A History of Violence

      Утро встретило меня не птичьими трелями, а леденящим, пронизывающим до костей холодом пустой постели. Он пробирался сквозь простыни, унося с собой последние крохи тепла. Эммета не было рядом, и только смятая подушка напоминала о том, что он провел со мной в постели практически всю ночь. Я лежала, свернувшись калачиком, стараясь удержать в памяти едва уловимое ощущение его присутствия. Его подушка пахла лесом и чем-то металлическим, что было уникальным ароматом Эммета. Чувство утраты было почти физическим.       Токсикоз накрыл внезапно, словно волна. Пришлось подчиниться, отдав содержимое полупустого, бунтующего желудка фарфоровому унитазу. Процесс был отвратителен, унизителен и… обнадеживал. Значит, все идет своим ходом. Я мало что понимала в беременности и родах, но токсикоз бывал и у человеческих женщин. Умывшись ледяной водой, которая заставила кожу гореть, я переоделась в чистую одежду. Потом механически принялась устранять следы нашего пребывания: поправила постель, проверила, не осталось ли чего личного. Рутинные движения успокаивали. Хотя какой в этом смысл? К вечеру мы должны были исчезнуть отсюда, раствориться, как дым. Этот дом снова станет принадлежать законным хозяевам.       В животе урчало, организм требовал нормальной человеческой пищи, ночное арахисовое масло уже плавает где-то в канализации. В последнее время голод делал меня злой, голодной я была почти постоянно. Маленький внутренний паразит рос с нечеловеческой скоростью, требуя двойной дани помимо той, что требовалась мне самой. Пищи и крови. Размышляя о том, каким он будет, я с жутковатой ясностью понимала: ребенок, скорее всего, унаследует мою природу, чем на отца, который сейчас пропадал в неизвестности, бросив мать своего ребенка одну в пустом доме.       Кто бы мог подумать? Белла Свон и Эммет Каллен. Даже на краю подсознания раньше не мелькало таких мыслей. Но мир вывернулся наизнанку, и старые правила рассыпались в прах. От безвольной пленницы до будущей матери — путь колоссальный. И я застряла где-то посередине, разрываясь между инстинктом самосохранения и чем-то новым, дремавшим глубоко внутри. Эти зарождающиеся материнские чувства были смутны, но я уже знала с железной уверенностью, что буду защищать существо внутри меня до последнего вздоха. И после тоже.       Главное — не совершить роковой ошибки. Не позволить себе полюбить. Не дать ему имя в мыслях. Он не мой. Он — их. Роуз и Эммета. Я всего лишь сосуд, временное пристанище, биологический инкубатор. Смотреть на ситуацию с такой точки зрения — цинично, но не так больно. Сердце уже однажды выдирали из груди живьем, с корнями и ошметками плоти. Это было с Джеймсом. Больше впускать туда никого не хотелось. Никого.       Эммет говорил, что человек и вампир могут иметь потомство, хоть и вынашивание подобного ребенка тяжело для человеческой женщины, практически все они умирали от кровотечения или истощения организма, так и не сумев выносить жизнеспособного младенца. Летопись, написанная кровью женщин. Беременность полувампиром — это не путь к материнству. Это прямой, почти стопроцентный билет на тот свет. Похоже, в этой дьявольской лотерее мне выпал роковой выигрыш.       И все же… Но ведь за столько веков были и удачные прецеденты, раз это установленный факт, только вряд ли мать при этом выживала. Может, Розали была права, и у меня действительно хватит сил, чтобы выйти из этого живой? Эммет, кажется, был в этом уверен. Или просто мастерски скрывал страх. Но он не врач, и я тоже. Карлайл был бы единственной надеждой, если бы не одно «но». Где Карлайл, там и Эдвард. А ему я не верила. Он увидит в этом ребенке только угрозу, чудовище, ошибку. Эдвард наверняка захочет его уничтожить. Розали, конечно, защитила бы меня, но даже мысль о ее присутствии, о ее пристальном, жадном взгляде на мой живот вызывала тошноту. Или это была ревность? Глупая, иррациональная ревность к той, что была с Эмметом вечность, потому что он нужен мне гораздо больше, чем ей.       Если не кривить душой, шансы были. Пусть призрачные, но были. Я на какую-то долю вампир, а значит, генетически мы подходили друг другу. Пока что, кроме изматывающего токсикоза, тело не подавало тревожных сигналов.       Эммет появился бесшумно, как всегда. Я так глубоко ушла в пучину своих мыслей, что ледяное прикосновение к плечу заставило меня вздрогнуть всем телом. Из горла вырвался короткий, протяжный всхлип, больше похожий на стон испуганного животного.       — У тебя отвратительная реакция, — его голос, низкий и насмешливый, прозвучал прямо у моего уха. Он усмехнулся, садясь напротив меня. Золотистые глаза смотрели на меня с усмешкой. Значит, ночная охота удалась. — А если б это был не я?       — Тогда мне бы уже не повезло, — мрачно хмыкнула я, изучая его черты. Спокойствие, излучаемое им, было почти осязаемым. Он казался… умиротворенным. — Кролики? — спросила я, чувствуя, как тяжелый камень тревоги внутри понемногу сдвигается, давая место чему-то более легкому — надежде.       Эммет улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное и в то же время бесконечно знакомое.       — Случайно потерявшаяся лошадь. Не волнуйся, она не сильно страдала. Я раздобыл человеческой еды для вас, — вампир сделал акцент на последнем слове, кивнув в сторону моего живота. — Ты должна основательно поесть перед дорогой.       Я благодарно кивнула, развязывая сверток. Из пакета ударил в нос пьянящий, невероятно родной аромат свежеиспеченного ржаного хлеба. Теплый, земляной, настоящий. Где он его достал в этот предрассветный час? Обчистил булочника? Мелкий воришка, но я не могу сердиться на него, потому что давно задвинула моральные принципы куда-то далеко. Выживание — вот что имело значение.       Я жадно, почти животно, втягивала носом аромат свежей выпечки, и желудок отозвался гулким, болезненным спазмом. Я проголодалась гораздо сильнее, чем думала. Голод был не только физическим. Он был тоской по чему-то нормальному, по человеческой привычке завтракать, по жизни, которая осталась позади.       — Спасибо, — прошептала я, и улыбка, которую я ему подарила, была самой искренней за последние дни. Я выложила на грубый деревянный стол содержимое пакета: целую буханку того самого хлеба, кусок твердого сыра, несколько яблок и бутылку молока. Простой пир беглеца.       Пока я ела, отламывая мякиш и заедая сыром, Эммет неотрывно наблюдал за мной. Он откинулся на спинку стула, его огромная фигура казалась неловкой в этой убогой кухоньке, а в золотистых глазах светилась снисходительная, почти отеческая усмешка. Это всегда смущало и злило одновременно. Почему вампирам доставляло такое извращенное удовольствие смотреть, как я жую? Эдвард делал это с тревожной внимательностью, будто ждал, что я могу подавиться в любой момент, а он тут же кинется меня спасать. Джеймс… Джеймс наблюдал с голодным, властным интересом, наслаждаясь моей зависимостью от процесса. А Эммет смотрел просто… с любопытством.       — Хочешь? Мне, право, неудобно… — засмеялась я сквозь полный рот, наверняка зная ответ. Он откажется, брезгливо сморщится, скажет что-то про «опилки».       Но Эммет неожиданно, после секундного раздумья, кивнул.       — Пытаюсь вспомнить вкус человеческой пищи, — признался он, его голос прозвучал задумчиво, что было для него редко. — Я вроде помню его где-то в глубине памяти, но вкусовые ощущения постоянно ускользают от меня. Знаю, что было соленое, сладкое, горькое… Тебе повезло… Ты еще очень человечна. Цени это, Беллс.       Я кивнула, внезапно осознав всю горечь его слов. Я — «недовампир», уродливый гибрид, и все же я могу чувствовать тепло хлеба на языке, его плотную текстуру, кислинку сыра. Это был дар, который я раньше не замечала. Я откусила еще один большой кусок.       — Несказанно, — пробормотала я с набитым ртом, и это прозвучало так нелепо, что Эммет рассмеялся низким, утробным, искренним смехом, от которого по деревянным стенам, казалось, побежали трещины.       Повинуясь внезапному импульсу, я оторвала еще один ломоть и протянула ему. Вампир взял хлеб из моих пальцев осторожно, положил в рот и стал жевать с неестественной, преувеличенной медлительностью, лицо его стало маской сосредоточенности. Я замерла, затаив дыхание, наблюдая, как Эммет пытается разгадать вкусовую загадку, которую сам для себя задал.       — Странное ощущение… — наконец произнес он, глотая. — Не могу сопоставить его с человеческими воспоминаниями о вкусе хлеба. Консистенция есть, но вкуса… настоящего вкуса нет.       — Не кровью единой… — улыбнулась я, отпивая из бутылки холодного молока. Меня в последнее время неудержимо тянуло на белковую пищу: мясо, сыр, молоко. Инстинктивная программа строительства нового тела внутри моего.       Мы просидели так еще некоторое время. Вернее, я обедала, Эммет больше не притрагивался к еде, но и не уходил. Он просто был рядом. И в этой тишине, нарушаемой только моим жеванием, я думала о странности наших отношений.       Эммет определенно заботился обо мне. Но не так, как Эдвард с его удушающей, параноидальной опекой, где каждый мой вздох анализировался на предмет угрозы. И не так, как Джеймс с его подавляющей, тотальной властью, где забота была лишь изнанкой контроля, способом привязать и подчинить. Забота Эммета была… приятной, но без лишних сантиментов. И с каждым днем я, к своему ужасу, привыкала к его молчаливой, сильной компании все больше. А это было опасно. Шестое чувство, отточенное месяцами страха, шептало, что это ненадолго. Что настанет день, и он уйдет. Исчезнет так же легко, как появился. Возможно, я, наш побег, даже этот ребенок — всего лишь часть какого-то сложного, коварного плана Калленов, в котором мне отведена роль разменной пешки или приманки.       Мои мысли понеслись дальше, скатываясь в темный водоворот ретроспективы. За какие-то полгода Белла Свон, то бишь я, умудрилась: сбежать из солнечной, выжженной Аризоны в вечно дождливый, тонущий в зелени Форкс; безумно влюбиться в вампира; вляпаться в древние межклановые распри; быть похищенной другим, куда более опасным вампиром; прожить с ним в золотой клетке больше месяца и заработать тот самый патологический стокгольмский синдром, отдав похитителю не только тело, но и клочки своей искалеченной души.       И сейчас, сидя за этим столом, я с болезненной ясностью ощущала физическую, почти наркотическую тоску по Джеймсу. По его сильным, не знающим жалости рукам, ласкающим мое тело. По кривой, жестокой усмешке. По прикосновению холодных губ к тому месту на шее, где сейчас скрывался под воротником небольшой, почти незаметный шрам — вечная печать его владения. Это была ломка. Отвратительная, унизительная и реальная.       Ну и в довершение моих «выдающихся достижений»: я стала недовампиром, сбежала от первого возлюбленного с его же братом и теперь вроде как жду от него ребенка… Или…       Внезапная острая мысль вдруг вонзилась в мое сознание. Воздух перехватило. Перед внутренним взором всплыло не лицо Эммета, а другое, знакомое до мурашек. С темными, насмешливыми глазами и той самой кривой, хищной усмешкой. Я услышала его голос, тихий и вкрадчивый, будто он стоял прямо за спиной: «Это мой последний подарок тебе, милая…»       Подарок. Ломоть хлеба выпал у меня из оцепеневших пальцев и бесшумно упал на стол. Я уставилась на свой еще плоский живот, по которому будто пробежала волна ледяного огня. Ребенок. Не Эммета.       Джеймса.       Осознание обрушилось на меня всей своей невыносимой тяжестью, и мир вокруг поплыл, закружился, готовый вывернуться наизнанку еще раз.       — Что? — Голос Эммета прозвучал резко, словно щелчок. Он, видимо, заметил, как кровь отхлынула от моего лица, а взгляд застыл, уставившись в пустоту. Его золотистые зрачки сузились, сканируя меня с молниеносной скоростью на предмет физической угрозы.       — Ребенок… — выдавила я, положив ладонь на живот. Я ждала какого-то знака, отклика, удара или шевеления, но внутри была только тягучая, зловещая тишина. Там росла либо надежда, либо самая страшная ошибка моей жизни.       — Тебе нехорошо, Белла? — обеспокоенно спросил Эммет. В следующий миг он уже был возле меня, опустившись на одно колено на пыльный пол. Его лицо оказалось так близко, что я видела мельчайшие, нечеловечески совершенные поры на его коже. Запах леса и крови от него смешивался с ароматом хлеба, создавая невыносимый диссонанс.       — Нет… нет… Все нормально. Просто я подумала, а вдруг он… — Я замолчала, жадно глотая воздух. Сказать это вслух значило выпустить джинна из бутылки, от которого уже не будет спасения. Но молчать было невозможно. — Вдруг он не твой?       Мы замерли. Время в крошечной кухне сгустилось, как смола. Золотистые глаза Эммета, только что теплые, стали похожи на два застывших янтарных озера. В них не было ни гнева, ни отвращения. Было что-то хуже: полное, абсолютное отсутствие понимания, как если бы его мощный, прямолинейный разум наткнулся на уравнение, не имеющее решения. Осознание, как глыба льда, упало между нами, разверзнув пропасть там, где секунду назад была шаткая почва странного союза.       Может, не стоило ему это говорить? Теперь у Эммета нет причин нянчиться со мной.       Разум, отчаянно пытаясь уцепиться за соломинку, начал лихорадочно строить логические заслоны. Хотя, если рассуждать здраво… Шансы, что он от Джеймса, близились к нулю. Разве мог крошечный эмбрион, состоящий из хрупких клеток, выдержать ту жуткую агонию преображения, когда мое собственное «я» разрывалось на части? Да и Карлайл проводил сотни тестов, сканировал меня вдоль и поперек. Такой квалифицированный врач, с его многовековым опытом, не мог пропустить маленький нюанс в виде беременности. Но… Крошечный шанс все равно существовал. Чудовищный, невообразимый шанс, посеянный в ночи страсти и странной зависимости.       Изменило ли это откровение мое отношение к младенцу? Наверное. Если он только мой, не связанный кровью ни с одним из них… То как я смогу его кому-то отдать?! Он единственное, что по-настоящему мое в этом вывернутом мире. Но с другой стороны, холодный ужас накатывал новой волной. Я не была готова. Мои познания о детях были близки к минусовой отметке. Я не умела их любить и боялась привязанности. Наверное, есть женщины, которые просто не годятся для материнства. И все признаки говорили, что я из их числа.       — Эммет… — мой голос дрогнул и сорвался на шепот, полный стыда и паники. Я совершенно не знала, что сказать после своего взрывоопасного заявления. Я все испортила. Порвала единственную хрупкую нить безопасности, что у меня оставалась. Он бросит меня, точно бросит… Хотелось что-то выкрикнуть, оправдаться, отменить сказанное. В горле застрял ком из тысячи слов, но я не могла вымолвить ни одного.       Холодная, как мрамор, ладонь резко зажала мне рот, прервав попытку вдохнуть и закричать.       — Уходим. Тихо. — Его губы почти коснулись моего уха, шепот был таким тихим, что я скорее почувствовала вибрацию, чем услышала звук. — Хозяева вернулись не вовремя.       От этих слов по спине побежал липкий, тошнотворный холодок, моментально затмивший все внутренние терзания. Инстинкт выживания забил тревогу громче, чем голос разума.       Я плохо помню, как мы уходили, все слилось в какой-то калейдоскоп. Эммет, сметающий со стола следы моего обеда в один пакет быстрее, чем я успевала моргнуть; приглушенные голоса за дверью — мужской и женский, весело обсуждавшие что-то; скрип гравия под колесами машины на подъездной аллее. У нас была фора в несколько минут, купленная его сверхъестественной скоростью.       Эммет буквально вытолкнул меня в распахнутое окно на кухне в тот самый момент, когда на пороге щелкнул и повернулся ключ. Холодный утренний воздух ударил в лицо. Я приземлилась на сырую землю. Вампир уже был рядом, направляя меня к чахлым кустам у забора.       — Когда я дам знак, беги к машине, — его голос звучал уже позади меня, низко и четко. — Другого варианта у нас нет… Если ты не хочешь идти до Джексонвиля пешком, конечно же. Проедем столько, сколько сможем, не выезжая на основную трассу, а потом решим.       Я только кивнула, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Выхода не было. Мы были ворами, беглецами и, возможно, носителями бомбы замедленного действия у меня в утробе.       Глупые, доверчивые люди оставляли ключи зажигания в машине — стареньком коричневом «Фольксвагене-Жуке», припаркованном сбоку. Нам даже не пришлось возиться с проводами. Эммет втолкнул меня на пассажирское сиденье, и через секунду двигатель взревел с таким протестующим визгом, что, казалось, разбудит весь поселок. Я успела мельком увидеть, как в окне дома мелькнуло удивленное лицо женщины, но мы уже рванули с места, поднимая фонтан гравия.       Старый «Жук» не мог развить приличную скорость, но Эммет вдавливал педаль в пол, резко сворачивая с грунтовки на едва заметную лесную дорогу. Ветви хлестали по лобовому стеклу. Я вжалась в сиденье, цепляясь за потрескавшуюся пластмассу панели, и только когда мы отъехали на несколько миль в глубь леса, бешеный стук сердца в висках начал понемногу стихать. Чертовы Бонни и Клайд! Два монстра в старом автомобиле.       — Они вызовут полицию, — заметила я машинально, закусывая губу до крови.       — Наверное, уже вызвали, — отозвался Эммет, его взгляд был прикован к извивающейся среди деревьев дороге. Его руки на руле лежали расслабленно, но я видела, как каждое сухожилие на них напряжено.       — Ты прав, мы не можем вечно угонять машины и скитаться по стране, — сказала я ровным, отстраненным голосом. Я залезла с ногами на сиденье, обхватив колени руками, прижимаясь к ним лбом, понимая, что забыла пристегнуться. Да и какое теперь это имело значение? Мир плыл, кружился. Мысли, как рой злых ос, жужжали в голове: ребенок, Джеймс, полиция, голод, вечный бег… Становилось физически нехорошо, в глазах темнело.       Я подняла голову и посмотрела на профиль Эммета — неподвижный, словно высеченный из камня, принадлежащий миру, в котором мне не было места. И решение пришло само, горькое и единственно возможное.       — Тебе нужно уйти. Вернуться к Калленам.       Слова повисли в воздухе, холодные и окончательные, как приговор себе самой.       — Размечталась, — его фраза прозвучала ровно, без насмешки, как констатация факта. Эммет даже не повернул головы, продолжая смотреть на дорогу. — С твоей реакцией на опасности ты и дня не протянешь.       — Но… — слова возражения застряли у меня в горле.       Эммет перебил меня, не дав им вырваться:       — Думаешь, я сам не думал о твоих словах? — наконец он бросил на меня быстрый, тяжелый взгляд. — Сотню раз прикидывал в голове все возможные варианты, слишком быстро все получилось.       Значит, вот как. Он допускал эту возможность, но все равно был рядом. Мысль обожгла, но не принесла облегчения, лишь запутала все сильнее.       — Роуз все равно, чьего ребенка растить? Что вы задумали с ней?! — выпалила я, и голос мой задрожал от новой волны подозрений. — Я не верю даже самой себе. Тебе не кажется происходящее странным? Я благодарна, что ты спас меня от Виктории, но не обязательно было убегать со мной… Хватит играть в Бонни и Клайда! Я устала, Эммет!       Паника, словно цунами, снова накрыла с головы до пят, сдавила виски, затуманила зрение. В тот момент я металась между двумя безднами: страхом, что он уйдет, и ужасом, что он останется из-за какого-то своего, неведомого мне расчета.       Эммет резко, почти яростно, ударил по тормозам. Резина взвыла, старый «Фольксваген» крутануло на месте и резко бросило в мелкий кювет у обочины. Меня с силой швырнуло вперед. На этот раз я не удержалась и бровью с размаху стукнулась о твердую пластмассу торпеды. Острая боль вспыхнула где-то в голове. Шишка заживет быстро, моя регенерация работала, но из глаз посыпались искры, а следом, по глупой, детской привычке, хлынули слезы. Я снова разревелась, рыдая от боли, страха и беспомощного бешенства.       Эммет вышел, хлопнув дверцей. Я вытерла глаза и нос рукавом грязного свитера, стараясь лишний раз не показывать ему свое мокрое, жалкое лицо. Стоя у машины, мы молча сверлили друг друга взглядом. Я — отекшая, в пыли и слезах. Он — величественный, холодный и загадочный.       — Проваливай, Эммет! — я первая сорвалась, переходя на хриплый, срывающийся крик. Бессильная ярость требовала выхода. Хотелось что-нибудь сломать, запустить в эту каменную, самодовольную физиономию чем-нибудь тяжелым. Но вокруг был только лес, а в машине пусто. Мои метания, видимо, развлекли его. Эммет облокотился на помятый капот, скрестил руки на груди, и на его губах появилась та самая ироничная, снисходительная улыбка. Он молча наблюдал за моим спектаклем, как всегда. Бесплатный цирк. В роли клоуна — Изабелла Свон собственной персоной. И чего я так распыляюсь? Проклятые гормоны!       — Успокоилась? — наконец произнес вампир, и в его голосе прозвучал смех. — Буйная девочка… А раньше кроме «да» и «нет» сказать ничего не смела. Была бы ты нормальным вампиром, мы с тобой поборолись бы…       Я вспыхнула, словно спичка. Боль, стыд и злость слились в один яростный порыв.       — Очень жаль, что я не нормальный вампир, иначе бы давно надавала по твоей самовлюбленной заднице! — зашипела я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Что тут смешного? Просто уходи…       Он лишь пожал плечами, словно отмахиваясь от назойливой мошки. А затем, быстрым, небрежным движением, схватил меня за руку чуть выше локтя. Его хватка была не грубой, но стальной, словно тиски. Он притянул меня, легко взяв под другой локоть, и усадил на покатый, еще теплый капот машины, как тряпичную куклу. Я ахнула от неожиданности и беспомощно уставилась на него снизу вверх, мое рыдание на мгновение прервалось.       Мы уже проходили эти приступы. Панические атаки, истерики, когда страх и отчаяние сковывали сильнее любой цепи, и я начинала метаться, как раненая птица в клетке, биться о невидимые стены. И каждый раз в эти моменты я, к своему стыду, была бесконечно рада, что рядом именно Эммет. Не Эдвард с его паникой и попытками все контролировать, не Джеймс, который использовал бы мою слабость, чтобы еще крепче закрутить гайки. А Эммет. Его спокойная, почти бесстыдная ирония действовала как ушат ледяной воды. Его грубоватый позитив, как ни странно, передавался, заземляя мою истерику.       Сейчас меня все еще трясло мелкой дрожью, последействие злости и леденящей безысходности. Я знала, он чувствует, как под его пальцами, чуть сжимающими мою руку, пульсирует нервная дрожь. Что есть вершины безумия? Кажется, я достигла его пика, и теперь медленно скатываюсь вниз по наклонной.       Я перевела дух, ощущая, как бешеный пульс в висках начинает успокаиваться. Слезы высыхали на щеках, оставляя соленые, стягивающие дорожки.       Голова шла кругом, мерзким, тошнотворным вихрем. Сердце, казалось, не билось, а бешено колотилось о ребра, пытаясь вырваться из клетки грудной клетки. Холодные ладони физически не могли потеть, но кровь с бешеной силой прилила к голове, от чего мир окончательно поплыл, потеряв четкие границы. Осознание собственного безумия обрушилось на меня внезапно, как тяжелый груз. Самый тяжелый пациент — это тот, кто понимает, что обречен, и при этом ясно видит все трещины в стенах своей палаты.       Выхода не было. Я лишь цеплялась за ускользающие иллюзии, потому что в реальности не находилось ни одной зацепки, за которую можно было бы ухватиться. Я чувствовала себя опустошенной, как будто внутри меня ничего не осталось, только болезненная пустота. Существовала по инерции, гонимая по свету каким-то чужеродным импульсом. Зачем? Почему? Хотела свободы? Ее не существовало. Это был красивый, жестокий миф, развеянный в прах суровой реальностью. Я была уставшей душой в неустающем теле. Вечность, оказывается, была не для меня. Она была слишком тяжела.       — Эммет, уходи… — прошептала я хриплым, чужим голосом, почти не надеясь, что он услышит. — Брось меня. Из этой авантюры ничего не выйдет. Я уже… Я уже мертва. Просто еще двигаюсь.       — Белла!       Эммет ощутимо встряхнул меня за плечи, и мой взгляд наконец сфокусировался на его лице. В глазах, обычно насмешливых, горел холодный, стальной огонь.       — Выбить бы дурь из твоей пустой башки! Приди в себя! Я два месяца наблюдаю за этими качелями. Отпусти наконец всю эту хрень, которая гложет тебя изнутри, и просто живи. Потому что дорога на тот свет короткая, и ты на нее так и норовишь свернуть. Но теперь ты отвечаешь не только за себя!       — Я не могу… Прости меня, прости… Я просто не могу. — Я бессмысленно закачала головой, как заводная кукла, у которой сломали пружину.       — Можешь! — Его рык заставил меня вздрогнуть. — И сделаешь. Иначе, клянусь, запру тебя в самом глухом подвале на ближайшие семь месяцев! Ты понимаешь, Свон? — Он пригнулся, чтобы смотреть мне прямо в глаза. — Они сотворили с тобой нечто более ужасное, чем те уроды с Роуз. Она, по крайней мере, отыгралась, свернув им тощие шеи. А ты… Ты продолжаешь их дело. Ты горишь изнутри и уничтожаешь сама себя. Хватит!       Его слова резали, как тупое, зазубренное лезвие. Они впивались глубоко под кожу, туда, где, казалось, уже не осталось ничего живого. Моя душа, израненная и кровоточащая, металась в клетке измученного тела.       — Они? — Тихо, как эхо, повторила я.       — Ищейка. Мой благоверный братец. Все мы. — Он резко выпрямился, и его лицо исказила вспышка редкой, чистой ярости. — Я тоже! — Эммет с силой пнул колесо «Жука», но, видимо, перестарался. Раздался резкий хлопок, похожий на выстрел, и колесо мгновенно осело. Он пробил его насквозь. Эммет замер, ошеломленно глядя на результат своей вспышки гнева. В его внезапной человеческой неловкости было что-то удивительно трогательное.       В этот раз я потянулась к нему сама, как к единственному якорю в штормящем море собственного безумия. Он принял мой порыв, притянув меня ближе к себе. Одной ладонью Эммет гладил меня по голове, прижимая к своей холодной груди, а другой сжимал мою талию. Он что-то шептал, но я не различала смысла, лишь низкий гул его голоса, который действовал лучше любого успокоительного.       И тогда его губы, холодные, как мрамор, коснулись моего лба. Это было прикосновение, полное невероятной нежности, идущее вразрез с его грубой силой. Он задержал губы на долю секунды дольше, чем нужно, и когда отстранился, в мире снова появилась ось, вокруг которой можно было выстроить разрушенную вселенную заново.       — Прости, Беллс. Сорвался.       — Ты… убил наше единственное средство передвижения, — выдавила я, уткнувшись лицом в его куртку.       — В багажнике должна быть запаска… Я сейчас поменяю. — Он отпустил меня, но, прежде чем отойти, внимательно посмотрел в лицо. — Ты все еще хочешь в Джексонвиль?       — Не знаю… — Честно призналась я. — Куда угодно. Никуда.       — Надо позвонить Карлайлу, — сказал Эммет решительно, уже откручивая пробитое колесо с нечеловеческой скоростью. — Я спрошу про кровь. У него должны быть запасы и надежные источники. Нам это нужно.       Я отпрянула, как от удара током, чувствуя, как вернулся страх:       — Ты не можешь… Разве мы два месяца бегаем не от них?       — Мы бегаем, потому что за нами тянется шлейф как минимум из пяти уголовных дел. И потому что наша милая подружка Виктория все еще рыщет где-то рядом, — вампир с металлическим скрежетом поставил домкрат. — Я пару раз натыкался на ее след. Она хитра и умело уворачивается. Не делай из Калленов чудовищ, Белла. Карлайл и Эсме не желают тебе зла. Я… Я иногда звоню ему. Чтобы они не сходили с ума.       — Ты издеваешься?! — Паника, едва отступившая, хлынула обратно с новой силой. Он все это время поддерживал связь с семьей? Я жила в иллюзии полного разрыва, а он…       — Когда ты пустила себе пулю в лоб, я отнес тебя к Карлайлу, — жестко, без обиняков, бросил Эммет, выравнивая запаску. — Иначе тебя бы тут уже не стояло. Он спас тебя тогда от собственной глупости.       Я топнула ногой, чувствуя, как бессилие снова закипает во мне.       — Ты меня обманывал все это время!       — Беллс, детка, — Эммет вздохнул, закончив с колесом и вытирая руки. — Ты хотела держаться подальше от Калленов. Мы далеко от них. Я могу увезти тебя хоть на край света, если прикажешь, но сейчас нам нужна помощь. Мы больше не можем нарушать закон и мотаться на краденых тачках. Обещаю, ты не встретишься ни с кем из них против своей воли. Ни Роуз, ни Эдвард не подойдут к тебе близко. Я этого не допущу.       Мужчина снова обнял меня, на этот раз почти по-отечески крепко:       — Все образуется. Я все улажу. Но мне нужна страховка. На случай, если я сам не справлюсь. У меня нет медицинского образования, если тебе станет плохо… Я ничем не смогу помочь. Понимаешь? Ну же, выше нос! Найдем тихий городок подальше от Форкса, снимем дом… Никаких дешевых мотелей и чужих квартир. Никаких угнанных машин. Проживешь эти семь месяцев нормально. Спокойно.       Эммет, как всегда, был прав. Мои истерики стали чаще и более непредсказуемыми. Он возился со мной, как с капризным ребенком, который теряет связь с реальностью. Моя голова мирно лежала на его груди, где не стучало ничего. И вдруг меня осенило.       — Я знаю, куда хочу, — очень четко сказала я, отстраняясь и глядя ему прямо в лицо. — Мы возвращаемся в штат Вашингтон.       Он замер. Его расслабленная поза мгновенно сменилась настороженной. Вампир медленно покачал головой, и в его глазах я прочла не просто неодобрение, а тревогу, смешанную с догадкой. Он уже понял. Он знал, что моя идея придется ему не по вкусу. Более того, она ужаснет его. Потому что возвращение в Вашингтон означало только одно: не в Форкс или к Калленам. А туда, где все началось. Где все пошло под откос.