути, по которым можно сбежать, но обзор на забор закрывали кусты и деревья. Однако, мощные растения его порадовали: некоторые стояли там, где, по прикидкам Моцарта, находилось ограждение. Можно залезть на дерево, по толстым ветвям перебраться за забор и спрыгнуть… если бы можно было подойти поближе! Надо либо удостовериться в своих мыслях, либо не обнадёживать себя понапрасну. Незаметно от Калисто сделать это, разумеется, не получится, значит, надо уговорить его пойти с ним… Причём так, чтобы тот ничего не заподозрил. Уже поднатасканный в искусстве манипуляции Вольфганг решил начать с ненавязчивого комплимента. — Знаешь, ты прав. Ты прав, романтики нежизнеспособны. Наверное потому, что мы любим жизнь во всех её проявлениях, живём ярко… За год мы живём больше, чем некоторые за десять, поэтому рано умираем, умираем от жизни, — горько усмехнулся Моцарт. — Пока мы с тобой не познакомились поближе даже думать не смей о смерти, — опять приказал Калисто. Его не удивило, что Вольфганг признал его правоту. На миг Моцарт даже испугался, что Калисто отыскал в его голосе льстивые нотки. — Пока я могу смотреть на эту романтическую красоту, достойную быть воспетой артистами, — музыкант пафосно провёл рукой по воздуху, обозначая пейзаж. — Пока я на неё смотрю, мне не хочется умирать. А если я сделаю вот так… — он потушил сигарету о каменный угол дома и внезапно выскочил на газон. Прошёлся по нему и мимо клумб, оказался на «дикой» территории сада. — Если я только смотрю, я не хочу умирать. А если я веселюсь в таком месте, я хочу жить! — он искренне рассмеялся и закружился на месте. Юноша кожей чувствовал заинтересованный взгляд Калисто, видимо, на его пути не встречались люди, способные на такую малость, как посмеяться и покружиться в солнечных лучах перед незнакомым человеком. Периферическим зрением Вольфганг заметил, что Калисто направился к нему. — Теперь понятно, что Сальери в тебе нашёл, — сказал он, поравнявшись с Моцартом. — Отец говорил, что он питает слабость ко всяким чудикам… Особенно к какому-то своему коллеге, тоже музыканту. Вроде Моцарт его фамилия. Земля ушла из-под ног Вольфганга. Благо, что в момент этой речи он не смотрел Калисто в глаза, взгляд выдал бы его с потрохами. Благо, Моцарт научился брать эмоции под контроль почти мгновенно. — Я слышал о нём, — спокойно ответил он. — Даже немного ревную, мы с Антонио друзья, неприятно знать, что он мог бы найти кого-то лучше меня. — Не парься, я краем уха слышал, что тот музыкант свалил заграницу искать приключений. — А что ещё говорил твой отец об Антонио и этом парне? — поинтересовался Моцарт, как бы невзначай направляясь в сторону деревьев. — Они с отцом знакомы четыре года, так что мало что можно сказать, да и зачем? Если Сальери тебе дорог, тебя не должно волновать его прежнее увлечение. Точнее сказать, при отце Сальери ругал его на чём свет стоит, но мой сволочной отец не промах, он всегда видит истинную суть вещей. Помню, как он говорил: «Сальери говорит о Моцарте с такой ненавистью, что очевидно, что он испытывает к нему совершенно противоположные чувства». Эту фразу, как по мне, он из романа выцепил. Но неплохо звучит. — Да, прикольно, — совершенно убитым голосом сказал Вольфганг. И без того смешанные чувства к Сальери стали ещё более неоднозначными. А ещё композитор понял, что совершенно нет возможности перебраться по ветвям за забор: деревья вблизи оказались вовсе не такими мощными, как казались, ветки, которые простирались над забором, были чересчур тонкими. Они бы не выдержали даже ребёнка. Вершины железных прутьев, из которых был сделан двухметровый забор, сверху были заострёнными. Перебраться через него, особенно с уровнем физической подготовки на троечку, не представлялось возможным. А ведь сейчас, когда в доме столько людей, сбежать через забор без лишнего шума было бы проще всего. Есть план «Б», и часть этого плана — кто-то из итальянцев. Но далеко не факт, что ему удастся незаметно от Антонио перехитрить того же Калисто и удрать в город. Моцарт не стал скрывать своего мрачного настроя, но Калисто принял горькую печаль в голосе и изменившееся лицо за волнение из-за Сальери. — Сдался тебе этот олд. Ему ж под тридцать, а вот мне недавно только двадцать исполнилось. Смекаешь? К тому же, он женат, ты точно в пролёте. И тараканов в его голове побольше, чем даже у моего кретина отца. — Парень подхватил остолбеневшего Моцарта под руку и поволок в сторону дома. Вольфганг даже не сопротивлялся, смущённый полученной информацией и несколько обескураженный тем, что побег устроить не так просто, как ему казалось. — А почему ты так плохо говоришь о своём отце? — попытался перевести тему Вольфганг. — Сладкий мой, если ещё раз задашь мне этот вопрос, я тебе врежу, — спокойно ответил Калисто. Моцарт замолчал и на обратном пути больше не произнёс ни слова. Присутствие юного итальянца напрягало гораздо сильнее присутствия Антонио, к тому же, в отличие он Антонио, рычагов давления на Калисто у Вольфганга не было. Они уже входили на кухню, когда с противоположной части дома, из гостиной, раздался выстрел.