Вечность

В гримерку залетел радостный Сайкс. На столько, что входная дверь едва выдержала, а Бирсак оторвал пятую точку от табуретки. — Господи, напугал! Привет. — Расплылся Энди, отрываясь от кропотливого занятия — подтирания грима со щеки. — Собирайся. Мы едем в аэропорт. — Что? Куда? Ты с ума сошел? У меня тур! Опять шутишь? — Нет. До твоего следующего выступления четыре дня. Мы успеем. — Оливер всегда являлся неожиданно, но на столько внезапно — первый раз. — Даже если я бы и согласился, не смог. Мои вещи в гостинице. Отсюда я никуда не поеду! Что за глупость! — нахмурился Энди. — Поедешь, поедешь. — Юноша принялся выталкивать музыканта, попутно захватывая вещи, разбросанные по диванчику. — Оливер, я грим не смыл, с ребятами не попрощался! Что ты творишь! — Краду тебя. Так им и напишешь. Потом. — Что за?! — Продолжал возмущаться голубоглазый, принимая собственную одежду из рук приятеля. Как только оба оказались на улице, последний постарался упрятать Бирсака в машину, прямо возле входа. И они действительно поехали в аэропорт. Чему Энди удивился, несмотря на спонтанное предупреждение. Сайкс тщательно следил за тем, чтобы милая мордашка друга не выглядывала из-под козырька бейсболки и не снимала темные очки с наушниками. На просмотр экрана полетов разрешения получить не удалось. И пусть — так интереснее. Куда больше волновал вопрос: каким образом у визитера оказался загран Энди? В самолет сели без происшествий. И без пассажиров. Нет. Они конечно были, но через шторку в другом отделении. Не слышно. Оливер выкупил все места в бизнес классе? Энди стало не по себе от подобной мысли. Впервые Сайкс удумал не грандиозную попойку или миленькие посиделки дома, а это — непонятно что. Согласился. А как иначе. Если сказать нельзя, он покажет… *** Оливер был задумчивым. Слишком. Будто волновался за что-то. Будто не все планы зависели от него. Брюнет хотел спросить, но каждый раз в последний момент скатывался на формальности. Когда-то они могли делиться всем. Несколько месяцев назад отдалились. Не физически. Энди очень боялся потерять друга, что мотался за ним в разные страны все те годы с момента знакомства на вечеринке. Боялся и Оливер. Почти волшебным образом без намеков и подсказок он знал гостиницу, номер, машину, то, на какой части сцены Энди задержится более всего, чтобы всегда стоять напротив, выбрав путь пересекающихся дорог. На лайвах и фото с концертов часто замечали кудрявую макушку с протянутыми руками — к небу, к солнцу. Энди и думать не хотел, что когда-нибудь придется петь не Ему, а безликой толпе. Он так не мог. И не сможет. Весь его путь пройден с поддержкой, улыбкой и смелостью лучшего друга. Просто друга. Ему не стоит об этом думать. — Нам далеко? — именно нам. Энди так нравится слово. Спрашивает у закрывшего глаза попутчика, зная — тот не уснет. — Как можно дальше, — шепчет Оливер. Серьезен как никогда. — Не забудь про мой концерт. — «И не молчи. Хочу услышать голос.» — Помню. Ты должен мне верить. — Неожиданно грустно. «Куда девался тот сумасшедший настрой? Перегорел?» — Я верю. — Выдыхает. Энди, видя, как тяжелеет взгляд друга, добавляет. — У тебя проблемы? — наверное нужно по-другому. Однако зачем обходные маневры. — Нет, я… кое-чего боюсь. Но… тебе не стоит заморачиваться. — Обнадеживающе. — Более чем. Забудь. Прилетим и все будет хорошо. — Столько надежды. — Обещаешь?  — Зависит от тебя, — смягчается Оливер, облокачиваясь на зашторенный иллюминатор. *** Как отвезти человека в гостиницу, добившись его полной дезориентации? Спросите Сайкса — он знает. Козырек пониже, музыку погромче под ручку к машине, потом до дверей отеля. Не то чтобы Энди это сильно напрягало. Одно имя — Оливер. И он готов. Без вопросов. Привык. Ко всему, связанному с другом, удавалось привыкать очень быстро. Отвыкнуть стало настоящей проблемой. — Устал. — Как утверждение. Энди беззвучно кивает, укладывая одежду на спинку стула. Страну не угадать было сложно, но этого мало. Мало ему и Оливера, сидящего в паре метров на соседней кровати. Не нужны им отдельные номера и разные комнаты. Разного в них достаточно. — Хочу с тобой поговорить. — Завтра. Нужно выспаться.  — Я не о том, куда мы. О нас… — Энди покраснел. Поправить провод зарядки на тумбе показалось таким важным занятием. — Завтра. Прошу. Хорошо? — Энди почти расстроен. — Полежишь немного со мной? — «Что?!» — Мне так спокойнее. Последняя проверка. Незаслуженная. Стены рушатся, оставляя белые проемы, через которые так легко пройти бестелой душе. Под музыку надежды? Энди нерешительно присаживается, поправляет спальные шорты, ложится рядом. Они смотрели фильмы вместе и при большей близости, но сейчас другое. Взгляд прикован не к экрану. Мысли тем более. Тепло. Ему почти горячо рядом с Оливером. Хладнокровное отчаянно хочет заиметь собственную температуру или стать теплом другого. Не касаясь, но чувствуя. Не говоря, но слушая. И незримое видимо. И объятия мысленно. — Ты позволишь? — вопрос на пол пути к растрепанным волосам. Он позволит. Но… Первый шаг на битом стекле больнее. Страшно. Оторваться от берега и пойти по льду. Ком в горле не дает ответить. Тогда юноша сам принимает решение. Дотрагивается. Слепой котенок возле матери и то увереннее. Ладони поднимаются выше от шеи к затылку, задевая раскрасневшееся ухо. Мурашки. Взгляд в потолок одного, перед собой — другого. Энди — спящая красавица с открытыми глазами. Хрустальный гроб из мраморной кожи, цепи из оков приличий, пламенное сердце из тоски. Никогда он не думал о страхе. Тот пришел не предупредив. Бояться потерять ночь в половину не так страшно, как человека. Его теплые руки. Дыхание новорожденного — неуловимое. Стук сердца птицы — быстрый и беспомощный. Прикосновения ветра над землей. Сон без него не будет сном. Отныне. *** В привычном духе конспирации Энди отвели к вертолету. Шум лопастей не заглушить и рок концертом в голове. Оливер хорошо старается. Даже слишком. Брюнет не успевает жалеть о позволенном. Пока его касаются, вспоминать ночь нет надобности. — Не дашь посмотреть на вид? Я отсюда вижу, он замечательный, — улыбается Энди. Друг тут же проверяет, водя рукой перед плотной повязкой ткани. Парень слышит движения, расплываясь сильнее. «Я чувствую тебя, Оливер». — Позже. Нужно добраться до места и завершить одно давнее дело. — Мне подождать с закрытыми глазами? — Я беру тебя с собой. — О боже, я часть планов Оливера Сайкса. — Смотрю выспался. — Смеется друг, протягивая руки к повязке. Поправляет. «Ты позволил мне». Энди чувствует себя как при знакомстве с родителями — видимо, кротами. От данной мысли становится еще веселее. Бирсак отпускает нервные смешки. Былая взволнованность друга исчезла и передалась музыканту через ночь. Воздушно-капельным. Ничего кроме пальцев его не коснулось. Тела, но не души. Оливер придерживает за талию. Они выходят. Шум стихает. Бусинки холода пронизывают точно зимой. А ведь совсем скоро лето. Странное ощущение эйфории накатывает как буран. Энди покорно терпит. Только бы не остаться одному без ощущения чьей-то очень теплой руки. Вскоре от него все же отрываются, надевают куртку, застегивают. По звуку он понимает, друг делает тоже самое. Просил надеть штаны без дырок — заботился? Или повзрослел. И то, и то. Ветер буйствует в барабанных перепонках. Как-то сложно дышать. Не до обморока и головокружений. Ровно настолько, чтобы заметить.  — Осторожнее, здесь камни. — Предупреждает Оливер, ловя слепо протянутую руку.  — Веди. — «На край земли». Они правда на краю. Энди чувствует, как ходит по грани. Со вчерашнего вечера ходит, не спотыкается. Значит все правильно. Не было у Оливера никаких дел. Все его дела топали рядом, немного непривычно поднимая ноги из-за выступающих валунов. Все его мысли запредельно близки — кружат между ними, пересекаются, кричат. Дрожь. Кто из них позволил ей остаться? — Мы пришли. — О да! За полтора дня. — По-доброму роняет Энди. — Оно того стоит. Шатен поворачивает друга, медленно и аккуратно развязывает узлы на затылке, затихает. Энди открывает глаза с нетерпением ожидая, когда сможет разглядеть мир сквозь пелену темноты. И видит его. Мир. Таким, каков он был создан. Тысячи лет их точили дожди, подмывали реки, строили вулканы. Ветер обдувал со всех сторон, огни людей лишь изредка касались. Огромные гиганты. Возвышенное чудо. И ледяные шляпы в облаках. Укрытые плащом лесных массивов. Краски весенних цветов с картины — увидеть и умереть. Бесчисленные повороты белых рек, куда не окунались даже птицы. Должно быть долго рисовал их Бог. Уверовать не сложно. Стоя на краю вселенной. Имея за спиной еще одну. Туманные облака меж хребтами заставляют печаль уйти. Ей больше места нет, не в этом теле. Возносимая на небеса, прОлитая дождем, она не вернется. Воздуха становится меньше с каждой секундой. Он теряется. Горы забирают, высасывают, оставляя пустоту. Их плата. С черным сравнится только белое. С превосходством — пустота. Там, где незрима капля жизни, они найдут ей применение и смысл… Где каждый камень копит память и не продаст её чужому — есть счастье… Божественные и ничтожные. Способные вдохнуть ясный свет красоты. — Оливер? Как я могу… — слезы от счастья, дрожь от свободы. — Это совершенно не честно, но… я спрошу, ты — ответишь. — Энди кивает, не поворачивая головы. Сил оторваться нет. Его мечта. Две его мечты совсем рядом. Невозможно. И он разобьется в лепешку, и сделает все, что угодно, лишь бы все случилось именно так, как вторит пророческое сердце. — Я никогда не любил так сильно… или сейчас, или никогда, — шепотом. — Я хочу быть с тобой, Энди. Хочу оберегать тебя, укрывать от бед и прятать от глаз. Быть твоим целиком и полностью. Мы засели глубоко в пещере дружбы. Мне тесно. Я хочу выйти. Моей мечтой станут эти слова, произнесенные тобой. Дай мне знак, и я обещаю провести с тобой… вечность. — Оливер касается лица, стирая чужие слезы, проводит по губам. — Я бы умер за тебя. И без тебя умру. Поэтому и спрашиваю. — Опускается на колено. — Моя любовная печаль, пойдешь ли ты со мной?