A History of Violence

      Поляна, утопающая в разноцветных цветах, будто сошедшая с полотна безумного импрессиониста. Синие васильки, огненные маки, белоснежные ромашки — всё сплелось в единый бушующий ковёр, колышущийся под невидимым порывом ветра. Я почти чувствовала тот густой, пьянящий летний аромат, смесь мёда, пыльцы и нагретой земли. Он щекотал ноздри, кружил голову, заполнял собой всё существо, пока я не начала тонуть в этом чувственном забытьи.       Эдвард сидел напротив, изящно вытянув свои длинные ноги. Солнечный луч, пробиваясь сквозь листву, золотил его кожу, делая ещё более нереальным, словно он был соткан из самого света. Вампир чуть склонил голову набок, и на его губах играла та самая лёгкая, снисходительная улыбка, с которой родитель наблюдает за своим неразумным ребёнком. Меня до краёв переполняла любовь — слепая, всепоглощающая, способная свернуть горы и остановить время. Она жгла изнутри сладким, невыносимым пламенем.       Дрожащей рукой я потянулась к нему, преодолевая невидимую преграду страха и благоговения. Мои пальцы едва коснулись его скулы, а затем смелее скользнули к алым, холодным губам. Я прикоснулась к ним своими, просто прижалась, пробуя на вкус. Сладко. Слишком сладко, как концентрированный нектар. Почти забытый, но до боли родной вкус первой, чистой любви, смешанной со страхом ее потерять.       Эдвард не оттолкнул меня, но он и не ответил. Просто замер, превратившись в прекрасное, неживое изваяние, позволяющее обожать себя. Я прижалась к нему всем телом, ощущая прохладу кожи сквозь тонкую ткань одежды, искренне, отчаянно желая раствориться в нём без остатка, стать частью этого совершенства.       «Разве можно любить кого-то больше?» — пронеслось в голове.       Нет. Это вершина. Предел.       Ещё один поцелуй. Уже не нежный, а жадный, ненасытный, полный немого вопроса и мольбы. Я впивалась в его губы, пытаясь вытянуть из них хоть искру ответного чувства, хоть намёк на ту страсть, что бушевала во мне. Волна предвкушения чего-то большего медленно, словно густой мёд, разливалась по моему разгорячённому телу, сводя с ума.       Эдвард не отстранялся. Он продолжал смотреть на меня тёмными, бездонными глазами, в которых читалась не любовь, а… терпение. Словно он делал мне одолжение, великодушно позволяя любить его. И от этой мысли в сладком опьянении вдруг проступила острая, колющая боль.       Разве может кто-то столь жалкий, столь разбитый, как я, по-настоящему заинтересовать подобное совершенство?       Наши отношения изначально были обречены. Планка оказалась слишком высока. Я тянулась к нему, как трава к солнцу, обречённая вечно оставаться внизу.       Я чуть отстранилась, чтобы вновь и вновь, с мучительным восторгом, разглядывать каждую идеальную черту его лица: изгиб бровей, разрез глаз, линию губ…       А потом идеальные черты начали плыть, меняться, как отражение в мутной воде. Юношеская мягкость постепенно сменялась другой, более жесткой и угловатой линией. Скулы стали чётче и выше, подбородок — жёстче. Грязно-светлые, почти соломенные волосы упали на лоб. И взгляд… Взгляд из тёмных, глубоких глаз стал жадным, хищным, собственническим. В нём не было снисхождения, только голод.       — Джеймс, — его имя вырвалось у меня изнутри хриплым выдохом, и в тот же миг в груди вспыхнул и разросся пожар совсем иного свойства. Не сладкий и возвышенный, а губительный, всепоглощающий, готовый уничтожить на своём пути всё, включая меня саму. И вот я уже вся в этом огне, с головой до пят.       Его руки, быстрые и неумолимые, властно впились в мои волосы, притягивая так близко, что я чувствовала каждый напряжённый мускул его тела. Джеймс не спрашивал разрешения. Он брал. Его поцелуй был приговором — жёстким, властным, лишающим воли, воздуха, возможности думать о правильности или неправильности происходящего. В этом огне не было места мыслям. Я сама стала желанием, плотью, готовой сгореть дотла в этом пламени.       Весь мир сузился до него. Всё остальное отступило, исчезло в клубящемся мареве страсти. Джеймс стал центром, осью, полноправным хозяином моей вселенной. Каждое его слово, каждый жест были законом. Словно я сама, собственноручно, выписала сертификат на полное и вечное владение Изабеллой Свон и вручила его ему, скрепив собственной кровью.       — Скажи мне, Белла… — его голос, низкий и вкрадчивый, проник прямо в мозг, смешиваясь с гулом крови в висках.       — Да? — прошептала я и потерлась щекой о его прохладную кожу, теряясь в ощущениях, когда его опытные, знающие каждую тайну моего тела пальцы играли на моих нервах, как на струнах. Это была горькая сладость, пагубная, отравляющая страсть. Мой самый страшный и сладкий грех. Нельзя желать кого-то еще больше. Это предел.       — Скажи… — повторил он, и его зубы легонько прикусили мою губу. Я почувствовала знакомый медный привкус крови, и он слизал его, не сводя с меня тёмных, горящих глаз. Мысли путались, уносились куда-то в небеса, волны слепого, животного удовольствия прокатывались по телу, но мучительное, болезненное напряжение в самой глубине не спадало, а лишь нарастало. — Кому ты принадлежишь, Белла?       — Тебе… — выдохнула я, мечась в его стальных объятиях, готовая на всё — умолять, ползать, продать душу, лишь бы это сладкое наваждение не кончалось. Моё персональное проклятие. Ни одна ведунья в мире не снимет его, потому что ключ от этих цепей я добровольно вручила его ему. Джеймс забрал его с собой в преисподнюю. И в самой тёмной, потаённой части души я надеялась однажды встретиться с ним там снова.       — Никогда не забывай об этом, — прошептал вампир, и его слова слились с последним, всепоглощающим поцелуем, который уносил меня не в небеса, а в самое пекло, где мы горели вместе.       И снова черты лица под моими пальцами и перед моими глазами поплыли, стали размываться, таять, как рисунок на мокром стекле. Тёмные, непослушные кудри, высокий открытый лоб, ямочки на щеках, когда он улыбается. Он убрал влажную прядь волос с моего лба. Его улыбка была другой — не снисходительной и не хищной, а усталой и удивительно человечной, несмотря на всю его нечеловеческую сущность.       — Всё будет хорошо, Беллс.       — Эммет… — хриплый звук вырвался из моего горла.       И я открыла глаза.       Резкий свет ударил в зрачки. Не было поляны, цветов, солнца. Была тесная, пропахшая пылью комната в мотеле. На спине и лбу выступил липкий, холодный пот, пропитавший простыню. Тело ломило и лихорадило, будто после долгой болезни. В ушах стоял звон, а в груди ледяная, тоскливая пустота.       Это был сон. Только сон.       Но отзвуки голосов, привкус крови и сладости, жар страха и огонь стыда — всё это висело в воздухе, плотное и осязаемое, как дым после пожара. Оно было реальнее, чем потрескавшаяся штукатурка на потолке над головой.       Эммет сидел в уродливом плетеном кресле напротив кровати, полностью заполняя его собой. Мы были в Порт-Анжелесе, въехали сюда, кажется, вчера. Детали расплывались, как тени. Мысли путались и терялись в липкой паутине усталости, я никак не могла собрать их в единую нить. Последнее, что я помнила отчетливо, это извилистую лесную дорогу, уходящую в темноту, и собственную тошноту, ставшую верным спутником. Дорога была долгой, мучительно утомительной, выжимающей последние силы. Я была вымотана и выжата досуха. В памяти всплывали обрывки: холод фаянса унитаза в придорожной забегаловке, где я оставила свой ужин; приглушенный свет лампы в номере; его голос, ровный и низкий; холодные, почти отеческие объятия, в которых я искала спасения от бессонницы и назойливых мыслей. А потом — темнота, густая и бездонная. Кажется, я всё-таки уснула, как и планировала, провалившись в небытие.       — Эммет, — облегченно повторила я его имя, чувствуя, как по щекам, горячим от сна, начинают струиться предательские слезы. И снова, здравствуйте, гормональный ад. Я ненавидела себя за эту слабость, за эту вечную сырость на лице.       «Ты не такая, Свон, — бичевала я себя мысленно. — Соберись! Сейчас не время быть хрупкой фарфоровой куклой».       Почему я, как все нормальные люди, не могла просто стать нормальным вампиром? Не этой жалкой полукровкой, вечно балансирующей на грани. Тогда бы я не сидела сейчас по уши в глубоком, вонючем дерьме. Но нет, конечно. Я же «мисс не такая, как все». Или «Белла — найди сто неприятностей». Фирменный стиль.       — Эммет, — еще раз всхлипнула я, с трудом приподнимаясь на локтях. Простыня была холодной и шершавой.       Он возник рядом в мгновение ока. Его руки, сильные и уверенные, подхватили мое обмякшее тело и прижали к широкой груди. Я утонула в запахе леса и чего-то металлического, что было только его.       — Тшш, Беллс. Это был всего лишь сон. Я здесь и никуда не ухожу, — его голос гудел прямо у моего уха, заглушая внутреннюю бурю. — Я так волновался за тебя. Ты была без сознания несколько часов. Пришлось перелить тебе кровь с глюкозой. Я позвонил Карлайлу, он объяснил, как что сделать. — В его голосе на мгновение прозвучала редкая неуверенность. — Ты же знаешь, я не силен в медицине. Все могло закончиться очень плохо. Он скоро приедет.       Последняя фраза обрушилась на меня, как ведро ледяной воды. Я отстранилась, насколько позволяли его руки, и уставилась на него испуганными глазами. Страх сна уступил место новой, живой и колючей панике.       — Нет, Эммет… Ты же обещал! Ты сказал, что этого не произойдет!       Он не стал спорить. Просто снова сгреб меня в охапку, как непослушного котенка, и притянул обратно, в свои медвежьи объятья. И, как ни парадоксально, в них по-прежнему было уютно. За эти недели они стали для меня синонимом безопасности, крепостью из плоти и камня. Может, я просто сама себе это внушила, что пока этот невероятный мужчина рядом, пусть даже по самым корыстным причинам, со мной ничего по-настоящему ужасного не случится.       — Карлайл приедет один. Только он, — сказал Эммет твердо, гладя меня по спине. — Но тебе стало хуже, Белла. Я больше не могу так рисковать тобой. Вами.       Последнее слово повисло в воздухе тяжелым, многослойным намеком. Меня снова начало трясти. Мелкий, неконтролируемый озноб пробежал под кожей, рассыпаясь миллионами ледяных мурашек. Ах, вот оно что. «Вами». Его гипотетическим ребенком. Его и Розали. Пока это существо не может существовать отдельно от меня, Эммет будет заботиться о нас. Логично, черт возьми, железобетонно логично! Так почему же эта простая, неоспоримая правда каждый раз резала меня по живому, как тупым ножом?       Выходило, Белла Свон сама по себе не интересна ни одному из них. Эдварда манил запах моей крови. Джеймсу я, вероятно, напоминала потерянную жену или была просто способом насолить Калленам, живой игрушкой для мести. А Эммету… Эммету просто нужен его ребенок. Из всех троих самым честным, как ни цинично, был, пожалуй, Джеймс. Он хотя бы не притворялся рыцарем. Хотя и он не сказал мне о жене. Но, впрочем, с домашними питомцами не особенно откровенничают.       — Почему тебе просто снова не запереть меня в доме Калленов? — выдохнула я, и в голосе зазвенела горькая сталь. — Ах да… Там же Эдвард, который вряд ли обрадуется, что его бывшую закуску… Прости, девушку… используют как живой инкубатор.       На его прекрасном, высеченном словно из мрамора лице не дрогнул ни один мускул. Только золотистые глаза стали чуть темнее.       — Ты утрируешь, Белла. И загоняешь себя в угол.       Я отрицательно замотала головой, не желая слышать никаких, даже самых разумных, оправданий. Проклятые, бешеные гормоны! Снова захлестнула волна — дикое желание либо разрыдаться в голос, либо схватить что-то и разбить вдребезги. Нет, все-таки первое. Разрыдаться. Чтобы он снова обнял меня, качал на руках и шептал что-то бессвязное, как маленькой, испуганной девочке. Наверное, я просто изголодалась по простой человеческой ласке. Или во мне начал просыпаться тот самый материнский инстинкт, что тянет ко всему мягкому, беззащитному и милому. Будь я в нормальном, человеческом мире, я бы сейчас, наверное, сидела и вязала голубые или розовые пинетки. Будь я в нормальном мире, со мной такое точно бы не случилось. Школа, глупые сплетни с подружками, первые поцелуи с мальчиками, выпускной бал… Я сама себя всего этого лишила. Когда связалась с Эдвардом? Или еще раньше, когда предпочла книжное уныние и тихий бунт живому общению со сверстниками? Эдвард был лишь следствием, закономерным финалом. Все это было так недавно, а кажется, прошла целая вечность.       Слишком много негативного, горького опыта для восемнадцатилетней девочки. За одно мгновение я набралась жизненного стажа на несколько десятков лет вперед.       — Голодная? — спросил Эммет, прерывая мой мысленный бег по кругу. Он натянул на мои плечи сползшее одеяло, укутывая с непривычной тщательностью. В номере было холодно. Окно распахнуто настежь, и холодный, соленый ветер с залива трепал грязные, когда-то бежевые занавески. Я видела каждую деталь в полумраке: жирное темное пятно в центре одной из них, трещину на потолке, пыль на комоде. Ну хоть какие-то преимущества вампирской ипостаси мне все же перепали. Видеть в темноте красоту упадка и нищеты.       Ну почему мой спутник такой непроницаемый, когда дело доходит до моих душевных закидонов, помноженных вампирским ядом и бешеным коктейлем гормонов в крови? Его спокойствие в такие моменты кажется почти издевательством.       Голодная? Да, но не так. Не той обычной, знакомой пустотой в желудке, которую можно утолить хлебом или кровью. Это другой голод — тлетворный, ползучий, поселившийся глубоко в костях. Мое тело, предательское и живое, словно ошпаренное, до сих пор помнит следы несуществующих прикосновений. Оно ноет тупой, унизительной болью неудовлетворенности. Бывают ли настолько реальные сны, чтобы после них на коже оставались синяки, а внизу живота тягучее, постыдное тепло? А может, я окончательно чокнулась? Последнее, пожалуй, вероятнее всего. И почему судьба так несправедливо дарует мне эту жалкую пародию на жизнь, когда куда гуманнее было прикончить меня еще на той школьной стоянке, когда грузовик Тайлера чуть не размазал мои внутренности по мокрому асфальту? А еще лучше в детстве, для надежности. У моих родителей не было бы этих восемнадцатилетних вечных беспокойств за непутевую, вечно влипающую в истории дочь. Надо бы снова позвонить отцу… и маме, которой я не звонила вечность. Но для начала придется придумать новую, более-менее правдивую ложь. Ох, Белла, ты запуталась в своей же паутине вранья по уши!       У моего тела есть определенные, очень конкретные желания, никак не связанные с потребностью в пище, сне или даже жаждой крови. Соски набухли и ноют под тканью свитера, любое прикосновение отзывается резкой, почти болезненной чувствительностью. Проклятые гормоны! Проклятый Джеймс, не оставляющий меня в покое даже в минуты забытья! Надеюсь, ему там, в аду, в сто раз хуже, чем мне сейчас на этой проклятой земле!       Джеймса нет на этом свете уже несколько месяцев. От него не осталось даже горстки пепла. А мое предательское, слабое тело всё тоскует по бывшему тюремщику и любовнику. Это похоже на ломку у наркомана, и с каждым днем потребность становится только острее, а реальность невыносимее. И жесткие, надежные объятия Эммета не успокоение, а пытка. Стоит только закрыть глаза, расслабиться в этой иллюзии безопасности… как в голове тут же вспыхивают миллионы неподобающих, грешных картин. Кровь приливает к щекам, коже, ко всем тем местам, о которых нельзя думать. Я до боли закусила губу, пока не почувствовала знакомый медный привкус, лишь бы ничем не выдать бурю непристойных мыслей, кружащихся в голове.       Это неправильно, чудовищно неправильно.       Черт возьми, это же Эммет! Брат Эдварда! Просто Эммет, с которым я провела в бегах больше двух месяцев. Просто Эммет, не раз спасавший мой тощий зад от самой жуткой участи. Просто Эммет, перед которым я без стеснения дефилировала голой, слишком обезумев от страха или боли, чтобы думать о стыде. Просто Эммет, которого я не могла хотеть… но хотела. Как мужчину. Как любовника. Вернее, не я. Мое блудливое, отравленное гормонами и тоской тело, живущее своей отдельной, постыдной жизнью.       Неожиданное, ослепляющее открытие свалилось на меня, как ушат ледяной воды. Я замерла, чувствуя, как по спине бегут мурашки, уже не от холода, а от ужаса перед самой собой.       «Просто Эммет, который, возможно, отец твоего ребенка», — услужливо, ехидно подкинула мысль мое развращенное подсознание.       «Который при этом — чужой муж. Ребенок тоже не твой, не обольщайся, горе-мамаша. Ты всё для себя решила, тут думать не о чем», — тут же, язвительно и жестко, отозвалась моя гипертрофированная, измученная совесть.       «Так что заткни свое либидо, маленькая похотливая шлюшка. Ты и так уже зашла слишком далеко.»       «Но он сейчас не с ней, а с тобой, — не осталось в долгу подсознание, играя на самых темных струнах. — Именно тебя он держит в объятиях каждую ночь, ничего не требуя взамен. Ты вынашиваешь его ребенка, рискуя собственной жизнью. Разве ты не заслужила хоть каплю той нежности, которой так жаждешь? Ты имеешь право на некоторые… привилегии.»       Я мысленно, со всей силой, приказала обоим внутренним голосам заткнуться, потому что голова начала раскалываться от этого диалога и невыносимого внутреннего раздора.       — Карлайл приедет сюда? — выдохнула я, пытаясь совладать с дрожью в голосе и вернуть разговор в безопасное русло.       — Нет. Он договорится с приятелем и осмотрит тебя в одном из частных медицинских центров, — ответил Эммет, и его глаза, казалось, видели меня насквозь, читали все мои постыдные мысли. — Это необходимо, Белла. Ты стала гораздо больше нуждаться в крови и почти ничего не ешь из-за токсикоза. Мы не можем игнорировать это.       Я нахмурилась, инстинктивно отодвинувшись от него, создавая хоть какую-то дистанцию, чтобы не искушать судьбу и, главное, саму себя.       — Со мной всё нормально. Я чувствую себя хорошо, — пробормотала я, избегая его взгляда. — Ты мне не веришь?       Воздух в тесной, пропахшей сыростью и отчаянием комнатке наэлектризовался до предела. Или это снова мне так казалось? Мои нервы были натянуты как струны. Я отползла еще дальше, пока моя спина не уперлась в шершавую, холодную стену, понимая, что он заметил всё: и дрожь, и смущение, и этот животный страх в глазах. Его золотистый взгляд был прикован ко мне, и в нем читалось нечто неуловимое… понимание? Нет, Эммет, только не это! Не надо смотреть на меня, как мальчик смотрит на раненую птицу, случайно угодившую в его силки! Этот взгляд обжигал сильнее любого осуждения. Я ненавидела, когда меня жалели. Особенно сейчас, когда причина для жалости была так мерзка и очевидна.       Эммет медленно, давая мне время отпрянуть, протянул руку. Холодные пальцы коснулись моей щеки, смахивая невысохшую слезу. Я резко дернулась, как от удара током, и больно стукнулась затылком о стену. По-детски глупо, но Эммет понял. Он понял, чего я хочу, и от этого осознания краска жгучего стыда снова залила мое лицо. Хорошо хоть, что краснеть я стала заметно меньше — еще одно из немногих преимуществ моей не-до-вампирской природы.       Мне отчаянно, жизненно необходимо было побыть одной. Одной в тишине, чтобы собрать осколки своего самообладания в нечто цельное перед встречей с Карлайлом. Перед тем, как снова увидеть того, кто был частью старой, сломанной жизни.       — Уходи… — прошептала я, и голос сорвался, стал тонким и сиплым. — Прошу, Эм. Я пойду с тобой к Карлайлу, куда угодно. Только… оставь меня сейчас одну.       Эммет смотрел на меня еще несколько томительных секунд. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках губ, мне показалось, дрогнула тень усталости. Или сожаления? Мужчина медленно покачал головой, а потом без слов поднялся с кровати, его огромная фигура на мгновение заслонила тусклый свет из окна, а затем вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Щелчок замка прозвучал как выстрел.       И вот я одна. Давящая тишина обрушилась на меня. Та самая желанная пустота. И в ее центре, сжавшись в комок на холодной постели, я наконец разрешила себе надрывно разрыдаться, захлебываясь в голос. Рыдания выливали наружу всё: страх, стыд, усталость, эту невыносимую, постыдную тягу и леденящее одиночество, которое оказалось куда страшнее, чем любая опасность. Пустота после его ухода была огромной, физически ощутимой, и я тонула в ней, не в силах найти дна.

***

      В медицинском центре царил удушливый, стерильный запах. Он въедался в поры, заставляя желудок болезненно сжиматься. Я поморщилась, чувствуя себя как зверь в западне. Встречаться с кем-либо из семейства Калленов было последним, чего я хотела, и на подобное отношение у меня были веские, выстраданные основания. С момента той позорной утренней сцены, моих слез и его ухода, мы с Эмметом не сказали друг другу ни слова. Дорога прошла в гнетущем молчании, которое давило сильнее любых обвинений. Все нужные слова будто вылетели из головы, и на их месте осталась только тревожная пустота. В моей больной голове снова появилась навязчивая мысль о побеге. Я снова и снова, как заевшую пластинку, прокручивала в голове план, полный слепых пятен и черных дыр, но теперь я, казалось, точно знала, куда мне нужно отправиться. Если доживу.       — Что знает Карлайл? Обо всем этом? — тихо спросила я, не глядя на Эммета, а уставившись в глянцевый пол коридора. — О нас?       Эммет пожал своими широкими плечами:       — То, что я не дал тебе стать самоубийцей. И про… предложение Роуз. Эдвард прочел в ее мыслях после нашего побега. Они устроили настоящее шоу, чуть не разнесли полдома.       Вампир усмехнулся коротко, и я не смогла удержаться от ответной кривой ухмылки, на мгновение представив, как взбесился его братец. Но меня интересовало другое — то, что касалось непосредственно меня и нашей пугающей авантюры.       — Он поддержал меня, когда я сказал, что мы уходим вместе. Но отец пока… — Эммет замолчал, резко повернув голову, будто уловил знакомый шум.       Я посмотрела в том же направлении и замерла. По коридору к нам шел Карлайл Каллен. Он казался островком невозмутимого спокойствия в этом царстве болезней. Все такой же благородный, сдержанно красивый, в безупречном белом халате, накинутом на дорогую рубашку. Его появление не осталось незамеченным: медсестра, проходившая мимо, застыла на мгновение, тихо, почти болезненно вздохнула и проводила его многозначительным, завороженным взглядом. Карлайл был тем, кем казался: совершенным хирургом, древним мудрецом, приемным отцом монстров. И я снова почувствовала себя грязной, испуганной мышью на безупречно чистом полу.       — Сын. Белла… — его голос был мягким, как всегда, в нем не прозвучало даже намека на упрек. — Хорошо, что пришли.       Он слегка, по-отечески улыбнулся мне, явно пытаясь оказать поддержку. Я проигнорировала этот жест, отвернувшись к окну, где за стеклом копошился серый город, всё ещё ожидая подвоха. Карлайл, кажется, понял моё настроение с полувзгляда.       Каллен-старший провел нас в отдельный кабинет, где был аппарат УЗИ и, самое пугающее, гинекологическое кресло. Меня бросило в холодный пот. Умом я понимала: присутствие обычного человеческого врача в нашей ситуации было немыслимо. Даже при нормальной беременности требуется наблюдение. А уж при моей «чудо-беременности», как я мысленно ее окрестила, тем более. Но вид этого кресла и обстановка вызывали приступ паники.       — Как ты себя чувствуешь, Белла? — спокойно, по-врачебному спросил Карлайл, жестом приглашая меня на кушетку, а не на то жуткое кресло.       Я пожала плечами, поймав напряженный, почти испытующий взгляд Эммета, стоявшего у двери.       — Нормально, — буркнула я, самое бесполезное слово на свете.       — Мне выйти? — спросил Эммет, и вопрос был адресован напрямую мне.       Я только покачала головой, и, почти не отдавая себе отчета в действии, потянулась и схватила его за руку. Хватка была цепкой, почти отчаянной. Это движение, эта мгновенная потребность в опоре, безусловно, не ускользнуло от проницательного взгляда доктора Каллена. Пусть думает что хочет. Если бы была малейшая возможность, я была бы уже за тридевять земель отсюда.       — Я всё-таки пойду… Подожду снаружи, — тихо сказал Эммет, и его пальцы на мгновение ответно сжали мои, прежде чем он аккуратно высвободил руку. — Позовёшь, если что.       И он ушел, оставив меня наедине со своим названным отцом и целым роем нездоровых, грызущих изнутри мыслей. Дверь закрылась с тихим щелчком, запечатав меня в этой стерильной тишине.       — Я беременна, — выпалила я с ходу, прежде чем он успел задать следующий вопрос.       — Знаю, — Карлайл ответил так же просто. — Я слышу сердцебиение. Твоё… и ребенка. Это чудо. Надеюсь, мы сможем и увидеть твоего ребенка. — Он сделал паузу, его золотистые, мудрые глаза смотрели на меня без осуждения. — Белла, я не хочу, чтобы ты думала, будто я могу навредить тебе или ему. Эдвард… Он не всегда поступал правильно, порой позволял страху и собственничеству руководить собой. Но поверь, мой сын всегда любил тебя.       Я откинулась на холодной кушетке, уставившись в мерцающую лампу дневного света на потолке. Любовь. Какое удобное, всеоправдывающее слово.       — Точно так же, как я любила тех пять парней, которым перерезала горло? — спросила я ровным, бесстрастным тоном. — Это была тоже «любовь»?       Карлайл грустно покачал головой, и в его взгляде мелькнула настоящая боль. Это было странно — осознавать, что такая никчемная пигаска, как я, смогла вбить клин в вековые, нерушимые, казалось бы, родственные узы их семьи. Глупая человеческая девчонка, случайно забредшая в их веками выстроенный мир и нечаянно толкнувшая первый камень лавины. На его месте я бы себя возненавидела.       — Не буду переубеждать тебя сейчас. Потому что знаю, пока это бесполезно, — сказал он спокойно. — У вас с ним разные правды. Эдвард не знает, что я сейчас с тобой, если тебя это беспокоит. Я не прошу вас с Эмметом вернуться. Понимаю, что сейчас это невозможно. Но, пожалуйста… не держи на нас зла. Мы с Эсме… Мы всегда считали тебя дочерью, Белла. С тех самых пор, как Эдвард впервые привел тебя в наш дом.       Мне стало физически больно от этих слов. Горло сдавило. Потому что считать весь окружающий мир, и особенно этих существ, врагами было проще. Ненависть давно поселилась в моём сердце и пустила корни. Я жила ею, как топливом, заслоняя все остальные, более сложные и ранимые чувства. Пока ты кого-то ненавидишь, тебе не так больно. Есть четкая цель, стимул двигаться, выживать. Возможно, Карлайл и тихая, добрая Эсме и вправду хотели для меня добра, но я не была и не могла быть частью их семьи. Я была чужеродным телом, катализатором катастрофы.       — Мы с вашим сыном больше не вместе, — жестко напомнила я, снова отгораживаясь. — Так что не утруждайте себя… любовью ко мне. У меня есть родители, и нам нельзя даже увидеться. Нас лишили этой малости. — Голос дрогнул, но я подавила это. — Давайте не будем об этом. Я не держу ни на кого зла, особенно на вас с Эсме. Даже после того, как вы держали меня взаперти по прихоти своего сына. Просто… Наши пути разошлись. Сейчас у меня другая дорога. Вы меня понимаете, Карлайл?       Карлайл молча кивнул.       — Я не могу и не хочу держать Эммета возле себя, — продолжила я, слова лились сами, выскакивая наружу, как шипы. — Это нечестно. У меня нет на это никаких прав. Если он захочет вернуться к вашей дочери, к своей жене… Я не буду препятствовать ни секунды. Ребенок…       Я замолчала, не в силах договорить эту мысль. Ребенок его и Розали. Я лишь временное хранилище.       Карлайл вздохнул, и этот вздох был тяжелее, чем все его предыдущие слова. Он отложил в сторону медицинскую карту, которую даже не открыл.       — Розали не должна была предлагать тебе это. Это было чудовищно с ее стороны. И я… Я не знал о тех девушках. О всех, кроме последней. Если бы знал… — Он не закончил, но по его лицу, на миг утратившему обычное спокойствие, я поняла: если бы знал, возможно, многое пошло бы иначе. Возможно, и меня бы не коснулась эта сделка.       В его словах скрывалась ужасная, обезоруживающая правда. Она повисла между нами в стерильной тишине кабинета, придавая этой мрачной сцене новый, горький оттенок. Я не была первой. Я была лишь одной из многих отчаявшихся, на ком проверяли эту безумную идею.       Я замотала головой, отсекая его попытки взять на себя часть вины. Чужое благородство в тот момент казалось невыносимым.       — Это мое решение, мне за него и отвечать, — выпалила я, глядя куда-то мимо его плеча. — И не думайте, что я была не в себе или не понимала, на что иду. Понимала. Конечно, все планировалось немного иначе, но… Форс-мажорные обстоятельства и я давно идем по жизни рука об руку. Так уж вышло. Такова моя судьба — вечно оказываться в эпицентре чужих драм.       Доктор Каллен улыбнулся и задал вопрос, от которого у меня перехватило дыхание:       — Тебе нравится мой сын?       Мы оба прекрасно понимали, о каком сыне шла речь. Не об Эдварде.       Я потупила взгляд, разглядывая узор на линолеуме. Сказать правду было страшно. Солгать — невозможно.       — Он… хороший человек. Гораздо лучше, чем сам о себе думает, — начала я осторожно, подбирая слова, которые не выдадут всей глубины моего смятения. — Эммет заряжает меня каким-то диким, неистребимым оптимизмом. Верой в то, что завтра может быть не хуже, чем сегодня. А это то, чего мне катастрофически не хватает. — Я положила ладонь на еще плоский живот, словно защищая. — Все это только ради него.       Я замолчала, собираясь с духом, чтобы выговорить ту мысль, что точила мой мозг, как червь. — Карлайл… — голос мой стал тише, почти срывающимся шепотом. — Какой шанс… что ребенок может быть не от Эммета? Что он от Джеймса? Я не могу перестать об этом думать. Ни на секунду.       Карлайл помрачнел:       — Когда у тебя были последние месячные, Белла?       Вопрос застал меня врасплох. Я задумалась, пытаясь пробиться сквозь кашу из перепутанных дней, недель, месяцев. Цикл… это что-то из другой, нормальной жизни.       — Еще до обращения… Кажется. А может, и до похищения… — призналась я с ощущением полной беспомощности. — Трудно сказать. Время для меня утратило всякий счет. Иногда я даже не помню, какое сегодня число и день недели.       — Это нормально, Белла. В твоем состоянии так бывает, — мягко успокоил Карлайл, но в его глазах читалась тревога. — Мне нужно тебя осмотреть. Сделать ультразвуковое исследование, взять анализы. Твои обмороки не случайны, скорее всего, тебе теперь требуется гораздо больше крови. Ведь теперь ею питаешься не только ты.       Последующие минуты стали испытанием на прочность. Сбор анализов и сам гинекологический осмотр были неприятны, особенно когда проводил их человек, который был отцом одного из твоих «бойфрендов», но я отбросила стыд, зажав его где-то глубоко внутри, под слоями апатии. Пока Карлайл наносил холодный гель на мой живот и водил датчиком, я зажмурилась, готовясь к худшему.       — Посмотри, Белла, — его голос прозвучал с искренним, неврачебным изумлением.       Я нехотя открыла глаза и повернула голову к монитору.       И замерла.       Там, в черно-белой зернистой мгле, было что-то. Нечеткое, размытое, больше похожее на светящуюся фасолину или крошечную капсулу. Но внутри этой капсулы… пульсировала яркая, живая точка. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.       Что-то огромное и неуправляемое сдавило мне горло и рванулось наружу. Это было похоже на мощный внутренний взрыв, который разрушил все барьеры, все разумные доводы и мои хрупкие убеждения о «не моем» ребенке. В этот момент не было Джеймса, Эдварда, Эммета или Розали. Было только это крошечное, яростное биение в черно-белом овале. Мое чудо. Мой кошмар. Мое все.       «Не смотри, — зашептал внутри холодный, панический голос. — Отвернись. Ты причиняешь себе лишнюю боль. Он не твой. Все уже решено. Ты всего лишь инкубатор».       Но я не могла оторваться, впилась глзами в экран, чувствуя, как по щекам беззвучно катятся слезы.       — Какой шанс у меня выжить? Мне нужна правда, Карлайл.       Карлайл выключил звук и отложил датчик в сторону:       — Такие дети гораздо сильнее человеческих. Иногда матери удавалось доносить плод до состояния, когда он мог выжить вне утробы. Но изначально он не подходит для тела человеческой женщины. Это чудовищная ирония судьбы: зачать его могут только они, а выносить почти невозможно. — Он смотрел не на меня, а куда-то в прошлое. — Экстренная вампиризация в момент родов — единственный теоретический шанс. Но это русская рулетка, Белла. Яд должен успеть достичь сердца, пока оно еще бьется.       Вампир замолчал, и в этой паузе висело невысказанное горе.       — Та девушка… Кристин… она умерла бы в любом случае. Это было не только из-за ребенка. У нее был порок сердца с рождения. Я смотрел ее медицинскую карту. Оно не выдержало бы даже обычную беременность. — Его голос стал совсем тихим, исповедальным. — Я никогда ни с кем не говорил об этом, но я пытался ее спасти, но сепрдце остановилось раньше. Удивительно, что она столько протянула, учитывая непростую беременность. — Он закрыл глаза на мгновение. — Она… Кристин нравилась Эдварду. Все было не так серьезно как с тобой, но девушка предпочла одного брата другому. Вмешалась Розали. Все закончилось так, как закончилось.       Откровение повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Передо мной была жестокая, кровавая правда о девушке, которая была на моем месте. Которая тоже, наверное, видела это черно-белое пятнышко на экране. И которая теперь была мертва.       Я лежала, не в силах пошевелиться, ощущая холод кушетки сквозь простыню и еще более страшный холод внутри. Шансы, которые и раньше казались призрачными, теперь обрели четкие, чудовищные очертания. В центре этой кровавой картины была я и тихое, быстрое бум-бум-бум, которое теперь звучало как обратный отсчет времени до моей возможной гибели.       Слова застряли где-то в горле, превратившись в беззвучный выдох. Слишком многим людям я кого-то напоминала. Жизнь — сплошной спиралевидный лабиринт, и нет выхода на новый виток.       Я понимала, почему Карлайл скрыл истинную причину смерти той девушки. Чтобы Розали, с её слепым желанием стать матерью, не повторяла ошибок. И она не повторяла, пока на арене не возникла я, Белла Свон, с моим уникальным талантом попадать в самые немыслимые переделки. Только одно оставалось непонятным: зачем Каллен-старший решил откровенничать именно сейчас, со мной? Пытался уберечь от «гипотетической возможности выбрать не того брата»? Слишком поздно, доктор. Поздно, я уже сижу в огромной луже.       — Ты не должна беспокоиться об этой истории, — мягко, но настойчиво повторил Карлайл, как бы стирая мрачные картины, которые сам же и нарисовал. — Никто никогда не встречал никого подобного тебе. Ты и твой младенец изначально другие, уникальные. Разве это не чудо, что вы имеете место существовать, вопреки всем законам природы?       Он был прав. Мы существовали вопреки. Законам биологии, здравому смыслу, чести и человеческой логике. Младенец, чьи родители фактически мертвы.       — Одиннадцать-двенадцать недель по человеческим меркам, — продолжил он, глядя на замершее изображение. — Но делать какие-либо долгосрочные прогнозы я пока не возьмусь. Слишком много неизвестных.       — Одиннадцать-двенадцать? — Я мысленно лихорадочно начала подсчеты. Цифры не сходились. Совсем. Получалось слишком мало, если бы отцом был Джеймс. И… примерно на неделю-две больше, если бы его отцом был Эммет. — Не понимаю… Такого не может быть, — вырвалось у меня вслух, голос прозвучал потерянно.       — Ты уверена? — Карлайл задал вопрос, в котором чувствовалась лишь профессиональная осторожность.       Я только неопределенно пожала плечами.       Доктор Каллен задумался. На его вечно спокойном, благородном лице впервые за сегодняшний осмотр отразилось искреннее, глубокое беспокойство. Он снова сверился с измерениями на мониторе, аккуратно, почти невесомо прощупал мой живот прохладными пальцами.       — Возможно, плод просто крупный для своего срока. Или… он развивается быстрее, чем человеческий. Пока это лишь догадки. Дождемся результатов анализов крови. Нам нужно более наблюдать за его развитием и, что важнее, за твоим состоянием. — Он посмотрел на меня, и в его золотистых глазах читалась мольба. — Приходите с Эмметом через пару дней. Я дам знать, когда все будет готово. И, пожалуйста, умоляю… не уезжайте из Порт-Анджелеса. От этого могут зависеть ваши жизни. Никто не узнает, что вы так близко от Форкса.       — Ваш сын читает мысли, — напомнила я.       В этот момент в дверь деликатно постучали, и через секунду на пороге возник Эммет. Он стоял, заполняя собой проем, и его взгляд мгновенно нашел меня, просканировав с ног до головы, выискивая признаки паники или слез. В его глазах читался немой вопрос: «Все в порядке?». Глядя на его огромный силуэт, я почувствовала, как что-то внутри меня дрогнуло и отступило. Значит, он отец. Других вариантов, судя по срокам, просто не оставалось. Возможно, это и к лучшему. Хотя что в этой ситуации могло быть «лучшим», я не знала.       — Я не помешал? — спросил Эммет, его голос прозвучал неестественно громко в тишине кабинета.       — Нет, заходи, сын, — улыбнулся Карлайл теплой отеческой улыбкой. — Мы с Эдвардом живем под одной крышей почти сто лет. Я неплохо научился приспосабливаться, Белла. Он не узнает, где вы, пока ты сама не будешь готова его увидеть.       Мне хотелось огрызнуться, что этого не случится никогда, но я вовремя проглотила слова, лишь культурно, холодно кивнула.       — Эммет, тут кровь для Беллы.       Карлайл протянул ему сумку-холодильник. Значит, охота на случайных прохожих отменялась. Это, вероятно, к лучшему. Я не была убийцей и не хотела ей становиться. Одно неверное движение — и на месте жертвы труп.       — Там же инъекции. У нее может резко падать гемоглобин и сахар. На этот случай коли железо и глюкозу внутривенно. Ты справишься. Все будет хорошо. Скоро увидимся.       Каллен-старший еще что-то вложил ему в свободную руку, но я не стала разглядывать, сосредоточившись на том, чтобы завязать шнурки на своих потрёпанных кедах. Взгляд снова и снова тянулся к экрану, где замерло черно-белое изображение. Ребенок. Крошечное, невинное существо, которое еще до зачатия стало разменной монетой в игре двух не совсем здоровых на голову девочек. Мне был нужен Джеймс, и я готова была на всё. Розали хотела стать матерью, пренебрегая любыми нормами морали. Чудовищная в своей циничности сделка, где обе стороны изначально лгали друг другу, не намереваясь соблюдать условия. И вот получилось то, что получилось.       «Он не твой, Белла. Даже не думай об этом», — истерично зашептало подсознание, призывая к последним остаткам здравого смысла. Но здравый смысл, как и всё остальное в моей жизни, давно сдал позиции.       — Идем, — позвал Эммет, его голос вернул меня в реальность. Он протянул руку, чтобы помочь мне подняться, и его прикосновение, всегда такое уверенное, на этот раз показалось мне обжигающим.       — Изабелла, держи, — Карлайл мягко остановил меня, протягивая тонкий, запечатанный конверт. — Это твое.       — Спасибо. И… до свидания, — прошептала я, беря конверт. Не решалась открыть его сейчас и даже не могла предположить, что внутри.       — Жизнь налаживается, — сказал Эммет уже на улице, где дул соленый ветер с залива. Он улыбался мне своей широкой, обезоруживающей улыбкой, словно ему только что сообщили самую радостную новость на свете. — Позже разберемся с этой рыжей стервой, но тебе не о чем беспокоиться. Вообще ни о чем, Беллс. Ешь витамины, пей кровь, а остальное я беру на себя. У нас теперь новые документы и машина, которая не числится в угоне. И вполне приличный дом. Правда, я там еще не был, но… мы больше не будем жить, как дикари.       Я вздохнула, глядя на серое небо. Странно, но еще не так давно меня вполне устраивала та самая «дикая» жизнь в лесной глуши. Там было проще.       — От.? Карлайл, — догадалась я без труда. — Мне все это не нравится, Эммет. Сколько верёвочке ни виться… а конец всегда один. Эдвард прочтет в его мыслях, где мы.       Эммет внезапно остановился и развернул меня к себе. Его лицо, только что светившееся улыбкой, стало серьезным, почти суровым. В глазах, обычно насмешливых, вспыхнул холодный, опасный огонь.       — Пусть придет, — проговорил он так, что каждое слово врезалось в сознание. — Я готов лично пригласить братца в гости. Он не сделает и шага в твою сторону, если не хочет отправиться следом за твоим дружком в ад.       Он почти прошипел последние слова. Я никогда не видела его таким… злым. Не просто раздраженным, а по-настоящему, глубоко разгневанным. Этот Эммет был нов, непривычен и пугающе реален. И только сейчас, глядя в его глаза, я поняла со всей ясностью: он не бросал слов на ветер и непременно выполнит свою угрозу. Эммет оторвет голову собственному брату, если тот посмеет приблизиться ко мне.       Эдвард это одно, а Розали совсем иное. Он любит ее, это я знала наверняка. И все же Роуз беспокоила меня куда меньше, она не причинит мне вреда, пока я ношу под сердцем ее ребенка. Но бывший возлюбленный и бывшая возлюбленная мертвого любовника. Их обоих, казалось, объединяла слепая жажда некоей мнимой справедливости, где их собственная боль и правда застилали все остальное.       Я, почти не думая, подняла руку и мягко провела по его мускулистому предплечью, пытаясь успокоить бушующую в нем бурю. Прикосновение было инстинктивным, утешительным. Наверное, на этот раз я и правда перегнула палку, доведя его до такого состояния.       — Пойдем… домой, Эммет, — тихо сказала я, подбирая слово, которое резало слух своей непривычностью. — Я проголодалась.

***

      Наш новый дом оказался небольшим, но уютным в одном из хороших районов Порт-Анджелеса. Здесь пахло свежим деревом от новых паркетных полов, морем и спокойствием. Со стороны мы, должно быть, смотрелись как пара молодоженов, только что начавшая совместную жизнь. Именно такое впечатление мы произвели на миссис Бригс, нашу соседку, когда столкнулись с ней впервые. Она, маленькая юркая женщина с глазами-бусинками, сразу начала щебетать о том, как мило видеть «молодых любящих людей», и тут же посоветовала магазин с хорошими скидками. Если б миссис Бригс знала, кто мы на самом деле, то точно бы не болтала с нами так долго, потому что каждая секунда могла стать последней в жизни этой старой сплетницы. В каком-то извращённом смысле я была благодарна Карлайлу за эту щедрую мимикрию под человеческую жизнь. Впервые за долгие недели бегства я осознала простую физическую правду: я устала. Не просто вымоталась, а износилась до дыр, как старое полотенце. Устала от дорог, вонючих мотелей и вечного бегства.       Невероятной, почти шокирующей роскошью было погрузиться в собственную чистую ванну, где не пахло плесенью и под ногами не валялись остатки чужих волос. Я лежала, закрыв глаза, слушая симфонию обыденности за стеной: голос ведущего с кулинарного шоу, шипение чего-то на сковороде и низкий, гулкий бас Эммета, напевавшего какую-то мелодию. Он пел ужасно фальшиво, но в этой фальши было что-то трогательно человеческое.       Я закуталась в его огромный банный халат и вышла. Он стоял у барной стойки и сосредоточенно, с преувеличенной серьезностью, крошил зелень. Картина была настолько мирной, что вызывала щемящую боль.       Потом вдруг вспомнила про непрочитанное письмо от Карлайла. Сердце при этом громко заколотилось.       Дрожь началась в кончиках пальцев и побежала вверх по рукам. Я вынула содержимое.       Это было не письмо.       Это была фотография. УЗИ-снимок. Боже правый, нет! Это была пытка. Самый меткий и безжалостный удар. Слёзы хлынули мгновенно, горячие и беззвучные, заливая лицо и оставляя тёмные пятна на светлом махре халата. Я смотрела на снимок, не в силах оторваться, плача истерично и тихо, как сумасшедшая, пока звуки с кухни не затихли и я не почувствовала на себе его взгляд.       — Ты чего? Что опять случилось?       Я не могла выговорить ни слова. Просто протянула ему фотографию дрожащей, почти не слушающейся рукой.       — Это твой ребёнок, — прошептала я, когда он взял глянцевый прямоугольник.       Эммет изучал изображение молча. Не знаю, насколько быстро ребёнок растёт, но сомнений в том, что его отец Эммет, быть не могло.       — Мой? — переспросил он. — Он же… совсем крошечный.       — Карлайл говорит, что для своего срока он… очень развит, — выдавила я, пытаясь смахнуть слёзы тыльной стороной ладони.       Эммет ещё несколько секунд смотрел на снимок, а потом притянул меня к себе, положив руку на живот сквозь толстую ткань халата.       — Спасибо, — сказал он тихо, и эти два слова прозвучали так искренне, так по-человечески, что у меня снова свело горло. — Это… самый невероятный подарок за всю мою жизнь.       Эммет осторожно взял мою руку, переплетая наши пальцы. Его прикосновение, вечно прохладное, в этот раз обожгло кожу. И все те утренние, постыдные, липкие желания вернулись, накатив волной жара, ударившей в низ живота и затуманившей сознание. Я до боли впилась зубами в губу, отчаянно соображая, куда бежать. В спальню? Но там одна большая, провокационная кровать. Из горла вырвался непроизвольный, сдавленный, полный отчаяния звук.       «Расслабься, Белла, — нашептывал изнутри коварный, сладкий голос. — Возьми то, что предлагает жизнь. Просто позволь себе это. Но помни, что это не твоё и не навсегда».       Совесть, к моему удивлению и ужасу, на этот раз не подала голоса.       Но тут внутри прозвучал властный голос из ниоткуда:       «Ты моя. Никогда не забывай об этом…»       Я вздрогнула всем телом, как от прикосновения к оголённому проводу, и инстинктивно огляделась вокруг, ища пути к отступлению.       — Не за что, — брякнула я автоматически, снова закусывая губу. — Я… пойду. Отдохну.       — Тебе надо поесть, — настоял вампир. — Я приготовил ужин, надеюсь, съедобный.       Мы рассмеялись. Я нервно и натянуто, стараясь, чтобы он этого не заметил.       — Я не могу сейчас, — пробормотала я, пытаясь высвободить руку и отступить, создать хоть дюйм пространства, пока не рухнула хлипкая конструкция моего самообладания. — Позже.       — Беллс… — Эммет заглянул мне в глаза. — Скажи мне правду. Что происходит?       В его взгляде было столько искреннего беспокойства, что мне стало стыдно за свои мысли и за то, что я такая слабая и неправильная.       — Гормоны! — выпалила я, отчаянно цепляясь за самое беспроигрышное оправдание для любой женской истерики. — У тебя жена, а у меня удивительное свойство выбирать не тех парней. Не хочу в тебя влюбляться, потому что револьвер остался в той машине. Спокойной ночи, Эммет.       Я развернулась и почти побежала в спальню, захлопнув дверь, так что она чуть не слетела с петель. Я прислонилась спиной к ней спиной, сжимая в кулаке смятый снимок, слушая гулкую тишину, наступившую по ту сторону. Слёзы текли уже беззвучно по моим щекам.       С этого момента всё изменилось. Наша странная дружба потеряла смысл. Невидимая граница, которую мы так старательно не переступали, исчезла под натиском признания. Я хочу его. Нам предстояло жить дальше, делая вид, что мы не замечаем бомбу, взорвавшуюся между нами, пока её осколки не разорвут нас вдребезги.