Из жалости

«Здравствуйте, меня зовут Пак Чимин, и я болею…» Тяжёлый вздох где-то из угла, больше похожий на хрип, прерывает тишину в большом зале. Сокджин, что сидит немного левее от источника звука, явно даёт понять всем присутствующим: его это дерьмовое поведение Юнги достало в край, и он в шаге от срыва. Парень закатывает глаза и незаметно для себя подмечает красоту потолка, на которую ранее внимания совсем не обращал. Трое находящихся в комнате понимают неизбежность сегодняшнего скандала и начинают заметно волноваться. Кто-то покусывает пухлые губы, кто-то заламывает пальцы, а кто-то — Джин со своей пассивной агрессией. Если даже вечно терпеливый и бесконфликтный Ким не выдерживает такой нагнетающей обстановки, то тут уже не поможет ничего, кроме избиения виновного. Продолжения после вздоха не последовало, что оставило некую недосказанность и бесило ещё больше, чем сам Мин Юнги. — Что на этот раз тебе не нравится, Юнги? — измученно спрашивает Намджун у человека, которого уже около двух с половиной часов хочется задушить или выкинуть в окно. Мин вальяжно и легко откидывается на спинку кресла и вновь вздыхает так, будто вспомнил смерть любимого кота, с которым провел половину своего детства, бегая в колготках на три размера больше. Хотя нет, забудьте. Он вздохнул так, как будто сломался компьютер, или не сохранился важный бухгалтерский отчёт по работе. Рэпер же плевать хотел на всех живых существ, окружающих и периодически раздражающих его. По словам самих участников группы, живущих с ним под одной крышей около двух-трёх лет, этому парнише в его бессмысленной жизни больше важна техника, музыка, еда и Кумамон, а на разговоры, объятия и котов он плевать с двенадцатого этажа хотел. — Мало того, что мы сидим тут уже два часа и смотрим ебучие заявки, которые, походу, решили отправить только местные додики, так ещё и какой-то больной пытается вызвать к себе жалость, только для того, чтобы мы протащили его зад на это шоу Вечернего Урганта, — приложив руку ко лбу, также измученно, как и Намджун, отвечает Юнги. Он явно показывает свою раздражённость и головную боль. Всё, пиши пропало. — У меня жопа от этого полыхает сильнее, чем лесной пожар. — Юнги, будь добр: угомони свое место, которое постоянно должно терпеть твоё кресло, — подключается в разговор Хосок, которого тоже откровенно достало и поведение Юнги, и просмотр скучных заявок, и жизнь в целом. — Мы не меньше твоего хотим выкинуть этот ноутбук в окно, но ты, похоже, забываешь, что это наша работа. Поэтому окажи услугу — завались. Если будешь постоянно возникать, мы только дольше просидим здесь. Ответом красноречивому Хосоку служит жалкое небрежное фырканье сквозь зубы и полуулыбка хладнокровного маньяка, жестоко расправившегося с бабочкой во дворе. Юнги понимает, что сдерживаться с каждой секундой становится всё сложнее. Парень уже закрыл лицо большими ладонями, мечтая о второй паре рук, которая бы закрыла заодно и уши, потому что слушать этого паренька не то, чтобы скучно… Просто не хочется. Особенно после его «Я болен». Специально вызывает жалость. Хочется блевать. «Жалеть» — это точно не про Мин Юнги. Парень выкинул это слово из своего богатого лексикона ещё тогда, когда в жизни не было проблем, помимо пропуска новой серии мультика, или же каши, которая оказалась с комочками. В общем, достаточно давно. Просто Юнги презирал это чувство всей своей грязной душой и бессердечием. Потому что жалость он воспринимает как нечто губительное и отвратительное, мол: «Слушай, ты ничего из себя не стоишь, мне тебя жалко». И этот процесс гниения затрагивает сразу и ту, и другую сторону. Например, человек совершенно не старался, объективно — в конкурсе участвовали люди с лучшими вокальными данными, проигрыш заслуженный и оправданный, даже в Европейский суд не нужно обращаться, но другому человеку вдруг захотелось пожалеть псевдо-беднягу и сказать: «Да, ты выступил превосходно. Самый лучший на свете вокалист». Самый лучший на свете вокалист прекращает заниматься собой, думая, что конкурс нечестен. Опускает руки и полностью прекращает работать, считая, что его навыки развиты на уровне чёртого Иисуса. Вторая сторона тоже наносит урон своей светлой душе, так как зачастую чувство жалости приводит к тому, что люди порой поступают наперекор своим устоям и принципам. Прощают обиды, откровенно лицемерят в лицо, припудривая словами: «Ты такой хороший, не расстраивайся»; а потом втихую поливают тебя высококлассными помоями, выставляя их же родственником. Лицемеры — отвратительны. Жалость — отвратительна. Паренёк, что вызывает второе у первых, отвратителен. И все же затея с реалити-шоу действительно странная и непонятная, даже немного пугающая, изводящая нервы и испытывающая терпение всех ребят. Потому что кто захочет жить с четырнадцатью людьми под одной крышей, терпеть громкие разговоры и бесконечный поток голосований, вечные конфликты, которые бывают в каждом телевизионном шоу? Конечно же никто, тем более Юнги, который ещё в свои пятнадцать обвенчался с тишиной и спокойствием. И ему совсем не хочется нарушать союз, подаренный самим Богом.

***

— Здравствуйте, меня зовут Пак Чимин, и я болен… Да блять, я не хочу говорить это, Рики, — зарываясь в пшеничные волосы, с придыханием говорит парень в камеру, за которой сейчас стоит его подруга детства. Её ярко красные губы слишком сильно бросаются в глаза, и Пак переводит взгляд янтарных радужек на полочку, где стоит множество альбомов любимой певицы. — Лучше бы Ариану сейчас послушал, камон. — Хватит себя вести, как чертова истеричка, задолбал совсем, — с явным акцентом недовольно бурчит девушка, скрестив руки на груди. Сейчас Чимину резко захотелось бросить в американку, приехавшую в Пусан по обмену, чем-то очень тяжёлым, но любовь к жгучей мулатке поспешно останавливает парня. Или, может быть, его останавливает то, что девушка себя в обиду никогда не даст. Возможно, именно это. — Если ты и дальше будешь ныть, как двухгодовалый ребенок, я заберу свою камеру и пошлю тебя в Россию. И не надо закатывать глаза, Пак Чимин. Это твоя мать поставила такое условие, а не я. — Прости… — с искренней горечью в голосе отвечает Пак, устремляя взгляд в пол и больно заламывая пухлые пальчики в серебряных тонких кольцах, которые он так любил надевать, лишний раз подчеркивая нежность и милость своих, как их называл местный гопник, сосисочек. — Может ты просто вырежешь этот момент? А? Рики, ну пожалуйста. — Ага, конечно, — издевательски отвечает девушка. Она неторопливо машет головой из стороны в сторону, скептически оглядывает давнего друга, и, легко усмехаясь, недовольно закрывает глаза. — Чтобы твоя мать меня потом из института вырезала? Нет, спасибо, Чимин. Ты же знаешь, что тогда меня ждет в Америке. Чимин вздыхает с такой вселенской печалью, что и не снилась подросткам, которых постоянно всячески донимают взрослые с глупыми вопросами о половых партнерах. Парень моментально откидывается на диван, что укрыт сейчас тёплым махровым одеялом, пахнущим спелым сладким персиком и кислой ранней вишней. Прекрасный контраст. Захотелось кушать. — И долго ты собрался лежать в позе звезды? — раздраженно спрашивает девушка, присаживаясь рядом с Паком и нежно, довольно нетипично для неё, проводит миниатюрной ручкой по вьющимся волосам. — Слушай, я понимаю, что всё это пиздец грустно, но хватит быть соплёй. А ну-ка подними свой зад и сделай то, что нужно. Если это действительно последний шанс для участия в шоу, то, как бы ты ни придирался, его нужно использовать. — Ты права. И он, скрепя сердце, рассказывает о своей болезни. И он, скрепя сердце, слушает свою подругу. И он, уже не скрепя сердце, понимает, как сильно ненавидит собственную мать, что не верит в него никогда. Даже если жить осталось никчёмные пять лет.

***

— В нашем паблике уже две тысячи подписчиков, да мы просто боги обсера, Джуон, — озаряя светлой квадратной улыбкой такую темную и холодную комнату странного друга, прыгает парень вокруг журнального столика, крепко держа недавно купленный телефон в руках. Наконец-то запыхавшись, он садится на пол, дабы продемонстрировать свою небольшую победу Джуону. — Я делаю это чисто по фану, но ты, видимо, на полном серьёзе, — устало бормочет собеседник и трёт переносицу, щурясь от яркого света экрана телефона. — Тэхен, задумайся, кем ты становишься изо дня в день. — Изо дня в день я становлюсь истинным хейтером Чон Чонгука, а ты? Ты осуждаешь меня, да? Ну мне поебать, осуждай. Главное: не подавай в суд по делам баклажанов, такого предательства я не переживу. Тэхен и сам не заметил, как действительно стал следить за каждым шагом восходящей звезды с целью поиздеваться в паблике, созданном ещё год назад. Каждое утро не обходится без чашки крепкого кофе с молоком, булочки с черничным повидлом и обновления самого лучшего на свете паблика самого худшего на свете человека. По крайней мере, так Тэхен считал всей душой. Потому что как ещё можно относиться к человеку, которому в группе достается всё самое лучшее и прекрасное? Достается больше всего партий и выгодных строчек песен, после которых в ответ поют сами фанаты. Достается больше всего внимания и криков тех самых фанатов. Чон Чонгук самый красивый и самый молодой в популярной группе. Обычно именно на него направлены все взгляды девочек лет одиннадцати. Тэхен даже как-то сидел в своём старом кресле и думал: сколько раз за день Чонгук слышит детское «Оппа»? И даже при всех прелестях, что преподносит для него жизнь, этот придурок смеет постоянно ходить с каменным лицом, словно его в детстве девочка избила и ему до сих пор стыдно. Часто Тэхену хочется простого человеческого выйти на сцену и знатно уебать Чон Чонгуку за его вечно недовольное личико ангела. Нет, он правда был красивым. Конечно не таким, как солнечный Чон Хосок, от которого Тэхен без ума с самого начала своего фанатского пути, но все равно было в Чонгуке что-то притягательное, что-то, что помогало Тэхену хоть немного понимать восторженных девочек. Но вот Чон Хосок запал в его сердце ещё с момента дебюта группы, потому что Хоби работает за себя, за маму, папу и, похоже, сестру. Убивается днями и ночами в своём танцевальном зале, оттачивая всё до последней детали и удовлетворения. Задыхается от бешеного темпа жизни, срывает голос, практикуя вокал, но получает с каждым днём всё меньше партий и отдачи фанатов на концертах, фан-встречах. Да даже чёртовы фотографии набирают меньше всего лайков. Даже при этом он всегда улыбается настолько ярко, как будто его поцеловала Мадонна в молодости. Улыбается, давая надежду многочисленным фанатам, в том числе и Ким Тэхену, который прыгать на облаках готов, видя эти прекрасные ямочки и поднявшиеся вверх уголки губ. Готов летать, как дальняя птица, замечая искрящийся и блестящий взгляд, вызывающий порой даже какое-то головокружение и усталость. — Я не осуждаю, но ты не думаешь, что перегибаешь? Шутки про смерть, депрессию и апатию? Ты его даже не знаешь, как человека, чтобы писать такое, — явно осуждающе говорит друг, глядя с укором. С лица Тэхена резко сползает его необычная улыбка. — Перегибаю? А ты святошей заделался, что ли? Перегибать я буду, когда попаду на шоу, — моментально встав, едко, с нотками предательства, бросает Тэхен лучшему другу. Он оглядывает его сверху вниз и выдавливает из себя липовую, совсем не искреннюю, улыбку. — Стоп. Ты совсем ебанулся? Какое тебе шоу? Может ещё отравить его хочешь, дебила кусок? — Спасибо, что подкинул идею. Обязательно так и сделаю, — улыбаясь глазами, отвечает Ким. Он подходит к портрету Хосока, что висит на его стене все те годы с момента дебюта группы. Тэхен невесомо проводит рукой по щеке любимого, нежно закрыв глаза. — Я ведь на все готов ради тебя, солнышко. Именно ты каждый день заставляешь меня просыпаться по утрам и жить, улыбаясь. — То есть, просыпаться по утрам тебя заставляет не твой паблик, где ты выставляешь Чонгука зазнавшимся куском дерьма? — Ну, и это тоже, бесспорно, — поворачиваясь к другу, все также улыбчиво отвечает Тэхен, сверкая дьявольскими огоньками со смесью безумия и отрешенности.

***

— Долго ещё будешь тут сидеть? — холодно с ходу интересуется Чонгук, садясь рядом с Хосоком, смотрящим вдаль на бескрайнее море. Обычно в каждом человеке оно вызывает чувство спокойствия и гармонии, но сейчас что-то рвётся внутри, сжигая до нуля всё умиротворение. Потому что Хосок-хёну — его любимому хёну — очень плохо, и он не знает как отгородить его от всех душевных переживай, терзающих его горячее и доброе сердце. Чонгук ничего лучше не придумывает, чем просто приобнять грустного парня и нежно, едва касаясь пальцами, погладить по темным волосам, иногда зарываясь в них и невесомо проводя носом. От Хосока, кажется, даже уже пахнет апатией и грустью от всего происходящего. Впрочем, погода сегодня решила составить ему компанию. Чонгук чувствует, как его черные волосы треплет холодный ветер, как тело покрывается стаей мурашек, как хочется спрятаться в своем теплом уютном коконе и не выходить никуда. И как его хёну не холодно? — Что со мной будет, если его возьмут? — сломлено спрашивает Хосок, не отрывая взгляд от волнующегося сегодня моря, волны которого неистово бьют по ногам острыми лезвиями. — Ты сможешь это пережить, ты сильный человек, — серьезно отвечает Чонгук, укладывая голову на плечо Хоби, закрывает глаза и слушает нездоровый шум воды. — Может быть, пойдем? Сегодня неспокойно. — Чонгуки, я не сильный. Сильный человек не будет сидеть на таблетках и бежать от правды. Он покажет свою истинную сущность, не прикрываясь маской, как обычно делает твой хён. — Ты сильный, потому что ради наших парней скрываешь всё, что с тобой происходит. Не скажу, что это хорошо, но на кону репутация группы, и ты это осознаешь. — Я не знаю, как переживу это шоу, — тихонько, с нотками грусти, смеётся Хосок, в своей обычной манере прикрывая рот ладошкой. — Мы все в душе не ебём, как вытерпеть этих пришибленных.