Our Love Is God

----глава содержит элементы насилия и других вещей, которые не положены чувствительным людям или тем, кто сейчас в депрессивном эпизоде. Читайте с осторожностью---- Летние дожди в здешних краях приносят больше радости, чем горя, однако от каждого ослепительного удара молнии у Ёнхо заходится сердце. Каждый раскат грома заставляет его обмирать, и он сбивается с молитвы, тревожно перебирая бусины розария. Гром напоминает о том дне, когда Ёнхо понял, что на исповеди толкнул Доёна в руки к большому грешнику, что сам его понудил надругаться над естеством. Сколько в тот день было пролито слёз, сколько нашёптано покаянных слов… Они восемь месяцев кряду встречались на исповедях, на Мессах, вместе провели скорбные и славные таинства; священник учил Доёна Писанию, хвалил дитя за смелость и медленно, по крупице вбивал в него отвращение к Юте, к тому, кто предал тебя, дитя, кто попрал твоего Бога. Знакомой болью закололо сердце. Рано ещё жаловаться на сердечную боль, он не настолько стар ещё, хотя колени подводят уже давно — всё труднее стоять на мраморном полу, стёртое сукно сутаны не уберегает кости. Но Ёнхо не шевелится в молельне, жёстко сводит брови, благоговейно внимая каждому отголоску страдания в теле. Так он может искупить вину, стать чуть чище. Тот морок, что нашёл на Ёнхо (когда хотелось увидеть мальчика, тронуть его, разорвать надвое и навсегда согреться им), сошёл с пастора с кровью регулярного самобичевания. Оставались только дымка перед глазами, которая бывает после кровопотери, и постоянное чувство тревоги. Дробное, гадкое ощущение поселилось под рёбрами, щекотало бока, роняло из рук книги и свечи. За двадцать лет при Соборе он ведь не всё детей крестил, насмотрелся всяких проявлений жизни человеческой — и брошенных малявок подбирал, и по лесу из петель вытаскивал, хоронил задушенных, сам плакал до икоты на вдовьих исповедях и доводил до истерики старых мужиков, без зазрения рассказывавших о своих гадостях. Он чувствовал Господню скорбь за своих несчастных, но знал, что Он их не покинет — потому что всё есть Бог, значит, надежда на спасение есть. И для него тоже — что спадёт наконец-то наваждение по ребёнку, что тело прекратит бунтовать против него, что перестанет во снах мерещиться колокольный смех и розовое мясо. Всё проходит, и это пройдёт. Он запретил себе думать о своих желаниях давно — когда родители его насильно обрили и приволокли, едва дышащего от побоев и скормленных лекарств, к семинарии, намереваясь там и оставить. Аббат тогда согласился взять подростка в чернецы. Отцовские синяки и раны заживали долгие месяцы, Джонни лежал пластом в холоде кельи до весны, а когда вылез на солнце — забыл, за что его с малолетства били родители, забыл любимое лицо своего одноклассника, забыл пустоту родового имения. Молодой священник Тэён, отпаивавший и лечивший Ёнхо всю зиму, сказал тогда, глядя в помертвевшие глаза: — Человек, может, и отрекается, но Господь — никогда. Только одна любовь спасает, только одна божественная любовь сотворяет, а всё остальное только травит душу. Всего остального просто не должно быть, не может, и моя плоть не может желать ребёнка. Я не позволю. Огромные ладони с длинными дрожащими пальцами нежно перебирали розарий, с губ слетало очередное об успокоении души и мире Божием, когда к молитве присоединился Тэён. Мастер день ото дня хирел, хотя ему едва исполнилось сорок лет. Много строгих порядков Собора высекают из человека иконостас страдания, но даже Ёнхо, в лицо знавшего всю мощь душевной болезни, становилось больно смотреть на мастера Тэ. Что-то поедает его, ещё сильнее сушит его маленькие страшные ручки и забирает последний цвет из глаз. Тэён слаженным движением опустился на колени рядом, сложил локти на скамью и согнулся над своими руками, вздохнул рвано. В бедном свете чахлой свечи, на фоне слабой зарницы из окна его фигура казалась совсем маленькой. В возникшей тишине был слышен только близкий грохот ливня, и свеча тихо потрескивала в подсвечнике перед Ёнхо. Тэён не стал зажигать для себя. Мастер, наверное, совсем не спал — от одежд исходил дух ладана и розового масла, каким пользуются на вечерней службе. Тэ уронил голову на руки, стал нашёптывать молитву — Ёнхо узнал 90-й псалом. Мастер прочёл его не раз и не два — больше тридцати, священник сбился со счёта. Это было не по канону, но Тэён иногда отступался: он знал о христианстве очень много, сочувствовал ортодоксальному служению и временами позволял себе читать как вздумается, как попросится. Тэён закончил читать, выпрямился, тяжело осев на колени, и закрыл лицо руками. Ёнхо, уже не пытаясь продолжить молитву, открыто смотрел на наставника. — Мастер. Тэ вздрогнул — он очень редко пугается, священник впервые видел такую реакцию — и посмотрел на Ёнхо выцветшими глазами, в свете одной свечи походивших на глаза слепца. — Извини, Ёнхо, я помешал тебе. Минуту, я сейчас уйду. — Он хотел снова уронить лицо в ладони, но вместо этого просто уставился на них, блуждая глазами по глубоким сухим бороздам и шрамам. Тэён помогал Ёнхо рубить кресты для убиенных и расчищать лес для погоста. Он же втихую молился — за самоубийц, за прохожих, за каждую дрянь, за каждую одинокую тварь. Его стараниями в семинарии детей больше не ставят на горох и не обыскивают перед занятиями, его трудами цветёт гранат во внутреннем саду и устраиваются праздники для сирот, ничего кроме богословия не ведающих. Ёнхо вгляделся в скорбный профиль. Как ты пытаешься всех полюбить, как ты тратишь всё своё сердце, о себе не думая ни секунды… — Вы себя заедаете, мастер. — Ёнхо заложил чётки в молитвенник, повернулся к Тэ всем телом. — Не терзайте душу, расскажите мне, о чём думаете. Тэён медленно, словно не до конца осознавая реальность, повернул голову и посмотрел в провалившиеся чёрные глаза священника. Громыхнуло неожиданно близко, очень громко, но Тэ не шелохнулся. Пожевал губами. — Есть кое-что, о чём я сожалею всю жизнь, — медленно начал мастер, и Ёнхо затаил дыхание, — и эта ошибка не даёт мне покоя. Ещё и маячит передо мной живым укором. — Расскажите мне. Ёнхо знал, что у Тэ была семья, что он дружен со своей старшей сестрой — они вместе были на её свадьбе. Тэёну симпатизирует практически всё белое духовенство, а Собор святого Клемента собирает прихожан благодаря речам прославленного священника, познавшего откровение. Человек, обеспечивший благополучие сотням людей, открывший путь к Спасению мне, сейчас, прямо перед моим взором надламывает свой дух. Воистину, такая тяжесть не должна быть на плечах у одного. — Тяжело носить в себе тайну, особенно, если она может ранить тех, кто вокруг нас. Доверьтесь вашему послушнику. Вы заслушиваете утешения. Тэён вздохнул глубоко, тяжело перелез на скамью, потирая ноющие колени, и опустил плечи. На Ёнхо он посмотрел чуть вкось, явно тратя на речь и телодвижения последние силы, усмехнулся: — Я полюбил не того человека. Священник застыл, заставил себя не меняться в лице, не шевелиться, только вовремя моргать и не терять из виду лица мастера. Слова тянулись из его рта мерным потоком, будто уже давно выстроились в складный рассказ и только ждали своего слушателя. — Я тогда заканчивал богословский факультет, с меня уже взяли мерку для пилеолуса и приписали к Собору святого Патрика. Набожная преподавательница с лечебного отделения приходила со своим мужем в университетский храм, там мы и познакомились. Тэён взял паузу, силясь воскресить в памяти выгоревший образ, Ёнхо усилием воли подавил судорогу в бедре, всё так же стоя на коленях, и приготовился услышать историю об измене и внебрачном ребёнке, но задохнулся, когда услышал скупые в выражении слова: — Он был военным, зрелый мужчина тридцати восьми лет, с орденом за отвагу. Мы были знакомы около трёх лет. Он любил жену и сына, таскался с ними по храмам, хотя веры в нём после битвы на Марне не осталось. Его успокаивал запах ладана, и он любил болтать со священниками, устраивать логическую чехарду. Пытался убедить нас, что Бога нет, но всё несерьёзно, всё шутил и скорее пытался отвлечься от своей боли. Он почти не спал. Оглушительный раскат грома заставил Ёнхо согнуться, Тэён чуть приподнял голову, глядя на невысокий косой свод молельни. Зеленоватый витраж с пастушком задребезжал, где-то с натужным треском упало дерево. Тэ подумал, останутся ли целы пионы с южной стороны. — Он умер от отравления ртутью. Её парами предлагали лечить бессонницу, жена подсказала. Она рыдала у меня на коленях, я оплакивал за двоих нашу самую большую любовь. Я проводил его в царство Божие. Ёнхо сидел едва дыша. Знакомое чувство поглотило его: будто вот-вот умрёшь от того, как сильно сдавливает грудь, только не от опиатов, а от хтонического ужаса. Как в твоём сердце находилось место для Веры, если оно было разбито? Тэён распрямился на скамье, откинулся к выбеленной стене из бутового камня. Он поглядел на витраж, по которому с внешней стороны текли струи воды, и взгляд его потеплел, делая и без того жуткие глаза практически инфернальными. Мастер молчал, прислушиваясь к дождю, моргая на каждый раскат грома, и Ёнхо, решив, что исповедь кончилась, потянулся задуть свечу. Он взял её в руку, но был остановлен слабым жестом Тэёна, который уже не смотрел на священника. — Самое страшное было не то, что я полюбил чьего-то мужа — я и слова не позволил в его сторону сказать. Ошибка не в этом. — Как? Слово само сорвалось у Ёнхо, лёгкие сдавило от возмущения. Как попрание плоти не может быть твоей самой большой ошибкой? Тэён улыбнулся мягко: — А вот так. Я его любил — так же чисто, как люблю Господа. Я любил в нём человека, любил в нём и Бога. Я его поцеловал раз только, в лоб перед закрытием гроба. И пусть, — он поднял руку, видя, как Ёнхо открывает рот для высказывания возражений, голос его задрожал, — пусть хоть все святые разом напишут про грех мужеложества и вилами затащат меня в Ад — Господь всё равно заберёт к себе. Потому что любовь не про «плодиться и размножаться», как говорят нашим пятиклашкам, не про «прилепиться к Жене». Любовь — она про душу. Ёнхо, понимаешь? Два потерявшихся искренних набожника смотрели друг на друга. Постоянно встречая на своей службе страшные жестокости, проповедуя среди людей, чьи губы не произносили слов любви и самоотречения, в мире, где люди деньгами откупались от своих отпрысков-содомитов, эти двое не теряли надежды на Спасение и нищенствовали духом так, как делали древние при живом Христе. — Бог не отрёкся от меня. — Тэён сжал левой ладонью худое бедро, комкая одежду, а правую приложил к кресту на груди. — Когда я хотел всё бросить и уйти в изгнание, познав свою сущность, когда оставил всего себя на его могиле, Он не оставил меня. — Тэён сдавил крест до белизны в костяшках, чувствуя, как перекладина впивается в кожу. — Именно то, что я мог любить, дало мне силы на преодоление горя и ненависти к себе. Любовь к нему дала мне силы спасти его сына. Стоять на коленях становилось мучительно больно, но Ёнхо не шевелился. Тэён дышал поверхностно и часто, ему было страшно, очень страшно произносить впервые в жизни историю своих смертных грехов, и он стыдился того, что так долго кривил душой на исповедях, был лицемерен перед лицом Всевышнего и своей паствы, он едва ли мог вынести то испытание, что устроил сам себе. — Жена была моложе него на восемь лет и тоже его любила. После похорон… она несколько помешалась от горя, всё чаще спрашивала на службах про воскрешение души и перерождение. Она ходила со своим мальчиком, тот встретил смерть отца в четыре года. С-славный был мальчик, шебутной, живой очень. Тэён стал делать паузы перед словами и заикаться. Его нижняя челюсть начала дрожать, он всё ещё сжимал крест. — Он был точной копией отца, и мать к нему нез-нездорово привязалась. Ребёнок приходил всё смурнее, выдёргивал ручку из её руки, часто плакал, когда начинал петь хор. Я п-поначалу думал, что это всё из-за потери, но потом оказалось, что… Слёзы накатили резко и застыли в его глазах, и Ёнхо чувствовал содрогания из самой глубины своего нутра. Он уже не обращал внимания ни на гром, ни на боль от горячего воска, стекавшего по руке — в голове шумела кровь, сердце отказывалось ровно биться. — …что она растлевала мальчика практически сразу после похорон. Она видела в нём с-своего любимого. Я всё понял, когда дитя спросил, зачем ему теперь, как папе, спать с мамой, целоваться с мамой, быть… быть раздетым с ней в кровати… Он закрыл ладонью рот, до того было страшно говорить об этом и вспоминать, что он чувствовал за невинную душу, попранную, растоптанную своим ближним. Ёнхо хотел отморозить этой женщине руки. Он был готов заплакать от ужаса и сочувствия к незнакомому ребёнку, он всеми фибрами души желал сторицей вернуть страдания жене. Священник ждал, пока Тэён справится с переживаниями, и сам пытался усмирить рвущиеся наружу рыдания. — Я поднял скандал. Её поместили в психлечебницу, дитя хотели отдать родственникам со стороны отца, но там были только престарелые родители, где мать пережила обширный инфаркт и была в инвалидном кресле. Я пристроил его в нашу семинарию, возраст был самый подходящий. Ёнхо почувствовал, как слёзы катятся по лицу, срываясь со скул на одежду. Он спросил: — Разве вы здесь ошиблись? Тэён улыбнулся горько, прислонился затылком к стене и закрыл глаза. Он не хотел плакать при своём послушнике, лучшем ученике, практически друге. Он понимал, что всё сказанное здесь может в один момент разрушить его жизнь, и был готов пойти на риск быть разоблачённым, лишь бы снова почувствовать что-то, кроме сожаления. — Ребёнок, который перенёс столько горя, как никто другой заслуживал любви. Я его лелеял, как своего сына, открыл ему радость Божией любви и защиты. К-когда мы встречались, я ему говорил, что меня к нему Бог послал… Голос было невозможно контролировать, и Тэён перестал пытаться. Шум дождя скрадывал короткие всхлипывания. — Он всё время говорил, что любит меня. И… и когда он подрос… Он показал свои истинные намерения. Ему скоро исполнится восемнадцать лет, и каждую нашу встречу он твердит одно и то же. Он истязает меня своими речами, он намеренно ударяется во всякие страсти и растрачивает себя раньше времени, чтобы злить меня. Он прирождённый богослов, сам выучил латынь, но всё спустит по наклонной, если не… не добьётся меня? Господи, что за ужас! Тэён замолк, глотая рыдание, прижал запястья к глазам. Ёнхо ревел за двоих; мастер больше ничего не говорил, только пытался успокоиться. Свеча давно догорела, покрыв руку Ёнхо восковыми потёками, дождь сходил на нет, стремительно светало. Остро чувствуя переживания наставника, понимая его, воспалённый, задёрганный нездоровым искушением священник догадался, о какой ошибке хотел сказать Тэён. — Вы боитесь, что уступите ему. Что не сможете устоять перед тем, кто так похож на вашу любовь. Мастер отнял руку и вперил в Ёнхо парализованный от шока взгляд. — Вы боитесь, что станете таким же, как его мать. Весь цвет жизни ты сознательно задушил аскезой, жил в посте и молитве, в неблагодарном труде, уповая на бесплотный дух. Ты не святой, одной только веры и убеждения не хватает, чтобы перебить тело человека, и инстинкты вопят тебе: возьми, наконец, то, от чего отказывался так много лет, познай упоительную низость физической любви. Тэён ответил твёрдо, не сводя застывшего взгляда со священника: — Если я трону его хоть пальцем, то отсеку себе руку. Чего бы я ни хотел, как сильно я бы не сожалел о том, что было в прошлом — он остаётся существом, пережившим немыслимую жестокость, в его влечении ко мне нет ничего здорового. Я был единственным человеком, проявившим к нему милость, и я не имею права попирать его доверие таким гнусным образом. Ёнхо тяжело сел на колени, вытер рукой мокрое лицо. Воск стянул ребро правой ладони от большого пальца до указательного, и он пошевелил рукой, вызывая трещины по корке. — А как же ваш обет, наставник? Как же догматы? Об их попрании вы не жалеете? — Пресвятая Дева, как же ты до сих пор не понял! Пастор! — Тэён повысил голос, стал практически кричать; крест оставил на его ладони заплывающие кровью отметины. — О каком обете может идти речь, если я никогда не мог поступить иначе? Я не могу противиться этому, я любил его и люблю его, я до сих пор молюсь за его светлую душу. Ничего я не хотел так сильно, как видеть его живым. Сейчас я не хочу ничего иного, кроме как видеть его сына здоровым и счастливым. Какая тогда разница, что я тоже мужчина? — Вы не признаёте за собой греха, — упрямо продолжил Ёнхо, готовясь к привычной для себя безжалостной проповеди, — вы не признаёте, что содомия греховна, что тяга к ребёнку… — Я признаю! — воскликнул Тэён. — Я признаю, что хочу поддаться ему, и за это я уже сполна отпил горя. Но за то, что… за его… Тёэн резко выдохнул и закрыл глаза, переводя дух. Продолжил он тихим и спокойным голосом: — Я не содомит, Ёнхо. Только в мыслях я воображал себе, как держу его за руку. — Он снова уставился на свои ладони. — Поразительно, как миряне делают это и не страшатся собственной смелости. Я грешен, да — за то, что смею мечтать о невозможном. — Вы говорите, что мужск… — Ёнхо, ты любишь Его? В голове пастора сразу же возник образ тринадцатилетнего мальчика. Маленький, розовый, с белым пушком по нежным щекам, от макушки пахнет вереском, ушки округло торчат из стриженых в кружок волос. Тельце маленькое, голос не сломался, наверное, и волосиков в стыдных местах не явилось ещё. Славный, сладкий мальчик. Доён. — Люблю. Тэён тяжело поднялся со скамьи. Обронил с высоты своего роста, глядя на священника, у которого взгляд стал совсем блаженным: — Тогда ты сможешь понять мои чувства.